Глава 16: Когда истина вскрывается

      Кендес слышала каждое слово, произнесённое Хайнцем. Слышала, как его голос ломался на вдохе, как фразы обрывались там, где слёзы брали верх: он не пытался удерживать маску и говорил правду. Не ту, что можно было бы красиво объяснить или оправдать, а которая рвалась наружу вместе с болью и раскаянием. Хайнц ни разу не оправдывался, не снимал с себя ответственность. Когда он прошептал, что хочет для неё счастья даже ценой собственного отсутствия и признался, что её чувства всё это время были взаимны, внутри всё болезненно дрогнуло.       «…И я ненавижу себя за то, что произошло… потому что я оказался злодеем для той…для той, кого люблю».       Его забота, присутствие и тёплые взгляды были настоящими. Хайнц действительно любил её, не требуя ничего взамен. Но это не приносило должного облегчения.       Кендес долго сидела у двери, прижав ладони к лицу, и пыталась понять: что из её жизни настоящее, а что являлось иллюзией, в которую она верила все эти годы.       В её памяти всплывали бессонные ночи, полные боли и страданий. До этого кошмара её первым порывом было прервать беременность, но об этом узнала мать и строго-настрого запретила, аргументируя проблемами с зачатием в будущем. Кендес вспоминала тот миг, когда впервые взяла на руки крошечное чудо и прижала его к груди, убаюкивая своим сердцем.       Теперь, когда истина вскрылась, Кендес возненавидела Хайнца всей болью прожитых лет. Но самым жестоким оказалось то, что ненависть не могла быть полноценной. Она рассыпалась, оставляя между осколками чувство, от которого её мутило сильнее, чем от самой правды. Потому что вместе с этой истиной она услышала признание. И любить этого мужчину теперь было больнее, чем ненавидеть.       Кендес громко выкрикнула ругательство, поднимаясь с места и подходя к столу. Рука дёрнулась раньше, чем мысль успела догнать движение. Ваза со свистом устремилась в стену. Звон разбитого стекла прорезал тишину, подобно крику. Вода хлынула на пол, растекаясь между осколками. Белые цветы осыпались, прижимаясь к холодному полу. Кендес замерла, тяжело дыша. Ярость ушла так же резко, как и пришла, оставив после себя пустоту. Она медленно опустилась на край дивана, не прекращая чувствовать гулкий пульс в висках. Кендес провела ладонями по лицу, пытаясь собраться с силами, и вдруг подняла взгляд на часы.       — Чёрт… — она резко вскочила с места. — Ричи!       Материнский автопилот включился мгновенно. Сумка, ключи, телефон. Она даже не посмотрела на осколки на полу, будто боялась, что если задержит взгляд, снова развалится. Когда Кендес выскочила из дома, то до неё только тогда дошло, что обернула вокруг шеи шарф, связанный Хайнцем. Возвращаться и брать другой не было времени, и она махнула рукой.       Дорога до садика и обратно прошла в тумане. Только когда Ричи крепко сжал её ладонь, Кендес попыталась себя успокоить: жизнь идёт своим чередом. Ричи первым прошёл в гостиную и тут же замер. Он глядел на осколки и цветы, лежащих в воде.       — Мамочка… — он обернулся к ней. — Что тут случилось?       Кендес прислонила ладонь к лицу, мысленно ругая себя за оставленную улику.       — Наверное, это сквозняк, — соврала она.       Сын очень знакомо нахмурился и подошёл ближе, разглядывая фрезии.       Как же Кендес раньше не замечала, насколько сильно он был похож на Хайнца?       — Но… — медленно произнёс Ричи. — Цветочков утром не было.       Утром не было не только цветов, но и понимания с каким человеком связалась девушка. Она опустилась на корточки рядом с сыном и притянула его к себе, прижимая к груди чуть крепче, чем обычно.       — Иди, а то порежешься, — ответила она. — Помой руки после улицы, а я всё уберу.       Ричи уткнулся ей в плечо, но всё равно добавил:       — Мне жалко цветочки. Такие красивые, но их кто-то сорвал. А теперь они лежат на полу с разбитой вазой.       Кендес была похожей на эти цветы, не сорванными сознательно и не уничтоженными из жестокости, а вырванными из земли чьей-то, не ведающей последствий рукой, в момент, когда её жизнь свернула в сторону, где больше не было права выбора. Она как безвольное растение, лишённое корней, времени и объяснений.       — Да, — прошептала она. — Мне тоже жаль.

***

      Порой боль не кричит, а расходится в разные стороны, оставляя после себя тишину, в которой невозможно ни спрятаться, ни дышать. В это же самое время тишина поселилась и в пентхаусе доктора Дуфеншмирца. Хайнц сидел в гостиной, не включая свет, и смотрел в одну точку. Пальто он так и не снял, просто опустившись на край дивана. В ушах всё ещё стояли её рыдания. Он машинально потёр лоб, затем виски, как делал всегда, когда продумывал схемы. Но сейчас не было ни плана, ни инатора, который можно было бы разобрать по деталям и исправить. Хайнц собственными руками разрушил жизнь возлюбленной, а теперь вынужден сидеть среди обломков, не имея права даже убрать их.       Хайнц закрыл глаза. Перед ним снова и снова вставало одно и то же: лицо Кендес, когда она смотрела на результаты теста, и ненависть вперемешку с болью, которую он слишком хорошо знал по себе. Пустота в душе человека, у которого внезапно отняли прошлое и лишили будущего одновременно.       — Ты всё сделал правильно, Хайнц, — пробормотал он себе под нос. — Ты не имел права молчать…       Хайнц подумал о мальчике, который тянулся к нему и мечтал быть его сыном, не подозревая, что это было истиной с самого его рождения. Мысль о том, что он только что лишился права видеть их обоих, разрывала сердце. Хайнц медленно наклонился вперёд и упёрся локтями в колени, сцепив пальцы в замок так сильно, что суставы побелели.       Раздавшийся звонок в дверь прозвучал слишком резко. Хайнц вздрогнул, не сразу сообразив, что нужно открыть дверь. Несколько секунд он просто сидел, глядя в сторону прихожей, прежде чем поднялся на ноги.       — Если это ещё один удар для меня, — пробормотал он, — то давай, создатель, не стесняйся.       Хайнц открыл дверь и, увидев свою дочь, вымученно улыбнулся, чтобы скрыть отпечаток боли на лице.       — Привет, пап!       — Привет, милая! Как твои дела?       — У меня всё хорошо. Потихоньку готовимся к свадьбе с Монти. А ты как?       Его взгляд на секунду потерял фокус, ускользнув мимо Ванессы.        — Па-а-ап? — насторожилась она, — Ты в порядке?       Хайнц мотнул головой и снова посмотрел на дочь. Он уже открыл рот, собираясь автоматически отшутиться, сказать что-нибудь привычно-неловкое, но слова не приходили на ум. Вместо этого он просто сделал шаг в сторону, позволяя ей войти.       — Не совсем, — всё же признался он.       Ванесса прошла в гостиную, остановилась и огляделась, пытаясь понять, что случилось. Её отец принимал близко к сердцу неудавшиеся конструкции, несмотря на то, что сам мог по привычке установить кнопку самоуничтожения.       — Ты выглядишь так, — осторожно сказала она, — будто очередной инатор взорвался.       — Можно и так сказать, — слабо усмехнулся он. — И, поверь, на сей раз это самый разрушительный взрыв из всех, что я устраивал.       Он опустился на диван, и Ванесса, поколебавшись секунду, села рядом. Она долго смотрела на отца, прежде чем снова заговорить.       — Пап… — она осторожно коснулась его плеча. — Ты можешь рассказать мне, что произошло? Или… это из тех случаев, где мне нужно просто побыть рядом?       — Это случай, когда я снова оказался идиотом, — шумно вздохнул он. — Но на этот раз я разрушил не только себя.       Он опустил взгляд на свои сцепленные руки.       — Я разрушил жизнь одного… человека. Причём задолго до того, как мы познакомились.       — И кто же это? — напрягалась дочь.       — Твоя подружка Кендес.       Хайнц ожидал удивления, вопросов или возмущения, но Ванесса терпеливо ждала рассказа.       — Это из-за меня родился мальчик, — признался он.       — Я почему-то догадывалась об этом, — медленно выдохнула Ванесса.       — Что? — ошарашенный Хайнц поднял на неё глаза.       — У меня была такая мысль, но я старалась не цепляться за неё. К тому же, у тебя постоянно происходит что-то необычное в жизни, — уточнила она. — Помню, как-то ты показывал фотографии из своего детства. Ричи буквально твоя копия. Эти глаза, нос… А его взгляд и манера хмуриться, когда он думает. И ты всегда с ним был другим, будто понимал на подсознательном уровне, что он родной.       Она умолкла, а потом тише добавила:       — Знаешь, я опасалась задавать вопросы, потому что зачастую ответы на них куда страшнее. Поэтому, наверное, не хочу знать, как именно это произошло… Кендес знает правду?       — Да, я только что вернулся от неё… Приехал и разрушил всё, что между нами только начинало складываться, — выдохнул он. — Только не говори, что ты и это начала замечать.       — И что она? — осторожно спросила Ванесса, стараясь не подтверждать замечание.       — Вначале не хотела в это верить, а затем выгнала меня и, мы… кхм… она. Она долго плакала.       — Ты ведь понимаешь, — сказала дочь после небольшой паузы, — что она не ненавидит тебя так, как ты думаешь?       Хайнц горько усмехнулся.       — Поверь, Ванесса, я прекрасно знаю, как выглядит ненависть. И… я себя тоже ненавижу.       — Нет, — мягко перебила она. — Это не ненависть, а боль.       Ванесса наклонилась вперёд, сцепив пальцы.       — Ты боишься, что потеряешь их, да?       — Я уже их потерял… И, возможно, навсегда.       Некоторое время они молча сидели, где каждый думал о своём. Ванесса повернулась к отцу и положила руку ему на плечо.       — Пап, послушай. Если бы ты действительно был тем монстром, которым себя считаешь, ты бы не сидел здесь и страдал об случившемся. И уж, тем более, не поехал к Кендес с витиеватыми объяснениями. А ты это сделал и был готов принять любой исход. Это делает тебя честным по отношению к ней… Я тебя хорошо знаю, ты бы никогда не причинил вред умышленно.       Хайнц молчал, пока в голове печальные мысли пускали корни и сплетали рассудок.       — Я не имею права просить второго шанса, — сказал он наконец. — Но если вдруг… если вдруг Кендес позволит мне остаться в их жизни хотя бы издалека… я сделаю всё возможное, чтобы уберечь их от боли.       — Тогда сделай самое сложное из всего, что ты когда-либо делал.       — Что именно? — тихо спросил он.       Ванесса посмотрела на него серьёзно.       — Просто дай ей время всё обдумать. Ты сделал всё, что нужно.

