Часть 1

За окном лил дождь. Для середины последнего месяца весны — ничего не обычного, спасибо, не гроза, что бушевала пару дней до этого. Дребезжание тяжелых капель по стеклу нагоняло сон, хоть и ввергало в пучину полного умиротворения и спокойствия. Дилюк любил дождливые дни. В это время посетителей было меньше обычного, и можно было полностью сосредоточиться на работе, убаюкиваясь дробным стуком капель по стеклу, а потом, может, и закрыться раньше, все же даже обычный поток его клиентов был, как правило, слишком не велик, чтобы ждать до последнего. Ювелирная лавка отца, доставшаяся ему в наследство, была в упадке, и он это прекрасно понимал, только вот исправлять положение тоже не спешил. Когда-то его отец, талантливый ювелирных дел мастер, создавал настоящие произведения искусства из драгоценных металлов и камней и планировал в дальнейшем передать дело сыну. Дилюк же с детства хотел вступить в ряды Ордо Фавониус и стоять на страже порядка. Все отрочество Дилюк потратил на тренировки с мечом, чтобы после совершеннолетия стать достойным членом рыцарского ордена и с гордостью носить доспехи с соколом на груди. Однако жизнь распорядилась иначе. Отец заболел весной, в один из таких же дождливых дней, и поначалу обычная простуда прогрессировала во что-то более серьезное со страшной скоростью. Ту весну и последние полгода Дилюк помнил как в тумане, но словно все было только вчера. Дни были наполнены беспокойством, а ночи полны страха кошмаров, и Дилюк даже не мог сказать, спал ли хоть немного в то время. Кашель отца, несмотря ни на какое лечение, становился хуже, как и страшные хрипы при каждом вздохе. А когда на своем платке Крепус впервые заметил кровь после особенно тяжелого приступа, внезапно велел Дилюку собираться и ехать с ним в город. Так он и оказался в лавке. Впервые, как будущий ее полноправный хозяин, а не простой посетитель. Без лишних утешающих слов, Крепус тогда, тяжело вздохнув, уселся за верстак и жестом пригласил Дилюка сесть рядом. Тогда не было сказано ни слова о смерти, но Дилюк понимал — это начало конца. Отец выглядел и чувствовал себя хуже с каждым днем, когда-то румяное лицо посерело и осунулось, а под глазами залегли глубокие темные круги. Движения исхудавших рук были уверенными, но усталыми, а голос тих и измучен. Дилюк никогда не хотел продолжать семейное дело, но, глядя, как в отце угасает жизнь, и он, запалив последние искры, изо всех сил учит хотя бы простейшим основам, вдруг понял, что должен принять этот крест. Матери он никогда не знал, умерла при родах, как ему сказали, и единственным напоминанием о ней было кольцо на безымянном пальце отца, украшенное тонким узором виноградной лозы с гроздьями-рубинами. Помолвочное, как рассказывал отец. Он сам когда-то отлил для них эту пару украшений и второе так и осталось у матери, только вот, будучи вдовцом, отец кольцо продолжал носить на левой руке. И именно это кольцо отец отдал ему в самый последний день перед тем, как сделать последний спокойный и тихий вздох. Дилюк не любил украшения так, как любил их отец. Тот мог часами и даже днями сидеть над одним лишь украшением, которое рано или поздно украсило бы очередной наряд очередного богача. Отец выпестовал эту лавку, начав с маленького подвальчика в их доме и закончив небольшой, но уютной и оборудованной мастерской прямо возле главных городских ворот. Дилюк помнил, как еще будучи совсем мальчишкой, посильно помогал обустраивать это место, и даже нелепая маленькая фигурка совы, которую он вылепил в детстве из глины, до сих пор стояла на верстаке. Отец очень ее любил, а у Дилюка не хватило сил ее выкинуть. На самом деле ему на многое не хватило сил. Не хватило сил сказать «нет», когда отец взялся его обучать. Не хватило сил отказаться продолжать его дело. И не хватило сил поддерживать в лавке былое величие, о котором напоминала только потрескавшаяся вывеска над дверью. Когда-то отцу хватило смелости продать дедову винокурню ради своей мечты, Дилюк же не смог нарушить данное умирающему отцу обещание. И теперь дни проходили за днями вереницей серых однообразных картинок и бесконечным количеством распиленных и подогнанных под нужные размеры шинок колец. Лавка, некогда славившаяся своими прекрасными украшениями на весь Мондштадт и даже за его пределами, сейчас была лишь жалким ее подобием. Крошечная мастерская, в которой Дилюк день за днем выпиливал только обручальные кольца. Обучать отец начал его слишком поздно, чтобы он тоже начал создавать