Глава 1. Грейнджер кричит

      Грейнджер водила магловский автомобиль — старый «Остин Мини», красный, похожий на божью коровку. Садилась в него как в карету. Сперва чинно опускала задницу на сиденье, потом заносила ноги. Бензиновая леди. Тянула ремень безопасности через грудь, как портупею, и рисовала кончиком пальца кружок на рычаге, прежде чем включить передачу. А потом, как бы оправдываясь, сообщала, что ненавидит магические способы перемещения. От каминов порох хрустит на зубах. От аппарации сводит пальцы ног. От оргазма тоже, улыбался Тео.       Грейнджер варила арабику. Стояла у плиты, уперев босую пятку одной ноги в колено другой. Колупала ногтем скол на любимой чашке. Вздыхала: он опять у меня зальет все вокруг, этот чертов кофейный Везувий. Я тебя спасу, из соседней комнаты клялся Тео. Как начнется извержение, ты кричи, я прибегу.       Каждым летом волосы Грейнджер выцветали в карамель. Меняю шкуру, как заяц, поясняла она и слизывала конденсат с ледяной бутылки содовой. Ебануться, какое зрелище, половина мыслей в голове сразу мимо, вторая половина — на кончике ее языка. Между губ, обхватывающих бутылочное горлышко.       Я непременно умру самым дурацким способом, каким-нибудь осенним вечером сокрушалась она. Застряну в идиотской каминной трубе по пути на работу, и меня размозжит, размажет по кирпичам другой министерский клерк, вот тебе в копилку фобий, Нотт. И не вздумай смеяться. Я хочу умереть не так. Если ты умрешь, я сам тебя убью за это. Глупый. Какой же ты глупый, иди уже ко мне и не гаси ночник, не то меня утащит подкроватный монстр. Это ты глупышка, Грейнджер. Тот, кто придет отнять тебя у меня, унесет в себе могильных червей…       — Прошу вас, мистер Нотт. Давайте сосредоточимся.       — Давайте.       — Вы ответите на мой последний вопрос?       — Если вы его повторите.       — Конечно…       Эдди произносит это «конечно» с заминкой, будто сверяется с внутренним секретарем, сидящим в его соломенной башке и точно так же мнущим угол блокнота. Рубашка у Эдди несвежая, верх нагрудного кармана засален, одна из пуговиц наспех пришита ниткой другого цвета. Руки покрыты загаром, не считая светлой полоски на левом безымянном.       — Конечно, — повторяет он и откашливается в кулак. — Итак. — Листает блокнот, одну за одной переворачивает чистые странички, пока не добирается наконец до той, что исписана крупным округлым почерком примерно до середины. — Заправочная станция «Вестморлэнд» в пяти милях от Тонбриджа, — читает Эдди, а затем поднимает взгляд. — По какой причине вы совершили там остановку?       Тео не мигая смотрит в ответ. Глаза у Эдди почти бесцветные и подернуты тоскливой пеленой, как у снулой рыбы. В уголке рта бурое пятно от томатного соуса. Жена ушла от Эдди, потому что он неряха и болван, предполагает Тео и тут же допускает: Эдди стал неряхой после ухода жены. А болваном был всегда.       — Мы остановились на заправочной станции «Вестморлэнд» в пяти милях от Тонбриджа, — медленно, с расстановкой проговаривает Тео, — чтобы заправиться.       Эдди глубокомысленно кивает и делает пометку в блокноте, карандаш шуршит по бумаге, громко тикают настенные часы.       — И что там произошло? — спрашивает он. — Можете перечислить последовательно?       — Я уже перечислял, — Тео старается говорить спокойно. Ради этого переводит взгляд с рыбьих глаз на циферблат. — Неоднократно. Спросите у своих, они записывали. Отчеты, протоколы или как вы там называете всю эту хрень.       