Часть 4

— Вот, это тебе, — Дилюк с непонятной робостью и неровным движением протянул Флоре брошь в виде серебряной сесилии. — Извини, она не такая идеальная, как могла бы быть, но… Мне наконец удалось совладать с температурой и техникой, и я хотел бы, чтобы эта первая удачная брошь была у тебя. Флора стояла, замерев от удивления, и растеряно бегала взглядом по его лицу. Ее тонкие руки задрожали, когда она по обыкновению начала пересчитывать переданную ей мору за цветы. Так они и замерли, словно неподвижные статуи маленькой феи и дарящего ей цветок принца. Дилюк ободряюще кивнул и чуть сильнее вытянул руку вперед. Флора же колебалась. — Я… Не могу принять ее, мастер Дилюк, — она жалобно свела брови и яростно покачала головой. — Я согласилась принимать от вас мору за цветы, но брошь — это… Слишком. Я ничего не сделала, чтобы ее получить… Дилюк со вздохом аккуратно взял ее за руку и, вложив брошь в дрожащие от волнения пальцы, мягко накрыл сжатый кулак своей ладонью. Флора, казалось, запаниковала еще больше, нервно дернув зажатую в хватке Дилюка руку, но тот не позволил ей вырваться, чуть сильнее сжав ладонь. — Флора, это подарок, — спокойно объяснил он, поглаживая похолодевшие пальцы. — Не плата за цветы. Подарок. Флора замерла, все еще мелко покачивая головой. Дилюк видел, как в ней боролось желание оставить украшение себе и страх объясняться потом перед матерью. Если лишнюю мору было достаточно легко скрыть, по тому что продажи в ее лавке шли хорошо, то новехонькая, да еще и такая изящная, тонкой работы брошь точно вызвала бы лишние вопросы. Дилюк мысленно дал себе оплеуху, стоило подумать о причинах отказа Флоры позже. — Если ты боишься, что мама отругает тебя, — Дилюк видел, как она вздрогнула и сжалась, — то можешь просто подарить ей брошь, скажешь, что от меня в благодарность за цветы. Или можешь оставить себе по той же причине. Ведь номинально, я не плачу тебе ни моры, м? Дилюк даже нашел в себе силы робко дернуть уголком губ и неуклюже подмигнуть. Флора на его жест тихонько хихикнула и наконец робко кинула, опуская руку с зажатым в нем украшением. Дилюк видел, как ее напополам разрывали противоречия, но глаза горели искренним восторгом, когда она украдкой начала разглядывать украшенную небольшим кусочком янтаря сесилию, и тиски напряжения разжались, а в груди разлилось что-то непреодолимо теплое и светлое, как первый луч утреннего солнца по весне сквозь завесь острых сосулек. Спустя почти три недели бесплодных попыток что-то наконец начало получаться, а сегодня утром наконец удалось полностью пропаять всю брошь и аккуратно вставить камешек. Она действительно не была идеальной, как и подобает всем первым образцам, чуть неровной в паре мест, не слишком заметных, и просто не была такой прекрасной, как в своей голове ее видел Дилюк. Но Флора ей была рада, а значит, все остальное уходило на второй и последующие планы. И плевать на покрытые мелкими ожогами руки, когда он слишком рано хватался за нагретую проволоку или перегревал металл так, что расплавленные алые мелкие капли падали на пальцы. Все это не имело значения, когда у него последние два дня наконец что-то начало получаться. Каждый раз подставляя под пламя горелки промазанные припоем лепестки, он невольно задерживал дыхание, мерно считая про себя секунды и боясь не так дернуть рукой. Филигрань давалась ему по-прежнему тяжело, и, получив из серебра прелестную брошку, он совсем не был уверен, что так же успешно справится с золотой ажурной крышкой королевских часов. Та все время его работы таинственно блестела в бликах пламени на самом видном месте верстака, заставляя ладони нервно потеть. На выполнение заказа осталось чуть больше недели. Так называемый Кэйа не появлялся в лавке с той самой первой их встречи, да и в городе разговоров о гостях из Каэнри’ах становилось все меньше и меньше. Не то, чтобы о них хоть что-то говорили, только больше обсуждали чудну́ю внешность иноземцев да возможные цели. Но больше, конечно же, внешность. Даже Дилюк признавал, что выглядели гости до неприличия загадочно. О себе даже так называемый Кэйа не шибко распространялся в тот их первый и единственный разговор, напустив туману и навешав лапши на уши про деда и