шедевры. Да и не сильно хотел, если честно. Средств с продажи колец хватало на содержание лавки, и чтобы окончательно не разориться, приходилось заниматься ремонтом украшений и часов. Возможно, будь у него чуть больше желания уделять ремеслу отца время, дела бы у Дилюка шли не хуже, чем у Марджори в лавке за углом. Вот, где были настоящие сокровища! Камни и украшения со всего света завлекающе сверкали на отполированных витринах, порой и сам Дилюк засматривался на них, когда утром, не торопясь, шел в свою мастерскую. Иногда, глядя на них, Дилюк даже немного жалел об упущенных возможностях, но своей жизнью вполне был доволен. Тихая, размеренная, изо дня в день мало чем отличающаяся, она его устраивала ровно настолько, чтобы был смысл вставать по утрам. Впрочем, в этой простой серой жизни у него, по крайней мере, был кров и очаг, а также место, где он мог быть полезен. Пусть, не рыцарь в сияющих доспехах на страже покоя горожан, но маленький мастер, кольца которого на ура расходились среди тех, кто не мог себе позволить украшения из лавки Марджори и который мог вернуть к жизни дорогую сердцу поломанную вещицу. Аккуратно и неторопливо распиливая одно за другим мотки золотой проволоки. Дилюк исподволь заметил, как стук капель стих, а в мастерской стало чуть светлее. Остановившись, он, повинуясь внезапному порыву, выглянул в окно, замирая. Мокрые камни мостовой яркими опалами горели в лучах, почти слепя своим блеском, а секунду назад пустая улица вдруг начала полниться людьми. И в этот момент Дилюк, как никогда явно осознал, как незаметно и быстро его жизнь утекает сквозь пальцы. Спустя десять лет с момента смерти отца он все также продолжал его дело, совершенно не горя им, отбросив мечту и смирившись с участью. Конечно, все можно было бы просто списать на обстоятельства и объявить себя их жалким заложником, но Дилюк прекрасно отдавал себе отчет в том, что это было его осознанное решение. Врать себе он не любил. Тогда он был раздавлен и обескуражен, напуган, и считал, что поступает, как лучше. Но теперь, спустя столько лет привыкнув к жизни без мечты и цели, он понимал — нет, не лучше. Проще. Удобнее. Было проще пойти уже проторенным путем, убедив себя, что все в порядке. Удобнее быть там, где тебе по замыслу отца и полагалось быть. Конечно, проще и удобнее, только вот ни разу не счастливее. Положа руку на сердце, Дилюк даже не мог теперь сказать, когда последний раз чувствовал себя если не счастливым, то хотя бы радостным. Все эмоции колебались от спокойствия и умиротворения до полной раздавленности в особенно плохие дни, которые так неудачно накладывались и на неурядицы в лавке, когда за месяц он едва ли мог продать хотя бы одно кольцо. Он думал бросить, и не раз, однажды даже чуть было не продал лавку, когда было особенно тяжело, но всякий раз останавливался взглядом на пальце, где теперь носил помолвочное кольцо отца, то самое, с лозами и рубиновыми гроздьями, и понимал, что не сможет. Потому что пообещал. Внезапный звон дверного колокольчика заставил встрепенуться и выпрямиться. Вот же, совсем не услышал, как кто-то пришел. — Ах, это ты, Флора, — губы сами собой расползлизь с легкой полуулыбке. — Здравствуй. Чихнув и сморщив нос, Флора, которая едва была выше верстака, подошла ближе с охапкой цветов. — Добрый день, мастер Дилюк! — Голос ее привычно прокатился по обычно молчаливым стенам. — Я принесла вам свежих цветов, а то у вас опять слишком хмуро. Дилюк наблюдал, как с этими словами она прошла к уголку с крошечным столиком и парочкой маленьких диванчиков. В лучшие времена именно здесь все посетители ждали подгонки колец, сейчас же обивка диванчиков выцвела, а лак на деревянной круглой столешнице облупился на острых гранях. Грузно уложив букет на столик, Флора так привычно и почти по-хозяйски начала рыться в шкафчике в поисках вазы, которую Дилюк всегда убирал, когда выбрасывал увядшие цветы. — Как дела у мамы? — Дилюк первым разбавил тишину, когда Флора вернулась с наполненным сосудом из уборной. — Лучше! — Сегодня она светилась ярче обычного, ловко обрезая кончики крупных лилий калла. — Сегодня доктор сказал, что такими темпами мама поправится уже к концу лета! Ах, я так рада! Мать Флоры уже больше года болела чем-то, что напоминало Дилюку болезнь его отца, но, к счастью, планомерно шла на поправку. Добрая пожилая цветочница, удочерившая в младенчестве малышку Флору, держала свой прилавок прямо перед мастерской Дилюка и до своей болезни приносила в мастерскую букеты свежих