Секундная стрелка бежит по кругу, но через каждые несколько делений истерично дергается и отскакивает назад, оттого неясно, сколько сейчас. Точно не полвосьмого. По ощущениям — осень.       — Мы просто хотим во всем разобраться. — Эдди невозмутим, как каменный истукан с острова Пасхи. Он в такт часам постукивает карандашом по блокноту, оставляя графитные росчерки на поверхности листа. — Как можно точнее восстановить цепь событий, понимаете? Верно зафиксировать все нюансы.       — Так фиксируйте верно с первого раза, — предлагает Тео. Почти доброжелательно. Эдди болван, жена от него ушла, некому пришить пуговицу и сказать, чтобы вытер рот, после того как сожрал холодный сэндвич прямо на рабочем месте. Он жалкий, как его дешевая засаленная рубашка. Но стоит ли его жалеть? — Сегодня был крайне дерьмовый день. На меня и мою девушку напали. Она сломала руку.       — Ваша девушка. — Эдди снова принимается листать блокнот. — Мисс Гермиона Грейнджер, да?       — Да. Она сломала руку, — повторяет Тео, — и ждет меня в машине, пока я торчу тут и по десятому разу отвечаю на одни и те же вопросы.       Эдди долго смотрит в блокнот, потом поднимает голову и долго смотрит на Тео, карандаш слегка покачивается в загорелых пальцах. Может, он вообще никогда и не был женат. Может, этого баклана окольцевали однажды магловские орнитологи, чтобы понаблюдать, как он летает от холостяцкой съемной квартирки до серого прокуренного участка и обратно, а по пятницам относит свои яйца в паб.       — Мисс Грейнджер в машине, — наконец произносит Эдди, и голос у него задумчивый. — Красный «Мини», верно? Сожалею, мистер Нотт, но таков порядок. Пострадали люди, и нужно во всем разобраться. Мы позаботимся о мисс Грейнджер, пока вы здесь. Прошу, просто отвечайте на вопросы, и тогда нам удастся закончить гораздо быстрее.       Прекрасно. Просто изумительно.       Они держат Тео здесь, потому что неспособны въехать в ситуацию, и его же обвиняют в том, что он тянет время. Бюрократы во всей своей красе. Такие одинаковые что в магическом, что в этом мире. Все словно из одной отливки, из одного и того же застывшего на воздухе дерьма.       Некоторое время Тео смотрит на пятно соуса у рта Эдди и неосознанно зализывает кончиком языка уголок собственных губ. Потом решает, что слишком устал, чтобы выгребать против этого течения. Что пусть оно уже вынесет его хоть куда-то, а дальше он как-нибудь сам. Сам сядет за руль «Остина». Сам увезет Грейнджер отсюда. Может, сразу домой, а может, в ближайший придорожный мотель с массажной кроватью за пять пенсов. Они полежат рядом на мелко дрожащем матрасе и поохуевают от случившегося. А потом отрежут себя от этого паршивого дня. Снимут его вместе с грязной одеждой. Сплюнут в раковину вместе с зубной пастой. И отправятся спать.       — Хорошо, — кивает Тео, — задавайте свои вопросы.       Если Эдди и радует такая сговорчивость, то виду он не подает. Ерзает на стуле и сует в рот карандаш. Хочет курить, заключает Тео. Вероятно, держит томик старичка-Фрейда дома на бачке унитаза и читает про оральную фиксацию, пока срет.       — Мы остановились на том, что вы и мисс Грейнджер заехали на заправку «Вестморлэнд», — сквозь карандаш бормочет Эдди. — В котором часу это было?       — Около полудня. Точнее сказать не могу.       — Откуда вы держали путь?       — Из Бидборо. — Тео на секунду прикрывает веки, уговаривая себя быть более словоохотливым, чтобы сэкономить время. Чем больше расскажешь Эдди, тем меньше вопросов он задаст. — Там живет отец Гермионы. Мы навещали его.