***

      Недели сменяли друг друга так незаметно, что Кендес не успела опомниться, как пролетело время. Она жила в автоматическом режиме: ранние подъемы, последние месяцы детского сада и за ним подготовка к школе, домашняя рутина и безуспешные поиски работы. За это время Кендес побывала на множестве собеседований. Кто-то из работодателей вежливо отказывал, обещая перезвонить. Другие же поведали об условиях работы, которые девушке были не по душе.       День рождения незаметно подкрался к Ричарду. Кендес испекла торт, украсила их дом шариками и пригласила своих родителей, чтобы провести праздник в семейном кругу.       — Какой ты большой мальчик! — с улыбкой протянул Лоренс, присаживаясь рядом с внуком. — В этом году уже в школу пойдешь, да?       — Да, дедуля! — с гордостью подтвердил Ричи. — Мама сказала, что когда мне исполнится семь, я пойду в первый класс!       — Наверное, тебе не терпится учиться? — поинтересовалась Линда, погладив мальчика по волосам.       — Очень! — оживлённо отозвался он. — Я хочу на робототехнику! Буду собирать настоящих роботов!       — Милая, — с добродушной улыбкой обратился Лоренс к Кендес, — он у тебя так тянется к инженерии! Наверное, берёт пример с твоих братьев!       Кендес слабо улыбнулась и почти машинально кивнула, не находя слов в ответ. Потому что знала, кто на самом деле служил примером для сына.       Вскоре Финес и Ферб позвонили по видеосвязи и поздравили своего племянника, сообщив о скорых подарках по почте. И хоть Ричи старался улыбаться, радоваться полученным подаркам и вниманию — Кендес знала своего сына слишком хорошо, чтобы не замечать, как время от времени его взгляд скользил в сторону прихожей. Он с робкой надеждой ждал, что в дверь вот-вот позвонят. И это ожидание тянулось с январских дней.       В дверь по-прежнему не звонили.       К вечеру шарики, казалось, начали сдуваться вместе с праздником: Лоренс и Линда обняли внука на прощание, прежде чем уйти.       — Мамочка, — тихо прошептал Ричи в какой-то момент, наклонившись к ней, когда она присела на диван рядом, — а дядя Хайнц приедет?       — Котёнок, — она замерла на долю секунды, прежде чем ответить, — у него не получится… Он… очень занят… Мне жаль…       Мальчик грустно выдохнул и опустил плечи. Кендес видела, как её сын грустил из-за того, что Хайнц больше не появлялся в их жизни, и ненавидела себя ещё больше.       Хайнцу и её самой было понятно, что дальнейшее решение оставалось за ней. А значит, пытаться бесцеремонно лезть к ним снова было бы некрасиво со стороны Дуфеншмирца. Хайнц не навязывал себя, да и никогда бы не стал. Он не из тех мужчин, кто нагло ломится в закрытые двери, где ему не рады. Он тактично отступил, потому что так будет правильнее. Когда, и если, Кендес будет готова к общению с ним, обязательно даст ему знать.       Кендес смотрела на Ричи, зная, что собственными руками вычеркнула Хайнца из их жизни. Она сама сделала выбор за них и теперь видела последствия. Хайнц был одним из немногих, кто вошёл в их жизнь и оставался не из чувства долга, по родству или из-за необходимости. Он был рядом, потому что хотел. Потому что забота для него была естественной, а не обязанностью. Даже собственная мать Кендес, которая помогала по первости, перестала вовлекаться в дело.       Резкий звонок в дверь заставил вздрогнуть Ричи, его глаза вспыхнули от надежды.       — Это дядя Хайнц! — радостно воскликнул он, вскакивая с места.       Кендес медленно поднялась и пошла за сыном, заранее понимая, что сейчас случится какое-то чудо или очередной удар для них. Когда они открыли дверь, улыбка с лица мальчика испарилась, как лужица в солнечный день. На пороге стоял курьер с коробкой в руках.       — Доставка для Кендес Флинн. Получите и распишитесь, пожалуйста.       Она растерянно кивнула, расписалась за доставку и взяла коробку. Курьер пожелал хорошего вечера и ушёл. Кендес поставила посылку на кофейный столик. Она развернула защитную плёнку, и пальцы невольно дрогнули. На картоне чёрным маркером было торопливо написано, будто отправитель боялся передумать: «Для Рихарда». Кендес помогла избавиться от скотча и не лишила сына удовольствия самостоятельно взять предмет из коробки и развернуть упаковочную бумагу. Внутри оказался именно тот конструктор, о котором мальчик когда-то прожжужал все уши Хайнцу. Ричи подпрыгнул от восторга и захлопал в ладоши.       — О боже! Мамочка! Это тот самый конструктор, о котором я мечтал!       Под упаковкой конструктора лежала небольшая открытка. Мальчик взял её и прочитал вслух, чуть запинаясь:

      

      Рихард!