цветов, чтобы просто радовали глаз. Она никогда не брала с него денег и крепко обиделась, когда Дилюк попытался это сделать, но когда ее место на время болезни заняла маленькая Флора, он не мог пустить такое на самотек. Флоре было всего десять, и она тоже первое время отнекивалась от предлагаемых монет, потому что мама «Строго-настрого запретила брать с вас мору!», но тогда Дилюк воззвал к ее детской мягкости и невинности, обронив, что для лечения мамы монеты лишними не будут. И Флора, рыдая и умоляя не рассказывать ничего матери, сдалась, до сих пор смущенно и нехотя принимая из его рук горстку звонкой моры. Правда, взамен, стала приносить букеты гораздо пышнее и никогда не брала больше первой врученной суммы, каждый раз кропотливо пересчитывая монеты и твердо возвращая излишек. Флора была славной, и сейчас, глядя на ее радость, Дилюк тоже ощущал умиротворение. Хотя бы она не познает смерть так рано. — Ой, а вы слышали? — Щелк-щелк, ножницы звонко перекусывали тонкие стебли. — В Мондштадт приехали какие-то люди! Я видела их сегодня! Не знаю, откуда их занесло в наш город, но птицы они важные, все в мехах да золоте. Дилюк с интересом повернулся к ней всем корпусом, отложив шинки. — Да, ходили слухи, что какая-то делегация прибудет, — локтем он оперся на спинку своего рабочего кресла и закинул ногу на ногу. — Пару дней назад стражи у ворот что-то об этом болтали, дипломаты какие-то. Флора только задорно хохотнула в ответ, впихивая последний цветок в вазу и ловко сгребая в ладошку горку оставшихся кончиков стеблей. Дилюк привычно отсчитал из своего кошеля пятнадцать монеток. — Если дипломаты, то это, наверное, хорошо, — Флора, избавившись от мусора, теперь старательно перечитывала монет. — Кто знает, откуда они, может, к выздоровлению мамы у нас появится возможность заключить договор на поставку их цветов. Правда, я все никак не придумаю, как их сохранить свежими при транспортировке… — Обязательно придумаешь, — Дилюк ободряюще сжал ее плечо. — Ты смышленая девочка. Спасибо за цветы, лилии калла сегодня особенно крупные. — Ой, да! — Закончив пересчитывать мору, Флора спрятала деньги в карман передника. — Наверное, это все из-за дождей. Лилии калла любят влагу, а у нас тут грозы через день, да еще какие! Видели, в доме Шуберта крышу сорвало ветром последний раз?! Дилюк только кивнул в ответ. Гроза пару дней назад была действительно сильной, ветер повалил несколько деревьев прямо на дорогу, а у пары домов и вовсе сорвало крышу. Досталось даже отелю Гете, в котором повырывало несколько неплотно притворенных ставень. — Такое каждый год случается, — меж тем Дилюк снова вернулся к работе, допиливая последнюю намотку и ссыпая заготовки в и без того достаточно полную плошку. — Мы не в силах изменить природу и управлять ей. Но, стоит отметить, в награду за тяготы она может наградить чем-то прекрасным. — Как радуга? Сегодня она после дождя во-о-от таким коромыслом над городом висела! Дилюк кивнул в сторону букета. — Или как твои прекрасные лилии. Флора смущенно хихикнула и сделала шаг назад. — Мне пора, но я еще приду! — Всегда рад тебе, Флора, — Дилюк снова кивнул на прощание. И он даже не кривил душой. Жизнерадостная Флора была тем ярким лучиком, который по утрам назойливо пробивается сквозь шторы и будит, потом задорно пляшет зайчиком по глади воды в умывальнике и наконец ласково согревает кожу сквозь стекла во время неспешного завтрака. В глубине души Дилюк ей даже немного завидовал. Когда в мастерской снова воцарилась тишина, Дилюк вернулся к работе. За окном вовсю шумел город, вернувшись к жизни после затяжного дождя, мимо окон сновали прохожие и было видно макушку Флоры, что так привычно и обыденно изо дня в день стояла за своим прилавком возле его мастерской. Скучающим взглядом обведя плошку с шинками, Дилюк решительно отодвинул ее. Сегодня на пайку он совсем не настроен, а вот отполировать горку готовых колец стоило. Нужная шкатулка тонко и звонко зазвенела драгоценным содержимым и, открыв крышку, Дилюк достал нужные щетки и мягкую тряпочку. Процесс полировки он не любил еще больше. Пальцы от полировочной пасты оттирались с трудом и несколько дней потом на руках оставался въедливый запах. А раствор для очистки? Дилюку, порой, думалось, что его ароматом можно запросто кого-нибудь убить, и после мытья в нем украшений приходилось несколько часов проветривать мастерскую. Успокаивало лишь то, что после подобной процедуры кольца выглядели идеально, даже самые простые, без