***

      — Он неплохо справляется. — Грейнджер отнимает одну руку от руля и подкручивает радиоприемник, чтобы вновь поймать захрипевшую волну. — Регулярно ходит на репетиции. Они их проводят в общественном холле. По выходным играет в крокет.       — Репетиции? — Тео, полуразвалившись на пассажирском сиденье, уже в который раз обводит взглядом ее очки и закусывает улыбку.       Грейнджер откопала их где-то в доме отца, утром спустилась в них к завтраку и с тех пор отказывалась снимать. Дурацкие, с роговой оправой леопардовой расцветки, они сделали ее похожей на сову, но данный факт был объявлен незначительным. Это гранж, заявила она, гордо тряхнув гривой непослушных волос, и ни один леопард не пострадал. Только потому, что кошки не умеют смеяться, отметил Тео, не то какой-нибудь леопард, увидев тебя, скончался бы от смеха.       — Ага. У них драм-кружок. — Грейнджер поправляет зеркало заднего вида, любуется собой, скалит зубы. — В этом сезоне переосмысляют Шекспира в современных реалиях. Ромео, обнаружив бездыханную возлюбленную, бежит в почтовое отделение и вызывает «Скорую». Джульетту откачивают. Отец Лоренцо не отец, а доктор. Он проводит с Джульеттой сеансы психотерапии. Ромео носит ей апельсины и седативные.       — А как же «у бурных чувств неистовый конец»? — Тео усмехается, а Грейнджер вдруг становится серьезной. Снова поправляет зеркало и возвращает руку на руль.       — У бурных чувств тоскливый конец, — говорит она. — Двое живут долго и счастливо, пока она не умирает от рака. Тогда он бросает все, включая дочь, уезжает в глушь и берет в руки молоток для крокета, чтобы гонять по траве разноцветные шарики.       Дорожное полотно тянется в стеклах очков бегущей строкой, разметка как азбука Морзе. Азбука мороза, прошлой зимой оговорился Тео, разглядывая сосульки над окном — длинная, длинная, три коротких, снова длинная… Грейнджер долго над этим смеялась.       Сейчас он говорит:       — Извини.       — Нет. — Она сдвигает очки на макушку. — Прекрати, Нотт. Ты не должен извиняться, если я цепляюсь к словам. Полгода прошло, — добавляет строго, — пора уже…       «Остин» ныряет вдруг в какую-то яму, грохает подвеской. Бегунок на шкале радиоприемника сдвигается, и «Битлы» снова поют простуженными голосами. Грейнджер чертыхается.       — Давай заедем, — предлагает она через минуту, выровняв авто, и Тео успевает заметить пронесшийся мимо указатель в фирменных цветах «Вестморлэнда». Кивает:       — Давай.       Через пару миль они съезжают с дороги к заправочной станции. Грейнджер паркуется у колонки, выбирается из салона и долго и с удовольствием потягивается, словно провела в дороге полдня. Очки-гранж с макушки снова съезжают на нос. Тео роется на заднем сиденье в поисках бумажника с магловскими деньгами, раздвигает наваленное барахло: плед, термос с чаем, теннисные ракетки, джинсовку, еще плед — Грейнджер любит пледы. Вокруг тишина, ни одного автомобиля, кроме их «Остина», и лишь по шоссе проезжает одинокий автобус, хромой на оба передних колеса.       Наконец они идут к обветшалому одноэтажному строению, в недрах которого должна скрываться касса.       — Ну и местечко. — Грейнджер морщит нос, когда они минуют большой мусорный бак и сваленные рядом в кучу картонные коробки и пластиковые пакеты. — Полсотни миль от Лондона, и здравствуй, постапокалипсис.       — Надеюсь, бензин здесь продают за фунты. — Среди прочего мусора Тео видит обглоданную до белизны берцовую кость. Может, не берцовую, но очень похоже. — А не за крышечки от «Кока-колы».       — Купи мне «Кока-колу», — просит Грейнджер, останавливаясь в нескольких шагах от входа.       — Ладно. — Тео тормозит рядом с ней. Смотрит на свое искаженное отражение в стеклах очков-гранж. — А ты…       — Писать хочу. — Она указывает на другую постройку, которая стоит особняком. На облезлой двери намалевано белой краской «WC». — Хотя боюсь даже представить, как здешний сортир выглядит изнутри.       — В унитазе живет монстр?       — Наверняка. И он схватит меня за задницу.       Тео улыбается и берет ее за руки. Нащупывает маленькую шишечку на среднем пальце правой. Это от пера, Грейнджер очень много писала в школе и много пишет до сих пор: рабочие отчеты на министерских пергаментах, тексты песен в старой тетради с солистом «Blur» на обложке, буковки в клетках воскресного кроссворда «The Guardian».       — Хочешь, я покараулю снаружи? — предлагает он.       — Нет, но я дам тебе знать, если моя задница окажется в опасности. — Грейнджер подходит ближе и привстает на носочки. — Завизжу так, что стекла в этой халупе полопаются, — шепчет она и коротко прихватывает подбородок Тео губами, оставляет на коже мокрый след. — Договорились? Закричу, ты беги. Спасай меня.       — Договорились.       Следующую минуту Тео гладит шишечку на ее пальце, вылизывает изнутри ее рот, и дурацкие очки-гранж запотевают от дыхания. Набежавший ветер шуршит в куче мусора позади, по шоссе с воем проносится карета «Скорой помощи».       Напоследок Грейнджер прикусывает его нижнюю губу.       — Не забудь «Кока-колу».       — Люблю тебя.       — Люблю сладкую газированную дрянь. — Она утыкается Тео в грудь и мотает головой, пытаясь протереть свои очки об его футболку. — И тебя, Нотт. Тебя тоже люблю.       Они расходятся.       Угрюмая тетка за кассой встречает Тео угрюмым взглядом и нехотя откладывает в сторону дамский роман, помятый, как и она сама. Пахнет жженым кофе, по залу кружатся мухи, холодильник с напитками в дальней части огорчает темным нутром. Провод с вилкой на конце валяется на полу рядом.       — Добрый день. — Тео все равно идет к холодильнику и извлекает из него теплую банку «Колы». — Первая колонка, три галлона.       Тетка долго возится с кассовым аппаратом и в итоге выписывает чек от руки. Долго отсчитывает сдачу с купюры в пятьдесят фунтов. Долго выдыхает всякий раз, когда сбивается со счета. Тео покорно ждет, и Грейнджер снаружи тоже. Сквозь загаженные мухами оконные стекла он видит, что она вставила заправочный пистолет в бензобак «Остина» и скучающе пялится на табло колонки.       — Удачной дороги, — проклинает тетка и наконец толкает по прилавку монетно-бумажную мешанину.       Тео не проверяя просто сгребает все это в карман вместе с чеком. Потом выходит на улицу, бредет по белесому от старости асфальту, перебрасывая банку из руки в руку. На полпути до машины замечает:       — Где твои очки?       — Что? — Грейнджер хватает себя за нос, следом щупает взъерошенную макушку. — Черт…       — Ты оставила их на откуп сортирному монстру.       — Еще чего. — Она торопливо выдергивает пистолет из горловины, и капельки бензина сверкающим веером ложатся на заднее крыло. — Я сейчас. — Вешает на место и мчится к «WC» как на пожар, не желая оставлять сортирному монстру даже капельку гранжа.       Тео только улыбается ей вслед. Закручивает пробку. Захлопывает крышку бака и садится за руль, чтобы отогнать «Остин» от колонки. Здесь больше никого нет, но это негласное правило, или вежливость, или хрен его знает: просто, залив бензин, следует освободить место.       Встав параллельно выезду с заправки, Тео не глушит машину, и поэтому крик Грейнджер прорывается сквозь работающий мотор.       — Нотт! — кричит она. — Эй, Нотт!       Если ее очки провалились в очко, черта с два он за ними полезет. Они ей нравятся, но того не стоят. Любая барахолка в лондонском пригороде — и за пару десятков фунтов можно облачиться в гранж с головы до ног.       — Нотт!       — Иду!       Он выбирается наружу, оборачивается в сторону сортира, а в следующее мгновение уже бежит туда, даже не захлопнув дверцу «Остина».       Грейнджер стоит у туалета. Льнет лопатками к «WC», прижимает к груди дурацкие очки и неотрывно смотрит на псину перед собой. Псина смотрит на Грейнджер, не рычит, не лает, не виляет хвостом — хвоста нет, только жалкий обрубок, почти скрытый в клочкастой шерсти.       Тео застывает в нескольких футах от них и командует:       — Не шевелись.       — Я и не шевелюсь, — дрогнув голосом, отвечает Грейнджер.       Она не боится собак. Точно не тех, которых встречает на городских улицах или в парке возле дома, когда тащит Тео прогуляться. Но эта собака вызывает опасения одним своим видом: большая, выше колена, грязная, облезлая, с одним порванным ухом и целой россыпью раздутых клещей на проплешине в боку. От взгляда на нее хочется блевануть, а потом обколоться антибиотиками, но Тео подступает чуть ближе и ласково зовет:       — Эй, песик. Иди ко мне. Иди сюда, приятель.       Собака не реагирует, не ведет порванным ухом, даже когда он свистит и зовет снова — просто стоит и пялится на Грейнджер. С пасти медленно капает слюна и впитывается в сухой асфальт у когтистых лап. Колени Грейнджер заметно подрагивают. Ситуация патовая. Диалог короткий:       — Заколдуй ее, Нотт.       — Палочка в машине.       — Моя тоже. Сходи и возьми.       — И оставить тебя наедине с этим? Ну уж нет.       Тео думает: это просто животное. Уродливое, больное, обессилившее. Оно не нападает, а, вероятно, просто ждет, не дадут ли чего пожрать. Может, та угрюмая тетка за кассой подкармливает иногда. Может, редкие проезжие кидают объедки. Жаль, что у них с Грейнджер нет с собой еды, чтобы избавиться от псины максимально гуманным способом. Но в любом случае худшее, что может случиться, — это укус в задницу и полпинты зелья от бешенства на ужин.       — Стой спокойно, — предупреждает Тео, а затем начинает медленно обходить псину по дуге. Та все так же стоит, полностью безучастная к происходящему, будто уже сдохла, но забыла упасть. Странная. Может, какие-нибудь паразиты до основания выели ее мозг. — Все будет хорошо, — шепчет Тео, едва очутившись возле Грейнджер, и заслоняет ее собой. Нащупывает ее влажную от пота руку. — Вот и все. Сейчас пойдем к машине.       Грейнджер напряженно молчит и утыкается лицом ему в плечо. Очки свои держит у груди, как любимую игрушку. У нас один страх на двоих, как-то сказала она, потому что когда я боюсь, Нотт, тебе совсем не страшно, и наоборот, это как перетягивать друг у друга одеяло.       Тео сжимает ее руку крепче и смотрит на собаку.       У собаки нет глаз. Только пустые провалы. Кончик языка свешивается из пасти и истекает мутной слюной.       Мерзость.       Тео сглатывает рвотный позыв и переводит взгляд на «Остин». Тот стоит у выезда, мерно мурлычет работающим мотором, водительская дверца приглашающе распахнута. Пара десятков ярдов, но едва он делает шаг, как собака оживает и, качнувшись, шагает навстречу, скребет асфальт слоистыми когтями и беззвучно оскаливает пасть. Дышать начинает часто, и сквозь плешивую бурую шкуру при каждом вдохе отчетливо проступают ребра.       Шаг-шаг-шаг…       Тео четко знает, что на его дальнейшее решение влияет не стремительно сокращающееся расстояние между ним и псиной, а Грейнджер, которая испуганно вздрагивает у него за спиной и до боли сжимает пальцы на его запястье.       