ты умрешь молодым.

- А сам-то ты живой, Кащей? - Аля беззастенчиво тычет указательным пальцем в его крепкую грудь; закатанные рукава черной рубашки и въевшийся намертво никотин, прилипший к гортани - его гребанный теизм (принимай или уебывай). Он цацкаться никогда не будет, как и выражения помягче выбирать, потому что с улицы, потому что по понятиям. - В моём царстве мы все уже одной ногой в могиле, - выдавливает из себя улыбку, но больше скалится. - Такая вот хуйня, Алеч-ка. Хриплый смех и внимательный взгляд в её сторону: ютится голая в шубе на мёрзлом подоконнике его кухни, колечки дымные в воздух выпускает, изящно стряхивая пепел. Манерная, блять. Фальшивая до банальности. Его. - Ты ж никогда правильной пай-девочкой не была, раз водишься с псами из подворотни, - Кащей любит говорить аллегориями и намеками, играя голосом и тембром; вмиг становится серьезным, в упор смотрит в её полуприкрытые глаза. - Поэтому под цербера и пошла, - почти что в лоб говорит и плевать на все последствия. Они давно как две полярности, не существующие друг без друга. Кащей голоден ей до съезжающего разума и сбитых костяшек в кровь; всегда мало. Але же хочется сорвать глотку в раскуроченном смехе; искажается, отталкиваясь от стен. Безбашенная смелость и азарт плещутся в волчье-голодных глазах; лучше не смотреть в его чернильные бездны - загрызет живьем. Кащеевская сигарета из помятой пачки тлеет меж её тонких пальцев, смоляной табачный прах рассыпается по пепельнице: сидят друг напротив друга в его маленькой кухне. Взгляд Али цепляется за нехеровую ссадину чуть выше брови: Костя искусственно ухмыляется, тянет губы привычно, как автоматическая реакция на любую хуйню (пацаны не плачут от ударов). Едва ли они разной породы, оскалы и обида на несправедливую жизнь - общие (ломают, кидают, но они встают). - Ну дерьмо же конкретное, - кивает на сигареты, заправляя прядь темных волос за ухо. - Когда мы брезговать стали, боярыня? - Кащей язвит, подходит ближе, гладя Алю по обнаженному плечу. - Черт, точно. Забыл что ты Желтухина до мозга костей. Кащей смотрит на неё, как на проблему, которую хочется решить одним точным движением — грубо, без сожалений, без всей этой грёбаной тянучки. — Ты много себе позволяешь, — голос у него ровный, но в глубине уже закипает. Аля всё так же сидит на подоконнике, нагло курит его сигареты, делает вид, будто этот разговор её вообще не касается. — А ты нет? — приподнимает бровь, лениво выпуская дым ему почти в лицо. — Всё так же строишь из себя царя подворотен? Или всё-таки признаешь, что внутри тебя уже давно пусто? Кащей сжимает зубы. Эта сучка точно знает, куда давить. Он наклоняется к ней, нависает, так что теперь между ними воздух пропитан никотином, её парфюмом и общим затхлым желанием. — Тебе, блять, заняться нечем, кроме как ковыряться у меня в голове? — спрашивает он тихо, но с таким оттенком, что она замирает. — Кто-то же должен, — бросает Аля, но голос чуть дрожит. Кащей усмехается. Видит, что её эта игра заводит, видит, как взгляд цепляется за его губы, как грудь поднимается чуть быстрее, чем должна. — Не сделаешь ты меня слабым, Аля. Хоть тресни. — Я и не пыталась, — криво усмехается она. — Да ты вообще ни хуя не пыталась, — он срывает у неё сигарету с губ, тушит в пепельнице и хватает её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Только и умеешь убегать. Аля молчит, но её глаза плещутся злостью. Кащей чувствует, что она тает, как порошок на