единого камешка, в лучах света переливались драгоценными вспышками. С камнями Дилюк работать тоже не особо любил. Не потому, что слишком кропотливо и муторно, скорее, не хватало сноровки. Порой, достав свои запасы, он, нет-нет, но тренировался их ставить, но обычно дальше одного камня на кольцо не заходило. Да и изготавливать кастики под особо крупные камни было той еще морокой… Кольцо за кольцом ложились ровным рядочком на столе. Дилюк, не торопясь, тщательно проходился по каждому до зеркального блеска щетками и наждачками, с неудовольствием и смирением понимая, что пальцы снова придется отмывать долго и упорно. Минуты сменялись часами монотонной однообразной работы, рядков с кольцами стало уже четыре и на очередном Дилюк подумал, что, стоит, наверное, на сегодня остановиться. Колец было более, чем достаточно, разных размеров, завтра он замочит их в очищающем растворе, пока будет спаивать сегодняшние заготовки. Солнце на улице клонилось к вечеру, обычно серые городские стены начали окрашиваться в оранжевый закатный, а Флора суетилась у прилавка, убирая не проданные цветы. Наблюдая, как Куинн закрывает ящики с фруктами, Дилюк подумал, что ему тоже стоит поспешить, потому что последняя продуктовая лавка закроется буквально через час. Сложив отполированные кольца в отдельную шкатулку, он принялся оттирать пальцы. Въедливая паста по-прежнему не желала поддаваться натиску ни одной тряпки и сходила только после усиленного трения с мылом и щеткой. Тяжело вздохнув Дилюк бросил это бесполезное занятие, только время зря потеряет. Убедившись, что пальцы не оставляют слишком заметных грязных отпечатков, от потянулся к лампадке. чтобы повернуть фитиль, как вдруг тишину второй раз за день разрезал звон колокольчика. Еще не взглянув на дверь, Дилюк понял, что клиент этот будет необычный: так поздно к нему ни разу не заходили. И не ошибся. В дверной проем вплыл юноша, даже молодой мужчина, по виду — ровесник Дилюка, и подошел к верстаку. Не понимая, почему и зачем, словно приветствуя высокопоставленную персону, Дилюк встал со своего кресла, не отрывая взгляда от незнакомца. Тот определенно был не из Мондштадта, людей со смуглой оливковой кожей в городе было мало, и те — приезжие из Наталана. Наряд его был кричаще богатым, и Дилюк просто не понимал, что такого вида особа могла забыть в его лавке. На плечах мужчины был длинный белый плащ, подбитый синим бархатом и богато отороченный пушистым мехом полярной лисицы. Камзол под ним был не менее роскошен: глубокого синего цвета с черными вставками спереди и золотой вышивкой по обоим бортам. Длинные стройные ладные ноги были затянуты в плотные черные брюки, а на кожаных высоких сапогах красовались золотые пряжки с подвесками на щиколотках. Тонкие длинные пальцы обтягивали темно-синие, в цвет камзола, замшевые перчатки. Но необычнее наряда было только лицо неожиданного гостя. Он носил повязку на правом глазу, отделанную золотом, в ушах болтались серьги с крупными сапфирами, а на кончике длинной синей косы висело дорогое павлинье перо. Зрячий лиловый глаз смотрел на Дилюка с хитринкой и насмешкой, а тот не мог отвести взгляда от странной формы зрачка, чем-то похожей на четырехугольную звездочку. В груди заскреблось что-то неприятное. Несмотря на свой вполне дружелюбный вид, от незнакомца веяло скрытой опасностью и предупреждением не задавать лишних вопросов. Дилюк сглотнул, еще раз быстро окинув пришедшего взглядом. В голове пронеслись слова Флоры про незнакомцев в мехах и золоте. Кажется, в лавку Дилюка зашел один из них. — Добрый вечер, — прокашлявшись, Дилюк первым разорвал повисшее напряженное молчание. — Чем могу вам помочь? Незнакомец вдруг расплылся в игривой снисходительной улыбке и, сделав пару шагов, вплотную подошел к верстаку, не отводя взгляда от лица Дилюка. Зачем-то выдержав небольшую паузу, гость, наконец, начал говорить. И от голоса этого, такого мягкого и вкрадчивого, мурашки пробежали по загривку. — Раз я зашел в вашу мастерскую, значит мне необходимы ваши услуги, мастер Рагнвиндр, это очевидно, — не утруждаясь ответным приветствием незнакомец чуть наклонил голову и заинтересованно выгнул бровь. — Я заплачу любые деньги, если вы сможете в кратчайшие сроки починить одну вещицу весьма деликатной работы. Что скажете? Гость с ловкостью фокусника достал из кармана платок, в котором оказались часы с фамильным гербом давно забытой династии. В тот момент Дилюк осознал, что сегодня зайти в лавку за продуктами у него никак не получится.