Он бьет ногой. Щадяще, по касательной, чтобы просто отпугнуть и ни в коем случае не калечить, но много ли надо этой доходящей твари? Она хрипло визжит и валится на бок. Скулит и дергает лапами, переворачивается, ползет прочь, на ребрах болтаются ошметки полопавшихся клещей, кровавый след тянется по асфальту.       Блевать хочется сильнее.       — Ты ударил ее… — чуть не плачет Грейнджер.       — Мне пришлось. Палочки в машине. Хочешь…       Он не заканчивает фразу, поскольку не знает, что предложить. Добить эту тварь, чтобы не мучилась, вот что, но едва ли это предложение понравится Грейнджер.       — Идем, — в итоге говорит Тео. Обнимает ее за талию, тянет за собой. — Все, иди к машине. — И ведет ее сам.       «Остин» ждет их у обочины, через открытую дверцу уже видно банку теплой «Колы», оставшуюся на переднем сиденье, но куча мусора на середине пути вдруг бросается слева. У Тео мелькает мысль, что это снова ветер, налетевший из ниоткуда вихрь, который подхватил легкие коробки, легкие пакеты и тяжелую берцовую кость.       Кость ударяет в висок, и окружающий мир вспыхивает ослепительным белым.       Кто-то кричит. Белесый асфальт кидается навстречу и бьет в колени, затем бьет в локти, каменной крошкой, как мелкими зубами, вгрызается в скулу. Некоторое время Тео барахтается на земле, жмурится, пытаясь снова поймать картинку, но башка барахлит, как испорченный телевизор, и только звуки в ушах заботливо хлопают по лицу, удерживают за шкирку у края небытия, не давая туда провалиться, потому что кто-то кричит, и этот кто-то — Грейнджер.       Вставай, приказывает себе Тео и во исполнение приказа отталкивает асфальт ладонями. Пульс частит, колотит в затылок, в левом виске горячо, левой щеке мокро.       — Тео! — отчаянно, с надрывом. — Отпустите… Пожалуйста, не надо… Тео!       Он думает: дело плохо, если не Нотт. Это признак, маркер, блядский триггер. Он всегда был Нотт: в Хогвартсе, в Министерстве, в постели, в доме ее родителей. На похоронах ее матери был Тео, и эта мысль бодрит похлеще настоявшегося Эрл Грея.       Он толкает асфальт снова. Пошатываясь, поднимается на ноги и утирает с виска липкую влагу. Нашаривает Грейнджер взглядом.       Она в паре ярдов бьется и извивается в лапах какого-то бродяги. Тот прижимает ее поясницу к баку, оборванный, весь обмотанный пакетами. Ожившая мусорная куча, лицо почти сливается по цвету со спутанной бородой. У Грейнджер на предплечьях виднеются грязные отпечатки от его пальцев. И на бедрах, чуть ниже края шорт, виднеются тоже. Очки-гранж валяются рядом, раздавленные. Щетинятся осколками.       Кто-то заботливый опускает Тео на глаза пелену багрового оттенка, и за ней исчезает болезненная белизна. Два ярда убиваются в два стремительных шага. Волосы бродяги оказываются жесткими и сальными на ощупь, но блевать больше не хочется. Хочется разорвать и уничтожить.       Бродяга хрипло вопит и взмахивает руками. Тео оттягивает его, оттаскивает подальше от Грейнджер, чтобы ее не задеть, и роняет на асфальт, прямо в лужицу своей же крови. И пиздит. Вламывает в бочину так, что самому немного больно. Жалеет, что сейчас лето и на ногах мягкие кроссы вместо осенних ботинок с тяжелой ребристой подошвой.       Бродяга скручивается в грязный клубок, закрывает голову руками, хрипит от каждого удара, и Тео ставит себе целью прекратить этот хрип. Выключить его, как заебавший будильник. Грейнджер где-то позади снова кричит. Перестань, Тео и хватит, Тео, ты его убьешь, пожалуйста, остановись. Конечно, убью, ведь эта гнида тебя… Ты что, не понимаешь? Убью. Вколочу в асфальт, только подожди немного, а потом поедем домой.       Удар, еще один, пелена дрожит и переливается. Кто-то хватает за плечо, виснет, мешается. Тео стряхивает, отшвыривает прочь, отчего металл гулко стонет.       — Тео, пожалуйста…       Бродяга пытается ползти, шелестит пакетами, выплевывает желтый зуб.       — Тео, хватит!       Маркер. Триггер. Снова чьи-то пальцы, они комкают футболку на ребрах и тянут в сторону, говорят:       — Мне больно!       Грейнджер больно, и пелена лопается, утекает с глаз. У них одна боль на двоих, это как делить одеяло, укрываться им вместе. Пульс частит, почти шкалит, бродяга ползет прочь, шустро перебирая конечностями, и это, блядь, досадно, живучий, сука, паразит. Скрывается за углом мусорного бака. Судя по шороху, закапывается обратно в свои коробки. Грейнджер тихо всхлипывает и баюкает у груди правую руку.       — Рука… — выдыхает Тео, пытаясь сообразить, проанализировать, сопоставить весь пиздец с ее позой, взглядом, выражением лица.       — Кажется, сломала. — Глаза у Грейнджер огромные и с поволокой слез, под которыми радужка поблескивает, как минерал под увеличительным стеклом. — У тебя голова разбита.       Тео трогает висок, скулу, потом смотрит на окровавленную от кончиков пальцев до запястья ладонь. Отмахивается:       — Хуйня.       — Не матерись, Нотт, не то я тебе рот вымою с мылом. Что ты вообще здесь устроил?! Ты избил его до полусмерти!       — Для полумертвого он слишком резво удрал.       — Мерлин, ну зачем? Ты мог просто…       — Он трогал тебя...       — …оттащить его в сторону…       — ...ты кричала...       — …оглушить его магией…       — ...звала меня...       — …машина в двух шагах…       — Он трогал тебя, ясно?! — ревет Тео, и собственный рев простреливает висок, а Грейнджер мгновенно затыкается. — Посмотри, на тебе, блядь, синяки! Он сломал тебе руку!       — Нет… — Губы у нее трясутся, влага перехлестывает нижние веки и течет по щекам. — Нет, я повредила ее, когда он ударил тебя и мы упали.       — О, ну раз так, то конечно, — закатывает глаза Тео. — Спасибо за уточнение. Пойду найду его и извинюсь.       — Прекрати…       — Что прекратить?       Не отвечает. Буравит своими огромными, щенячьими, вылизывает соль вокруг рта. Всегда так делает, когда плачет. Смотрит мелодраму и заедает слезы мороженым. Режет лук и запивает их молоком.       На сей раз Тео матерится беззвучно, про себя, а вслух произносит:       — Иди ко мне. — Тянет к ней чистую ладонь.       И она идет. Шмыгает носом, прижимается к нему неловко, левым боком, а правую руку держит на весу, отставляет от себя, как нечто инородное. Говорит:       — Нам надо убираться отсюда. Нас могли видеть, могли вызвать полицию.       Оба не сговариваясь смотрят на окна заправки. За загаженным стеклом маячит угрюмая тетка. Судя по выражению лица, скучает. К телефону не торопится во всяком случае, может, уже успела позвонить.       — Сейчас отъедем немного и аппарируем в Мунго, — решает Тео. — Машину я потом заберу.       — У меня же перелом, Нотт, — возражает Грейнджер, и второе подряд «Нотт» из ее уст служит добрым знаком: напугана, ревет, но приходит в себя. — Я так не смогу.       — Тогда вернемся к твоему отцу и вызовем «Скорую», — предлагает Тео, осторожно увлекая ее к «Остину». — Наложат гипс, тогда сможешь.       — «Скорая» таким не занимается, нужно в больницу. Давай в больницу, а? Тебе тоже не помешает, у тебя голова разбита.       — Просто ссадина.       — Я видела указатель сразу за Тонбриджем. Всего несколько миль назад. Поедем. Это будет даже быстрее, чем на «Скорой».       На это Тео нечего возразить. Грейнджер по жизни до чертиков логична и умеет подобрать слова. Умеет прижать к ногтю любую свою истерику, если того требуют обстоятельства.       Тео помогает ей сесть в машину, садится за руль сам. По дороге Грейнджер включает радио и окончательно приходит в себя.       Жалеет очки-гранж.       Жалуется на теплую «Колу».