      С днём рождения, солнышко! Ты так быстро растёшь, что я не перестаю удивляться. Дети так быстро становятся взрослыми, это меня радует и одновременно пугает. Ты такой умный и любознательный мальчик, что порой я смотрю на тебя и вижу себя в детстве — такого же, но более счастливого и защищённого. И я клянусь, хочу делать всё, чтобы так и оставалось. Я восхищаюсь, как ты увлекаешься любимым делом и помню, с каким интересом ты наблюдал за моей работой в лаборатории и просил поучаствовать. Мне никто не говорил, что это здорово. А я скажу тебе: это, правда, здорово. Я очень горжусь тобой.

      Пожалуйста, не торопись становиться взрослым. Всему своё время. Делай то, что тебе нравится, задавай вопросы (даже глупые) — это полезно для твоего кругозора. И не бойся казаться странным. Странные люди часто придумывают лучшие вещи. Поверь человеку с большим опытом.

      Прости меня, что не смог поздравить и вручить подарок лично. Правда, я очень этого хотел. Просто сейчас есть причины, которые… сложно объяснить. Но это не значит, что я не думаю о тебе. Я очень скучаю.

      С любовью,       Твой Хайнц.       P.S. Если какая-то деталь не подойдёт — не сдавайся! Иногда стоит просто посмотреть на ситуацию под другим углом.              Когда Ричи дочитал, его глаза заблестели, и он крепко прижал письмо к груди, зажмурившись.       — Мам… — с дрожащим голосом выдохнул он. — Если дядя Хайнц скучает по мне, почему же не приехал?       Кендес почувствовала, как невидимая проволока стянула ей горло. В эту секунду снова хотелось соврать, чтобы не делать больно. Но письмо было таким тёплым и искренним, что ложь показалась бы кощунством. Ричи тыльной стороной ладони вытер щёку и всё же поднял взгляд на мать.       — Я сделал что-то не так?       — Нет-нет, милый! — поспешно ответила Кендес, притянув сына к себе и поцеловав в макушку. — Ты ни в чём не виноват. Слышишь?       Мальчик уткнулся носом ей в плечо, всё так же не отпуская из рук открытку.       — Я так хочу увидеться с ним… — прошептал он. — Хотя бы на пару минуточек.       Его просьба звучала так, будто обращена к ней, а не к невидимой силе:       «Разреши. Позволь им видеться».       Кендес закрыла глаза, ощущая прилив неприятной волны в теле. Её молчание причиняло боль всем: Хайнцу, их сыну и ей самой.       — Давай сначала соберём твой конструктор, — хрипло сказала она, стараясь дышать ровно. — Хорошо?

***

      Март пролетел быстро и, денежная сумма, которая так и не пополнялась, подошла к концу. С каждым днём Кендес всё чаще ловила себя на том, что считала продукты в корзине и отказывалась от привычного рациона. Так больше не могло продолжаться. И им с Ричардом пришлось вернуться в родительский дом. Это решение воспринималось ею как поражение, несмотря на свою разумность.       Линда с сочувствием оглядела свою дочь и внука, когда помогала им с вещами. Ричи разложил свои игрушки в комнате дяди Финеса и Ферба, пока Кендес разбирала чемодан в своей комнате. Взглянув на Утю-Момо, восседавшую на верхней полке, она вспомнила каким беззаботным подростком была, пока её спокойствие не было перечёркнуто. Кендес достала из сумки вторую утку, напоминавшей о человеке, который изменил её жизнь. Почему-то рука никак не поднималась выбросить игрушку так же, как и не хотела избавляться от части себя, которая держится за тепло, несмотря на боль. Кендес всё же посадила новую утку рядом со старой.       Они выглядели одинаково, но для неё они были разными. Первая принадлежала девочке, которая была уверена: если достаточно громко кричать о несправедливости, взрослые обязательно услышат. Девочке, у которой впереди было бесконечное лето, планы и уверенность, что мир рано или поздно признает её правоту. Вторая утка принадлежала молодой женщине, которая научилась считать деньги в кошельке, взвешивать каждое решение и знанию, что иногда правильнее не доказывать, а выживать. Эту игрушку ей подарил человек, который сам был воплощением абсурда, и всё же стал одним из не многих, кто увидел её не «вечно недовольной девчонкой», а уставшим, живым человеком.       Кендес села на край кровати и долго смотрела на них: две версии её самой. Она вдруг поймала себя на мысли, что завидовала той первой Кендес. Но не потому, что её жизнь была легче. А потому, что та ещё не знала, каково не иметь права на слабость и ошибки.