его часы. И сначала этот обман вызывал лишь злость и раздражение, Дилюк искренне негодовал, когда понял, как ловко его облапошили, вынудив заниматься тем, что он не только не любил, но попросту не умел. Первые дни все его попытки создавать филигрань вызывали лишь злость от постоянных неудач, да так силен был тот гнев, что следующие две недели, каждый раз садясь за работу, он начинал думать о том, чтобы просто бросить. И только толстый мешочек моры в недрах сейфа заставлял его пробовать снова и снова, почти до изнеможения и ноющих от постоянных ожогов пальцев. В какой-то момент он даже бросил пытаться, буквально на пару дней вернувшись к уже такому привычному нарезанию шинок и их пайке. Казалось, все тогда вернулось на круги своя. Он был простым, непримечательным ювелиром, одним из тех, кто делал простые колечки для таких же простых работяг, да и поток клиентов с этим срочным заказом тоже не снижался. И тогда Дилюк был искренне рад, что до этого момента день ото дня нарезал однотипные кольца и благодаря огромному запасу украшений мог целый месяц потратить изучение новой техники. Пусть и практически впустую. А потом, под конец второго дня нарезания однотипных колец, что-то внутри щелкнуло так сильно и громко, что Дилюк остановился и опустил руку с лобзиком. Виточки толстой золотой проволоки, уже наполовину распиленные, слабо мерцали в свете полуденного солнца, в голове гудело вибрато сорванной тонкой пружины. Все снова шло не так. Ненароком и не по своей воле изменив привычный уклад жизни, Дилюк вдруг осознал, что устал от этой однотипной работы. Так сильно устал, что просто не было сил допилить последние пять виточков. Он не помнил, и не мог точно сказать, как долго просидел так неподвижно, гипнотизируя взглядом проволоку в руках, лишь иногда переводя взгляд на поблескивающие золотом злополучные часы. Они не шли, и казалось, время в тот момент застыло вместе с ними, повиснув в воздухе взвесью мелкой пыли, что блестевшей в лучах солнца. Гул с улицы был слышен словно через толщу воды, такой неясный и далекий, а голова была бестолково пустой, как новенький медный котелок: ударь по ней ложкой и зазвенит, завибрирует на все лады, вызывая какофонию в ушах и неприятное остаточное жужжание после. Кажется, тогда даже в ушах зазвенело, тонко-тонко, словно через фильеры протягивали особо хрупкую золотую нить, одним плавным и длинным движением тянули ее, сужая, и конца ей не было. Как не было конца той меланхолии, что обернула его плотным покрывалом и не хотела выпускать, да и сам Дилюк не горел желанием из нее выбираться, смирившись со своей участью и тихо проживая день за днем, что были похожи, как близнецы. А потом объявился этот загадочный Кэйа, встряхнувший весь мир Дилюка одним своим коротким появлением так сильно, что он ощущал себя попавшим в петлю капкана и теперь болтавшимся над землей вверх тормашками. Да, эта встреча его взбодрила, только вот основательно выбила почву под ногами, и теперь найти опору было ох как сложно, словно весь мир рушился прямо за его спиной и без его ведома, а сил восстановить или хотя бы остановить это падение просто не было, и оставалось только с сожалением смотреть на лежащие в руинах стены собственной скорлупы и, возможно, попытаться создать на их обломках что-то совершенно новое. Так он снова вернулся к работе над филигранью, с упертостью осла вновь и вновь протягивая и скручивая проволоку, надеясь в очередной раз не пережечь ее при пайке. И когда наконец в руках его расцвел первый ажурный лепесточек будущего цветка, Дилюк не смог сдержать короткого порыва слез. В груди бушевал настоящий ураган, а рука неровно дрожала, заставляя почерневшее местами от огня серебро рвано переливаться в свете желтых ламп. Так, лепесток за лепестком не всегда удачной работы, Дилюк к утру сегодняшнего дня и собрал небольшую серебряную сесилию, не долго думая, украсив ее камешком янтаря. А когда Флора в очередной раз зашла к нему, держа в руках — какое совпадение! — букет крупных сесилий, Дилюк решил, отдать брошь ей. Малышка уже который год в одиночку работала в своей лавке изо дня в день, чтобы помочь больной матери, и Дилюк подумал, что может подарить ей небольшой кусочек счастья. Флора была