ложке — быстро, грязно, без шансов вернуть. — Угадай что? — Кащей наклоняется ещё ближе, так что её дыхание срывается. — Мне тоже, нахер, похуй на тебя. И целует. Грубее, чем должен. Голодно, как умирающий по воде. Без мягкости, без шансов на отступление. Вжимает её в этот холодный подоконник, тянет за волосы, глухо рычит, когда Аля вцепляется в его плечи. Желтухина сначала дерзко сопротивляется, но быстро сдаётся — растворяется в этом поцелуе, в его жёсткости, в том, как он держит её так, будто не отпустит уже никогда. Кащей срывается, как натянутый трос, который наконец-то лопнул. Всё это время — вся эта сраная игра в «мне похуй» — была не больше, чем предлог, чтобы держать руки при себе. Но теперь, когда её губы отвечают ему так же жадно, когда она выгибается, будто сама себя предлагает, он больше не видит смысла в притворстве. Аля дышит прерывисто, цепляется за него так, будто без этого воздуха не хватит. Кащей толкает её в сторону стола, скребёт пальцами по бедру, вырывает вздох, который слышится как стон. — Думаешь, ты тут рулить будешь? — его голос осипший, напряжённый, будто он на волоске. Аля смеётся — дерзко, сквозь сбитое дыхание. — А ты попробуй, Кащей. Он не собирается пробовать. Он сделает. В её зрачках пляшут его татуировки из звезд; сбылась мечта идиотки. Кащей тянет время — медленно, выверенно, как паук, который уже заплёл свою добычу в паутину, но ещё не торопится её жрать. У него есть терпение. Есть азарт. Порочно-алчное чувство собственничества. Пальцы гладят кожу на её спине — чуть грубее, чем надо, нарочно. Спускаются ниже. Аля вздрагивает, выгибается, но не отстраняется, наоборот — прижимается плотнее. — Что, Алечка, не терпится? — Кащей усмехается, губами скользя по её шее, ловит губами пульсирующую точку под ухом, зажимает между зубов. Она резко вдыхает, ногтями вцепляется в его плечи, но молчит. Не сдаётся. Метки свои на нем оставляет. Пачкает. — Молчи-молчи, — шепчет он, скользя ладонями ниже, — всё равно тебя пробьёт. Аля дрожит, но держит взгляд. В этом взгляде вызов. Кащею нравится этот огонь — нравится ломать, проверять, сколько продержится, когда его пальцы подбираются к самому горячему. — Блять, — выдыхает она, когда он, наконец, находит нужное место, ласкает, дразнит, но не даёт того, чего она жаждет. — Говори, — его голос сиплый, наполненный жаром. — Хочешь? Она кусает губу, но в её глазах уже плещется лихорадка. — Да, — едва слышно. — Громче. — Да, сука, да! Кащей срывается, хватает её крепче, на мгновение впивается зубами в её плечо. Она ахает, но ему плевать — он сейчас возьмёт её всю, без остатка. Рывком подаётся вперёд, входит в неё резко, до конца. Аля запрокидывает голову, стонет так, что у Кащея срывает крышу. Его движения рваные, грубые, будто он не трахает, а дерёт, доказывает что-то и себе, и ей. Вцепляется в её талию, вжимается в неё так, что кости хрустят. Аля с каждым толчком всё громче, всё срывается на крики, на шёпот его имени. — Кащей… Костя… Он слышит, но не смягчается. Ему мало. — Сука, — вырывается у него, когда она сжимается вокруг него, горячая, тесная, сведённая до дрожи. Она кончает первой — стонет, выгибается, а он следом, глубоко, стиснув зубы, с хриплым выдохом. Замирает, опустив голову ей на плечо. Аля ещё тяжело дышит, пальцы слабо сжимают его волосы на затылке. Кащей знает: завтра она опять будет смотреть на него исподлобья, с тем самым вызовом, игрой, которая сводит его с ума. Но сегодня… Сегодня она его.