      Однажды миссис Флетчер подняла важный вопрос во время ужина. Она отпила сок из стакана и, не глядя на Кендес, заговорила:       — Детка, так дальше жить нельзя. Не подумай, я не выгоняю вас с Ричи…       Лоренс тихо кашлянул, поддерживая, но не вмешиваясь в разговор. А мальчик, услышавший своё имя, оторвал взгляд от еды.       — Но и нам бы с отцом хотелось, чтобы ты вносила свой вклад в семью. Счётчики сами себя не оплатят. Понимаешь?       — Понимаю, но я пока не нашла новую работу.       Линда всё-таки взглянула на дочь и продолжила, но уже мягче:       — У нас в антикварной лавке как раз не хватает рук. Ничего страшного не будет, если ты немного поработаешь у нас, пока ищешь работу. Большой зарплаты не будет, конечно, но на хотелки и оплату счётчиков хватит. К тому же, с графиком проблем не возникнет, как на твоём прошлом месте работы. Сможешь спокойно забирать сына вовремя из садика. Как раз ему осталось немного до выпуска.       — Хорошо, мам… — не сразу ответила Кендес. — Спасибо за приглашение. Кажется, это неплохой вариант на время.       Ночь была тревожной. Кендес лежала в своей комнате, слушая тиканье часов и сопение сына за стеной. И от ровного детского дыхания становилось ещё тяжелее, потому что оно напоминало: у неё нет права на срыв, а у него нет обязанности понимать. В прикроватной тумбочке лежала открытка от Хайнца. Кендес принесла её сюда и спрятала, будто это была не обыкновенная открытка, а незаконное орудие. Орудие против самой себя.       «Я очень скучаю».       Она перечитала эту фразу не меньше десяти раз, пытаясь убедить себя, что в ней нет ничего, кроме заботы о ребёнке, и каждый раз ловила себя на том, что внутри отзывалось вовсе не материнское чувство. Кендес резко села в постели, будто мысль обожгла.       — Хватит, — шепнула она в темноту, хотя сама не знала, кому это сказано: себе, ему или прошлому.       Но прошлое, как назло, не уходило. Оно жило в каждой паузе между вдохами, в каждом вопросе сына и его взгляде на дверь. Кендес потянулась к телефону и замерла над списком контактов. Она до сих пор не стёрла его номер. Он слишком близок для человека, которого она пыталась вычеркнуть. Кендес прикрыла глаза и прижала ладонь ко лбу, пытаясь физически удержать хаос в голове.       — Только ради Ричи, — прошептала она.       Палец дрогнул и нажал вызов. Гудки тянулись мучительно долго. На третьем она уже хотела сбросить, но в динамике раздался хриплый голос. Такой родной и полюбившейся, что в горло кольнуло.       — Алло?       — Хайнц… привет. Не спишь?       На том конце повисла тишина, такая плотная, что Кендес почти услышала, как он задержал дыхание.       — Кендес? — переспросил он тихо. — Ты… ты в порядке?       Вопрос был неправильный и слишком бережный к ней.       — Ох… Послушай, — голос дрогнул, как она не пыталась это скрыть. — Ричи скучает.       — Я… — выдохнул Хайнц после паузы. — Я не хотел… Я не хотел причинять вам ещё больше…       — Я знаю, — перебила она, потому что иначе он снова утонет в извинениях, и она утонет вместе с ним. — Завтра… ты можешь приехать и поиграть с ним.       — А как же ты? — осторожно спросил Хайнц.       — Мне нужно будет отлучиться по делам. И родителей тоже не будет, так что вы с Ричи будете одни дома.       — Родителей? — переспросил он.       — Да. Мы вернулись к ним. — Она заставила себя произнести следующее ровным тоном, хотя внутри всё сжималось. — Ну так что? Приедешь завтра в десять?       — Кендес… — голос Хайнца сорвался, и на секунду она услышала в нём того человека у двери, который плакал и просил не отнимать у него мальчика. — Спасибо. Я… я обещаю, я буду осторожен.       — Только не… — она запнулась, не найдя правильного запрета. Не «не говори о прошлом». Не «не смей надеяться». — Просто… побудь с ним. Хорошо?       — Хорошо, — ответил он так тихо, будто боялся испортить эту возможность даже шумным выдохом.       Кендес нажала «завершить вызов» первой, потому что иначе не выдержала бы ещё одного слова. Она положила телефон рядом и долго смотрела в потолок, чувствуя, как сердце стучало слишком громко.       Утро окутало дом звенящей тишиной. Кендес проснулась раньше обычного, хотя это был выходной день, когда можно было бы позволить себе понежиться в постели. Но вместо этого она ощутила лишь тяжесть, будто кто-то бросил ей на грудь холодный камень.       Поднявшись с постели, Кендес сделала себе кофе, но её взгляд постоянно возвращался к входной двери. Она не могла отделаться от этого тревожного ощущения, которое сжимало её сердце. Ричи вошёл на кухню в своей пижаме, взлохмаченный и сонный, с отпечатком подушки на щеке. Увидев её напряжённое лицо, он тут же замолчал, словно почувствовал её тревогу. Дети всегда лучше чувствуют взрослых, чем взрослые умеют притворяться равнодушными.       — Мам… куда ты идёшь? — спросил он, потирая глаза.       Кендес заставила себя улыбнуться, хотя улыбка получилась слабой.       — Я поеду в торговый центр. Помочь тёте Ванессе выбрать платье, — она осторожно коснулась его волос, пригладила торчащую прядь, словно этот жест мог вернуть ей контроль.       — А я останусь с бабушкой и дедушкой?       — Нет, они рано утром отправились в гости к прадедушке и прабабушке на все выходные.       Кендес могла бы отменить встречу или взять мальчика с собой. Однако боль, вызванная печалью Ричи, была настолько сильной, что игнорировать её оказалось невозможно.       — Я останусь один?       — Не переживай, я не оставлю тебя без взрослых. Иди умывайся. Завтрак на столе.       После умывания Ричард залез на стул, поджал ноги и принялся есть хлопья, но ел, как будто думал о чем-то важном и боялся забыть. Кендес собрала сумку, проверила телефон, несколько раз прошлась по дому, поправляя то, что не нуждалось в поправке, и всё время ловила себя на том, что дышит слишком поверхностно. Она даже переоделась дважды, хотя знала: никто на неё не смотрит и никому нет дела, какой у неё свитер.       В назначенный час раздался дверной звонок. Ни на минуту раньше, ни позже. Ровно в 10:00. Ричи вздрогнул так резко, что ложка выпала у него из рук и ударилась о тарелку. Кендес встала первой. Ноги были ватными, а пальцы холодными, как будто кровь решила спрятаться подальше от того, что сейчас будет.       Она подошла к двери и задержала руку на холодной металлической ручке, презирая себя за слабость, но зная, что делает это ради Ричи. Дверь открылась, и на пороге появился Хайнц. Его лицо было измученным, со следами тоски и боли. Он держал в руках пакет с чем-то сладким для ребёнка, но это не смягчало его облик. Хайнц выглядел так, будто его душа была разорвана на части, а каждый шаг давался ему с трудом.       — Привет, — тихо сказал он.       Кендес молчала, глядя на его руки, которые едва заметно подрагивали.       — Привет, — наконец выдохнула она.       Вдруг из гостиной донёсся радостный топот:       — Дядя Хааайнц!!!       Ричи выбежал в прихожую, словно маленький вихрь. Хайнц присел на корточки так быстро, будто делал это уже тысячу раз, и заключил мальчика в объятия. Ричи обхватил его шею так крепко, что Хайнц вздрогнул, но не отстранился. Его губы дрогнули, и на мгновение Кендес показалось, что он заплачет. Но он шумно вдохнул, пытаясь справиться с собой, и воздух, кажется, впервые за долгое время наполнил его лёгкие теплом.       — Привет, Рихард, — его голос прозвучал хрипло, с надрывом, и Кендес заметила, как он сглотнул, стараясь не показать свою боль. — Я… я очень скучал.       Ричи отстранился и посмотрел на Хайнца своими невинными глазами.       — А почему ты не приходил? Я думал… ты больше не хочешь быть со мной.       Кендес сжала ремень сумки до боли. Хайнц замер, его глаза наполнились страхом за мальчика, которому невозможно было объяснить взрослые сложности, не ранив его душу. Он поднял взгляд на Кендес, ища разрешения хоть на какую-то правду. Она отвела глаза, не в силах вынести этот момент.       — Я очень хотел придти, — тихо сказал Хайнц, снова глядя на Ричи. — Но иногда… взрослые делают глупости и думают, что так будет лучше. А потом оказывается, что лучше не становится. И я… я безумно счастлив быть здесь.       Он осторожно провёл большим пальцем по щеке сына. Ричи кивнул, принимая странную взрослую логику, и слабо улыбнулся:       — Тогда пошли! Я тебе покажу как собрал конструктор, который ты мне подарил! Я так благодарен за него и почти уже почти собрал, но там деталька не защёлкивается, представляешь?!       — Это катастрофа, — выдохнул Хайнц с той самой интонацией, за которую Ричи его обожал. — Тебе срочно нужна помощь доктора наук.       Ричи хихикнул и потянул Хайнца в гостиную. Кендес осталась стоять в прихожей, наблюдая за ними. На мгновение ей показалось, что дом снова наполнился теплом, потому что жизнь продолжала идти, несмотря ни на что. Хайнц обернулся на пороге гостиной, словно вспомнив о присутствии девушки.       — Кендес… — он остановился, сжимая пакет в руках. — Спасибо тебе.       — Я уеду на несколько часов, — сказала она ровно. — Вернусь к вечеру. Еда в холодильнике.       Её сдержанность была подобна тонкому льду, по которому она заставляла себя идти, боясь провалиться.       Хайнц кивнул, его благодарность была настолько явной, что казалось, он получил не просто разрешение посидеть с ребёнком, а право дышать.       — Я всё понял, — тихо сказал он. — Я… буду рядом с ним. И… — он запнулся, как всегда, когда речь шла о чувствах. — И я не сделаю ничего лишнего. Обещаю.       Кендес не ответила. Она просто взяла ключи, накинула куртку и, выходя из дома, бросила последний взгляд на гостиную. Там Ричи, сияющий от счастья, раскладывал детали конструктора, а Хайнц, обняв его, сидел рядом, словно пытаясь защитить от всего мира.       — Ричи, слушайся дядю Хайнца!       Затем Кендес закрыла за собой дверь, оставив их наедине. Она ещё не знала, что больнее: то, что Хайнц снова оказался в их доме, или то, что её сердце, впервые за это время, не противилось этому.

***

      Торговый центр встретил Кендес обыкновенным шумом: музыка из динамиков, объявления о скидках и людской гул. Ванесса заметила её ещё издалека и помахала рукой.       — Привет, невеста! — улыбнулась Кендес, подходя ближе.       — Привет, Кендес! Спасибо, что пришла! Без твоего мнения я не справлюсь!       Выбор платья, примерка, шуршание тканей, смешные комментарии — всё это аккуратно прикладывало к её внутренним синякам холодные компрессы. На какой-то момент Кендес поймала себя на том, что смеялась искренне, а не из вежливости. Ванесса, примеряя очередное платье, осторожно выглянула из кабинки:       — Кстати… Спасибо, что ты разрешила папе побыть с Ричи. Я давно не видела его таким взволнованным и счастливым одновременно.       — Когда он успел сообщить тебе об этом?       — Сегодня утром, когда он подвозил меня в торговый центр, — после многозначительной паузы она продолжила. — Я заметила, что между вами напряжение… Хочешь поговорить об этом?       — О каком напряжении ты говоришь? — Лицо Кендес заметно порозовело.       — Я вижу, что вы неравнодушны друг к другу.       Кендес поспешила оспорить высказывание, заметно сбиваясь от волнения.       — Эй, всё хорошо! Не переживай ты так. Я совершенно не против. Вы оба близкие люди для меня, и если вы испытываете симпатию друг к другу, я очень рада за вас.       — Ты… ты сейчас серьёзно?       На самом деле, Ванесса знала намного больше, чем говорила. Она отчетливо помнила, как в юности, во время своих визитов, Кендес старалась уделить внимание её отцу и каждый раз краснела при его виде. Даже если подруга не хотела признаваться в этом самой себе, Ванесса всё прекрасно подмечала.       — Ну конечно! — улыбнулась она. — Я же не маленькая девочка с неконтролируемой ревностью. На самом деле, я переживала, что папа снова разочаруется после свиданий с женщинами на сайтах знакомств и замкнётся в себе.       — Спасибо, Несс. Но напряжение между мной и твоим отцом… совсем не по этой причине.       — Я знаю. Он поделился со мной. И что же ты решила с этой ситуацией?       — Давай не будем об этом, — устало попросила Кендес. — Я совершенно запуталась.       — Ладно, — кивнула Ванесса. — Сегодня мы выбираем платье, а не оцениваем твоё моральное состояние. Но… спасибо, что дала ему шанс.

***

      — Давай теперь поменяем их местами! — с энтузиазмом предложил мальчик.       — Конечно, только мне нужно отлучиться ненадолго. Без меня не начинай, хорошо?       — Я буду ждать!       Хайнц поднялся с пола и вышел из детской комнаты. Он спустился на кухню и налил себе стакан воды.       — Гр-р! — раздалось позади.       Хайнц обернулся и увидел утконоса, стоящего возле столешницы.       — О, привет, Перри-утконос! Я уже и забыл, что это дом твоих хозяев. Мы с тобой на одной из миссий приезжали сюда в твоё тайное убежище. Я совсем немного побывал секретным агентом, если помнишь. Ты, наверное, удивлён видеть меня здесь?       Утконос кивнул, терпеливо ожидая узнать ответ на волнующий вопрос.       — Я приехал увидеться со своим сыном, но он не знает о нашем родстве. Знаю, звучит как странная путаница. Но это так и есть, — заметив, как у Перри расширились глаза от такой новости, Хайнц поспешил добавить: — Эй, что ты на меня так смотришь? Да, как видишь я ещё не утратил способность к деторождению, несмотря на все взрывы, которые ты устраивал!       Перри моргнул, потом медленно поднял лапки вверх.       Туше.       Хайнц шумно выдохнул и опёрся бедром о столешницу, скрестив руки на груди.       — Самое сложное в том, что я не знаю, стоит ли ему говорить. И если да… то как? — он потёр переносицу. — А ещё я не смог объяснить, почему пропал и не пришёл на день рождения. Представляешь, как это выглядит для ребёнка?       Перри чуть наклонил голову.       — Мне было позволено лишь вручить подарок через доставку. И я рад, что мама моего ребёнка не избавилась от посылки и передала её Рихарду, — он на секунду замолчал. — У нас с ней сейчас… сложные отношения, но она всё равно позволила мне быть здесь. И я боюсь… — Хайнц неловко усмехнулся. — Боюсь, что это может быть единственным разом.       Утконос застыл, открыв клюв. Новостей на сегодня было явно больше, чем он рассчитывал. Неужели Хайнц Дуфеншмирц и есть тот самый загадочный отец ребёнка его хозяйки?       — Дядя Хайнц, ты скоро? — крикнул Ричи.       — Уже иду, солнышко! — ответил Хайнц, выпив воду.       Он шагнул мимо утконоса, но остановился, когда Перри осторожно положил лапку ему на плечо.       — Спасибо, за поддержку, Перри-утконос, — сказал Хайнц, развернувшись, и поспешил обратно к сыну.

***

      Время, проведённое с Ванессой, оказалось целебным. Боль никуда не исчезла, но Кендес позволила себе вынырнуть из неё на несколько часов, перестать держать всё под контролем и побыть на редком островке лёгкости, где смех не требовал оправданий, а дыхание не сбивалось от каждого воспоминания. За это она искренне благодарна Ванессе.       Когда Кендес открыла дверь дома, она услышала теперь непривычный для своих ушей радостный детский смех, каким он бывает только тогда, когда ребёнок чувствует себя по-настоящему счастливым. Больно было не из-за того, что Хайнц снова оказался рядом. Сердце болезненно сжалось от осознания: именно этого счастья она лишала собственного сына. Не из злобы и желания отомстить. А потому что сама едва держалась на ногах.       Ричард с Хайнцем сидели на диване и дурачились. Перри спал неподалёку, вытянув лапы, и, казалось, был частью идиллии. Кендес остановилась в дверях, не сразу решаясь сделать шаг вперёд, словно боялась нарушить хрупкое равновесие сцены, в которой пока оставалась наблюдателем.       Любой посторонний человек, увидев их сейчас, подумал бы: обычная счастливая семья. Ничего особенного. Просто отец и сын проводят вечер вместе. Если бы только этот человек знал, какой ценой всё это давалось.       Хайнц заметил Кендес первым. Он поднял голову, и выражение его лица изменилось мгновенно: лёгкая, почти детская радость сменилась настороженностью.       — Кендес… — тихо сказал он.       Ричи обернулся и радостно воскликнул:       — Мам! Посмотри, какой конструктор мы собрали!       Он вскочил с дивана и подбежал к ней, потянув за руку.       — Дядя Хайнц сказал, что я как инженер!       — Я сказал, что ты очень перспективный инженер, — поправил Хайнц, вставая. — Это принципиальная разница.       Ричи гордо расправил плечи, и на лице Кендес мелькнула улыбка.       — Я вижу, — сказала она, наклоняясь к сыну и целуя его в висок. — Вы большие молодцы.       Выпрямившись, она встретилась взглядом с Хайнцем. Их усталые взгляды сцепились и задержались дольше, чем того требовала вежливость, словно оба вдруг ощутили, как между ними снова натянулась тонкая нить.       — Ричи, — мягко сказала Кендес, — почему бы тебе не показать конструктор Перри? Он, кажется, всё пропустил.       — Правда? — оживился мальчик. — Перри, ты всё проспал!       Ричи убежал в свою комнату, увлекая за собой утконоса и снова углубляясь в игру. В гостиной стало тише, будто пространство затаило дыхание. Кендес сняла куртку, медленно повесила её на крючок, оттягивая момент, к которому шла весь этот день, и лишь затем снова подошла ближе.       — Как Ричи? — спросила она тихо.       — Всё замечательно, — так же негромко ответил Хайнц. — Мы собирали конструктор, немного поиграли… я его покормил.       — Спасибо, что… — начала она и осеклась. — Что порадовал его сегодня.       — Спасибо, что позволила.       Кендес опёрлась ладонями о стол, чувствуя под пальцами холод дерева, и вдруг ясно поняла: если она промолчит сейчас, это снова станет бегством. А она слишком устала бежать.       — Я очень долго пыталась убедить себя, что если буду достаточно злиться на тебя, то перестану… — начала она, не сразу поднимая взгляд, — чувствовать то, что чувствую. Но чем сильнее я ненавидела, тем мне было хуже.       Дуфеншмирц молча слушал, переживая за каждое дальнейшее слово.       — Я устала, Хайнц, — продолжила она уже тише. — Устала ненавидеть себя за чувства к тебе, каждый раз смотреть на Ричи и видеть не только чудо, но и напоминание о том, что произошло. Устала жить в одном дне, который уже не изменить.       — Я могу изменить его, — вырвалось у Хайнца. — Я работаю над изобретением… Несколько лет назад мне сообщили, что я скоро создам машину времени. Если я вернусь туда… если всё исправлю, то тебе не придётся жить с этим.       Он говорил так быстро и отчаянно, как человек, хватающийся за единственный известный ему способ всё починить. Кендес какое-то время молчала, глядя на него. Потом медленно покачала головой.       — Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня, — добавил он тише. — Даже если это будет значить, что… всё пойдёт по-другому.       — Нет, — твёрдо сказала она. — Если ты уберёшь тот день, — произнесла она с усилием, — ты сотрёшь Ричи. Ты сотрёшь весь ад, через который я прошла. Знаю, звучит странно, но я не променяла бы его ни на какую «нормальную» жизнь. Потому что я… не представляю свою жизнь без Ричи.       Хайнц заметно вздрогнул, словно его окатили холодной водой. Он на секунду прикрыл глаза, словно только сейчас позволил себе представить не абстрактное исправление хода времени, а конкретное исчезновение их сына. Пальцы дрогнули, сжались в кулак и тут же разжались, будто он пытался удержать что-то невидимое и понял, что удержать это невозможно. Хайнц взглянул на Кендес и увидел в ней олицетворение целой Вселенной, которая держится, несмотря на все трещины.       — Я… — он осёкся, голос дрогнул. — Кендес, я хочу как лучше.       — Я знаю, — мягче сказала она. — В этом и проблема. Ты всё время хочешь как лучше, а получается… как получается. Но, Хайнц, — она вздохнула, — Хоть я и поняла, что ты никогда намеренно не причинишь нам вред. Меня всё равно рвёт на части, когда я думаю о произошедшем. Но я больше не хочу, чтобы тот день пожирал все остальные.       — Тогда что нам делать? — прошептал Хайнц. — Как мне избавить тебя от боли?       Кендес не ответила сразу. Она смотрела на него долго, не отводя взгляда, позволяя себе видеть мужчину, по которому её тело скучало так же отчаянно, как сердце пыталось сопротивляться. Кендес даже чуть наклонила голову, будто инстинктивно отгородилась от этого притяжения, но шаг всё равно сделала вперёд. Так близко, что она почувствовала его неровное дыхание.       — Скажи честно… — тихо произнесла она, и голос предал её раньше, чем успела это остановить. — Ты хочешь быть со мной?       — Кендес… — выдохнул он. — Это… не тот вопрос, на который можно отвечать легко.       — А кто говорил, что будет легко?       — Если я отвечу, то это не поможет тебе спокойно ненавидеть меня дальше.       — Так ты хочешь или нет?       — Больше всего на свете, — прошептал Хайнц.       Не оставляя времени на сомнения, Кендес вцепилась пальцами в ворот его водолазки, притянув к себе, и их губы слились в стремительном поцелуе, напоминающем иссохший цветок, жадно впитывающий воду из долгожданного источника.       Все тщательно месяцами возводимые ею барьеры рухнули, выпуская наружу силы, что дремали внутри.       Хайнц, опешив на мгновение, не верил, что девушка, когда-то оттолкнувшая его, теперь столь настойчиво искала ласку. Из его груди вырвался глухой сдавленный звук, когда он, охваченный волной эмоций, крепко прижал её к себе.       В поцелуях не было место сладости. Лишь горькая истина в том, что они оба искалечены и несут в себе осколки одного дня. И эти осколки будут впиваться в них, куда бы они ни пошли. Но в прикосновениях, отчаянной близости была и другая истина: раны станут шрамами, а шрамы будут частью ландшафта их жизни. Можно держаться друг за друга не вопреки боли, а сквозь неё.       Они стояли, сплетённые в объятии, не прекращая целоваться. Поцелуй был солёным от её слёз, которые текли беззвучно, жгучим от его дыхания, сбившегося в попытке целовать её и дышать одновременно. Мужские руки дрожали на её спине от сдерживаемого потока эмоций, который вот-вот снесёт все плотины. Хайнц спрятал лицо в изгибе длинной шеи.       — Ich liebe dich, — прошептал он ей в кожу. — Verzeih mir, verzeih mir!       Кендес не желала этих слов сейчас. Она отчаянно схватила его за волосы и снова притянула его губы к своим, чтобы заменить на живое доказательство того, что они всё ещё не сломленные до конца. Хайнц сдался полностью. Дрожь в его руках постепенно утихла, сменившись спокойствием. Наконец разомкнув губы, они коснулись лбами, молча слушая, как бились два сердца в едином ритме общей боли, что на мгновение перестала разъединять, начав, вопреки всему, соединять.

***

      После того вечера многое изменилось. Время, прежде острое, как нож, теперь мягко обтачивало их чувства, как волны, нежно ласкающие камень. Их отношения, подобно робким цветам, пробивались сквозь трещины каменистой почвы, медленно, но неуклонно расцветая. Хайнц не торопил события, а Кендес больше не отталкивала. Они снова учились быть друг с другом, стараясь жить лишь настоящим.       Предложение о переезде к Хайнцу было вполне осознанным и само собой разумевшимся. Им давно пора было жить как семье. Тем более, что необходимость ездить с родителями в антикварную лавку постепенно утратила свою актуальность. Хайнц, как подобает своей заботливой натуре, предложил Кендес место юриста в своей корпорации, мотивируя это тем, что прежний специалист ушёл на пенсию. Правда, была ли отставка добровольной, оставалось загадкой, но Кендес предпочла не вдаваться в эти подробности.       Однажды, протирая пыль в антикварной лавке родителей, Кендес решила, что мысль, долго крутившаяся где-то на краю сознания, наконец обрела форму. Она согласилась на два предложения сразу и спокойно сообщила матери о намерении переехать к своему мужчине. Линда, стоявшая рядом, замерла и уточнила: о каком именно идёт речь. Услышав ответ, нахмурилась и честно выразила сомнение. Она не скрывала тревогу, но и не ставила ультиматумов. Кендес не стала оправдываться и сказала, что рядом с Хайнцем ей спокойно, а Ричи в нём души не чает.       — Мам, пусть он не самый молодой мужчина, — мягко добавила девушка, — но он самый настоящий мужчина из всех, кого я встречала в своей жизни.       Линда не стала мешать. В конце концов, Кендес давно вышла из возраста, когда за неё нужно принимать решения. Особенно теперь, когда у неё был ребёнок и собственный жизненный опыт.       Спустя несколько дней Хайнц приехал к их дому помочь с перевозкой вещей. Кендес не сразу поняла, что именно её смутило. Что-то было не так. Он стоял у машины, улыбаясь, и в его облике не было привычной тяжести возраста. Исчезла усталость, осевшая в плечах, пропали серебряные пряди у висков. Кожа выглядела значительно моложе.       — О боже мой… Хайнц, это ты? — вырвалось у Кендес, когда она подошла ближе и оглядела его.       — Мам… — Ричи удивился не меньше, разглядывая его с неподдельным интересом, — а что у дяди Хайнца с лицом?       Когда она, наконец спросила о причине перевоплощения, Хайнц замялся и сбивчиво рассказал о старом чертеже омолаживающего инатора, который когда-то использовал в глупых и, откровенно говоря, сомнительных целях, а теперь доработал его.       Он мог бы сделать себя её ровесником, но решил оставить разницу в годах. Потому что знал, его девушке были важны не цифры, а ощущение опоры. Хайнц сделал это не из тщеславия, а из заботы: только для того, чтобы у их истории было будущее, и Кендес не осталась одна раньше времени.       — И сколько же вам лет, красавец? — усмехнулась она, разглядывая его с новым интересом.       — Тридцать три, моя хорошая, — с улыбкой ответил он и открыл багажник. — Ну что, готовы?

***

      Переезд не стал волшебным заклинанием, после которого всё вдруг стало идеально. Первые недели совместной жизни были неловкими и тихими, как свежая царапина, которую не хочется трогать, но невозможно не чувствовать. Кендес просыпалась среди ночи и только спустя секунду вспоминала, что они не у родителей, а в просторном пентхаусе Дуфеншмирца. Хайнц первые дни упорно спал в гостиной на диване, несмотря на то, что в спальне места было достаточно. Он говорил, что так ему удобнее вставать пораньше и не шуметь, но Кендес понимала: это был не вопрос удобства, а вопрос уважения. Хайнц оставлял ей право привыкнуть к его присутствию без давления и невидимой обязанности, которую влюблённые иногда навешивают друг на друга, сами того не осознавая. Он был убеждён, что инициатива должна быть за Кендес, иначе рисковал потерять её доверие. А она была ему очень дорога, чтобы ради порывистых желаний терять любимую женщину. Жизнь привила ему простое, но важное правило:       «Если любишь — отпусти, но если к тебе возвращается любимый человек — держись за него обеими руками».       Ричи занял бывшую комнату Ванессы, которая быстро перестала быть ею. Потому что Хайнц взялся за дело с энтузиазмом, с какой он строил свои инаторы: передвинул мебель так, чтобы мальчику было удобно, прибил недостающие полки, а Норм, получив строгую установку не пугать ребёнка, старался передвигаться осторожно, как по минному полю. Но со временем мальчик привык к нему и перестал напрягаться в его присутствии.       В быту Хайнц оказался удивительно заботливым. Он готовил еду, пусть иногда прибегая к помощи Норма. Хайнц заново доказывал свою привязанность не на словах, а на деле. Он записал расписание школьных звонков на огромной доске на кухне, добавляя к датам не только свои заметки, но и рисунки мальчика. Среди них однажды появился подозрительно похожий на Норма с сердечком на груди.       Они довольствовались лишь долгими поцелуями, от которых у Кендес подкашивались колени, а у Хайнца предательски сбивалось дыхание. Были объятия на кухне, когда он подходил со спины и осторожно обнимал её за талию. Случались и вечера перед телевизором, когда голова Кендес постепенно соскальзывала к нему на плечо, а он замирал, боясь пошевелиться и разбудить её.       Пока дальше они не продвигались.       Дело было не в отсутствии желания, а в его избытке. Напряжение между ними временами становилось почти осязаемым: его пальцы задерживались на талии на секунду дольше, чем позволяла невинность момента. Они оба желали друг друга, но остановились у невидимого шлагбаума.       Однажды, спустя несколько недель Кендес зашла в гостиную после позднего ужина.       — Перестань мучиться на диване. Ты можешь спать в спальне. Это же твоя комната.       Хайнц, до этого увлечённый книгой известного астрофизика, медленно её отложил и поднял глаза на девушку.       — Я… эм… хочу уточнить, — осторожно начал он. — Ты уверена, что пора?       — Хайнц, — она закатила глаза, что вызвало смешок у мужчины.       — Тебе будет комфортно спать вместе со мной?       — Ну конечно, — ответила она тише. — Пойдём.       Это было разрешение делить пространство, а не зелёный свет на близость: Хайнц это чётко понимал, когда они начали спать в одной спальне. Первые ночи они лежали на расстоянии. Потом расстояние сократилось само собой, будто притяжение между ними стало сильнее. Её рука «случайно» оказывалась на его груди, словно искала тепла и защиты. Хайнц никогда не переходил границу первым, даже когда желание становилось невыносимым.       Иногда, когда Кендес засыпала, прижавшись к нему, он смотрел в потолок, тихо выдыхая, пытаясь утихомирить своё взволнованное тело. Иногда он осторожно перекатывался на край кровати и уходил на кухню выпить воду, шёпотом ругая себя за то, что вообще способен думать о чём-то, кроме её спокойствия.       И всё равно наступила ночь, когда напряжение стало настолько явным, что не замечать его было невозможно.       Ричи спал в своей комнате, и свет из коридора едва касался пола, создавая мягкие тени на стенах. Кендес поглядывала в сторону окна, откуда исходил лунный свет и прислушивалась к ровному дыханию рядом. Оно было слишком спокойным и размеренным для спящего человека. Она знала, что Хайнц ещё не спал. Кендес первой повернулась к нему, и их взгляды встретились в темноте.       — Хайнц… — прошептала она. — Ты сейчас хочешь спать?       — Пытаюсь уснуть. А почему ты спрашиваешь?       Кендес придвинулась и поцеловала его, постепенно углубляя поцелуй. Хайнц опешил лишь на долю секунды, а затем радостно ответил. Его ладони легли ей на спину. Кендес села верхом, перекинув ногу, и теперь возвышалась над ним, обрамлённая лунным светом. Поцелуй стал отчаяннее, их дыхание смешалось в один горячий коктейль. Его пальцы крепко сжали её ягодицы. Кендес с торжествующей ухмылкой поёрзала бёдрами, и у Хайнца потемнело в глазах. Всё внутри гудело, как комок оголённых проводов.       В одно плавное движение Хайнц перекатился, меняя их местами. Теперь он нависал над Кендес, вжимая её в матрас. Его бёдра легли меж её ног, а ладони по обе стороны от головы. Их губы снова соединились. Хайнц притянул к себе девушку так близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений.       И вдруг Кендес изменилась в поведении.       Хайнц почувствовал это мгновенно, как будто кто-то повернул выключатель. Её губы, секунды назад такие же горячие и отзывчивые, вдруг замерли. Тело под ним буквально окостенело. Мышцы живота, только что податливо прогибавшиеся под ним, напряглись в одну сплошную струну. Её пальцы, впивавшиеся в его плечи, перестали двигаться и словно превратились в когти, вцепившиеся мёртвой хваткой.       Кендес дышала слишком часто, но он не слышал выдохов, только чувствовал дрожь, пробежавшую по её телу от ключиц до колен. Взгляд девушки, только что затуманенный похотью, распахнулся ясный и испуганный. Хайнц замер. Его тело всё ещё гудело от желания, нижняя часть тела ныла от тесного соседства с её теплом, но разум запустил аварийное торможение. Потому что было кое-что другое, более важное, чем страсть — это любовь и уважение.       — Кендес, милая, — его голос сел до хриплого шёпота, — всё хорошо?       Хайнц отодвинулся от её губ, но не отпустил. Кендес быстро моргнула пару раз. Взгляд фокусировался медленно, будто она возвращалась из глубокого, тёмного колодца.       — Я… я хочу тебя, — с досадой прошептала она, почти злясь на себя за свою реакцию. — Правда хочу. Но не понимаю, что со мной не так.       Он осторожно провёл большим пальцем по её щеке. Хайнц чувствовал, как под его пальцами мелкой дробью бился слишком беспокойный пульс для близости.       — С тобой всё так. Просто… — он выдохнул, собираясь с силами, — давай сделаем это тогда, когда ты будешь готова.       — Но я же хочу тебя и доверяю.       — Я знаю.       — Тогда почему…       — Потому что внутри у тебя ещё есть стоп-сигнал, — перебил он, не давая ей загнать себя в угол самобичеванием. — И я не хочу ехать на «красный» свет.       Кендес долго смотрела на него. В лунном свете её глаза блестели: то ли от слёз, то ли от того, как на неё смотрел возлюбленный. Она заметила его дрожь, как вздут пульс на шее, как тяжело вздымалась грудь, и каких титанических усилий ему стоило это спокойствие.       — Ты ведь тоже хочешь, — прошептала она, и в этом шёпоте было удивление и благоговение перед его сдержанностью.       Хайнц коротко рассмеялся, почти беззвучно. Смех вышел с хрипотцой.       — Кендес… — он наклонился и коснулся губами её щеки, — я хочу тебя не первый день, и могу ждать столько, сколько нужно. Главное, чтобы тебе было хорошо рядом со мной.       Он перекатился на бок, увлекая её за собой, и бережно уложил рядом. Прижал к себе, его ладонь легла ей на затылок, пальцы зарылись в волосы, успокаивая.       — Всё хорошо. Мы никуда не спешим.       Она уткнулась носом ему в грудь, всё ещё немного растерянная. Через несколько минут её дыхание выровнялось, и она заснула. Хайнц остался лежать с открытыми глазами, глядя в потолок. Одна его рука обнимала Кендес, прижимая к боку. Тело всё ещё ныло от нерастраченного желания, но пульс постепенно пришёл в норму. Хайнц слушал, как девушка дышала во сне, и улыбался в темноту.       Кендес стоила того, чтобы ждать.

***

      Однажды вечером, когда дождь мягко стучал по окнам, они решили, что пора вскрыть истину для ещё одного очень важного человека. Ричи сидел на ковре, собирая конструкцию заданную для секции по робототехнике. Кендес опустилась рядом и аккуратно положила руку ему на плечо. Хайнц сел напротив, чтобы мальчик видел их обоих.       — Ричи, ты помнишь, я говорила, что долго не знала, где твой папа? — спокойно начала она.       Мальчик прервал своё занятие и с удивлением взглянул на маму.       — Мы его нашли, — продолжила Кендес. — Оказалось, он всё это время был очень близко. Это Хайнц.       Тишина разлилась вокруг, но не пугала своей глубиной.       — Это не значит, что он раньше не любил тебя, — добавила Кендес. — Мы просто… не знали. Это была большая путаница, в которой мы недавно разобрались.       Хайнц посмотрел мальчику прямо в глаза. Голос его дрогнул, но он не отвёл взгляд.       — Малыш, это правда… Я… я твой папа и это самая большая честь в моей жизни. Позволь мне быть рядом всегда: учить, защищать и любить тебя каждый день.       — П-папа… — слово прозвучало неровно, будто мальчик только учился его произносить.       Ричи уткнулся лицом в грудь отца, крепко обхватив его руками. У Хайнца перехватило дыхание. Он обнял сына обеими руками так же крепко. Ткань домашнего халата стала влажной от детских слёз, и мужчина впервые за долгое время позволил выступить на глазах и своим. Кендес сидела рядом, сжав пальцы на коленях, потому что если бы позволила себе двинуться, то расплакалась бы вместе с ними. Через минуту Ричи отстранился и, шмыгнув носом, спросил:       — Значит, у нас настоящая семья?       Хайнц поцеловал его в макушку и улыбнулся сквозь влажные глаза.       — Да. Именно так, малыш.

***

      На свадьбе Ванессы и Монти они пришли вместе как пара, ловя удивлённые взгляды других гостей. Кендес со слезами на глазах наблюдала, как растрогавшийся Хайнц вёл свою дочь к алтарю и искренне радовался торжеству.       Позже, когда заиграла медленная музыка и пары заполнили танцпол, Хайнц молча протянул ей руку. Они кружились в медленном танце среди других пар, где Кендес чувствовала себя умиротворённой и спокойной, будто внутри наконец стихла буря, которая годами требовала объяснений и расплаты.       А когда Ванесса, смеясь, развернулась к толпе незамужних девушек и бросила букет через плечо, Кендес рефлекторно поймала его: так же легко, как когда-то ловила мяч во дворе. Лепестки коснулись её лица, гости засмеялись, кто-то одобрительно зааплодировал. Кендес рассмеялась, совсем не придавая этому значения.       А зря. Потому что через полгода её ждала та же участь.       Их свадьба не стала громким событием, не превратилась в шоу и не требовала чужого одобрения. Она вышла красивой, камерной и душевной.       Церемонию решили провести на открытой террасе с видом на город. Ветер играл с белыми лентами, а солнце мягко ложилось на лица, будто тоже хотело быть частью этого дня. Лоренс всё время смущённо вытирал глаза, делая вид, что ему «просто попало что-то в них». Линда же не скрывала слёзы счастья. Ванесса стояла в обнимку с Монти и улыбалась так искренне, словно именно ждала этого момента не меньше виновников торжества. А Ричи, наряженный в брючный костюмчик, с улыбкой наблюдал за своими родителями и наслаждался мероприятием.       Хайнц, стоя рядом с Кендес, выглядел непривычно собранным, но в нём всё равно оставалась неловкость, от которой хотелось улыбаться. Когда пришло время клятв, он сбился на втором предложении, глубоко вдохнул и, вместо заготовленного текста, сказал:       — Я не всегда всё делаю правильно. Иногда я строю машины, которые взрываются, принимаю решения, которые причиняют боль. Но я клянусь, что каждый день буду выбирать тебя осознанно, любовь моя.       Кендес почувствовала, как в горле встал ком, когда настал её черёд.       — Я слишком долго жила в режиме обороны, — тихо сказала она. — Но с тобой я больше не хочу защищаться, — её губы дрогнули в улыбке, — Ты моя крепость и поддержка.       После трогательного обмена кольцами гости разразились овациями, а Хайнц, бережно притянув Кендес к себе, нежно и трепетно поцеловал её. Их губы слились в долгом, но не вульгарном поцелуе.

***

      Хайнц сидел в лаборатории, склонившись над чертежами. Очередной заказ для частных клиник, требующий предельной концентрации. Он с головой ушёл в расчёты, отгородившись от мира. Пальцы бегали по сенсорной панели, вычерчивая схемы новых модулей, когда он почувствовал приближение супруги. Тёплые ладони легли на плечи. Пальцы скользнули по ткани халата, нащупали напряжение в трапециевидных мышцах и принялись мягко разминать узлы, в которые скрутилась усталость за долгие часы работы. Хайнц выдохнул, прикрывая глаза, позволяя себе на секунду раствориться в этом прикосновении.       — Хайнц, — голос Кендес звучал у самого уха, чуть хрипловато, задумчиво, — знаешь, о чём я подумала?       Он обернулся через плечо, с нежностью в глазах улыбаясь.       — Что, милая?       Она помедлила, собираясь с мыслями. Её пальцы продолжали гладить его шею и чертить круги на висках.       — Это что же получается… — Кендес говорила медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ребёнка мы с тобой зачали. А как именно это было — не запомнили.       Хайнц замер. Улыбка сползла с лица, сменившись сначала растерянностью, а за ней старой тенью боли. Он опустил взгляд на свои руки, лежащие поверх чертежей.       — И я извинился за это тысячу раз, — виновато сказал он.       Кендес наклонилась ниже. Её губы коснулись его шеи, а затем она настойчиво прикусила мочку уха, с намёком, от которого у Хайнца перехватило дыхание.       — Я имею в виду, — с улыбкой выдохнула она, — что мне очень хочется узнать, каково это было… Покажешь?       Хайнц медленно повернулся на стуле, меняясь в лице прямо на глазах: настороженность таяла, уступая место изумлению, а изумление расцветало в радость. Он смотрел на Кендес так, словно она только что посвятила ему все звёзды, какие только могли уместиться на небосводе.       — Ты… — начал он и осёкся. — Ты серьёзно?       Хайнц помнил каждую ночь, проведённую с ней в одной постели. Помнил, как прикусывал язык до крови, когда Кендес прижималась к нему во сне, ища тепло. И он ждал позволения как истинный джентльмен.       — Серьёзнее некуда, — ухмыльнулась она.       Хайнц вскочил со стула так резко, что тот откатился к стене и глухо стукнулся о стеллаж. Изобретателя это не волновало, потому что всё его внимание было сосредоточено на её лице, которое он бережно взял в ладони. Большие пальцы легли на скулы, поглаживая нежную кожу, очерчивая линию челюсти и заправляя выбившуюся прядь за ухо.       — Для любимой женушки, — произнёс он, позволив заплясать чёртикам в своих глазах от радости, — я сделаю всё что угодно.       Он оторвал взгляд от её лица лишь затем, чтобы бросить быстрый взгляд на настенные часы.       — Во сколько, говоришь, у Рихарда заканчиваются уроки по вторникам?       — У нас в запасе два часа, — довольно промурлыкала Кендес.       — Тогда чего же мы ждём?!       Его правая рука скользнула ей под колени, левая легла на поясницу, чуть выше талии: он легко подхватил её на руки, будто Кендес ничего не весила. Она вскрикнула, обвивая руками шею, и звонко рассмеялась.       — Я покажу тебе всё, — пообещал Хайнц, стремительно пересекая лабораторию. — И даже больше!       Он толкнул дверь спальни, крепко держа Кендес на руках, и ногой захлопнул за собой, отсекая весь остальной мир.       Порой жизнь не даёт второго шанса, но даёт возможность прожить первый по-настоящему. И Кендес больше не собиралась от него отказываться...