единственной, с кем он общался, не как с клиенткой, ведя недолгие, но емкие разговоры о жизни в городе и делах, когда она заходила с цветами, и так Дилюк хотел выразить ей свою благодарность. Конечно, он предполагал, что она среагирует именно так, будет отказываться, потому что боялась выговора от хоть и больной, но строгой матушки, но и Дилюк был не лыком шит, прекрасно сумев подобрать слова, и, глядя на то, как Флора, робко и смущенно улыбаясь, цепляла брошку к своему платью — слишком простому и застиранному для такого украшения, он ощущал, как в груди снова приятно теплело. И он точно не ощущал подобного, когда изо дня в день делал одно и то же, иногда продавая однотипные кольца. Когда Флора, в который раз поблагодарив его, ушла, Дилюк со странным смущением коротко хохотнул и наконец взял в руки сломанную крышку от часов. Почти бездумно он вертел ее так и этак, пока только прикидывая, что именно предстояло ему сделать, и в этот момент он снова пораженно замер, когда понял, что то теплое в груди было ничем иным, как желанием наконец начать жить. Жить, а не выживать день ото дня, закопавшись в собственную скорбь и горе. И желание то было настолько коротким и мимолетным, но таким ярким, что Дилюк успел ухватиться за него, делая глубокий вдох и прикрывая глаза, прислушиваясь. За окном громче обычного по-прежнему шумел город, напоминая своим гулом о том, что время не за стыло, что оно течет и движется, меняя все вокруг себя, исцеляя раны и принося утешение там, где, казалось, его никогда не будет. В и без того прохладной лавке стало вдруг еще свежее, а нос остро пощекотал аромат свежих сесилий, и Дилюк ощутил себя словно всплывающим со дна глубокого озера, где все время лежал во тьме, не желая обернуться к свету поверхности. До нее пока еще было далеко, но он уже точно знал, что вынырнет наружу однажды, перешагнув через собственные оковы и сбросив сонное оцепенение с плеч. Пока что ему оставалось только изо всех сил грести вверх, полнясь надеждой. Золота крышечка тонко зазвенела, когда он отложил ее и достал лист тонкой бумаги. На крышке не хватало кусочка рисунка, и предстояло полностью восстановить его. На его счастье, рисунок имел симметрию и повторялся, потому, недолго думая, он осторожно обвел необходимый кусочек. Будь рисунок плоским, он бы просто вырезал его из пластины и припаял — работы на пару дней от силы — но то действительно была филигрань, в основном гладкая, витая местами, и она требовала к себе куда больше внимания. С золотом Дилюк, конечно еще не работал в этой технике, с трудом освоив серебро, но надеялся, что особых проблем у него возникнуть не должно. К тому же, он не делал крышку с нуля. Первым делом все же аккуратно запаяв трещины и выровняв вмятинки, он наконец приступил к проволоке, в этот раз начиная работу с абсолютным спокойствием и даже некой уверенностью. Ссыпав золото в тигель, Дилюк тщательно разогрел его, расплавив, и вылил в изложницу. После, когда скрежет вальцов словно резонировал с шумом города, Дилюк как никогда ощутил себя его частью. По-своему важной и необходимой, да еще и с таким серьезным заказом. В фильерах проволока тянулась словно легче обычно, а скручивалась ровно и красиво, без ненужных разрывов. Дилюк не смог сдержать улыбки. Кажется, все три недели мытарств с филигранью не прошли даром. В течение нескольких следующих часов вплоть почти до закрытия он без труда набрал нужный узор и даже без проблем припаял его к местам утрат. В какой-то момент он даже подумал, что, наверное, именно так барды ощущают вдохновение, когда хочется творить и творить без остановки, и, полируя уже готовую ровную крышечку, Дилюк вдруг поймал себя на мысли сделать что-то… Необычное? Замерев на пару мгновений, перевел задумчивый взгляд на собственное кольцо. Рубины в винограде загадочно поблескивали в желтом свете, а черненое золото шинки подталкивало к авантюрным мыслям сделать что-то подобное. Он справился с филигранью, Бездна раздери, неужели не справится с чем-то сложнее привычных ему колец?! В голове вдруг мелькнул уже кажущийся таким далеким разговор с Венти о своем месте, и почти со странным смирением Дилюк осознал, что тот оказался прав — стоило посмотреть на «свое место» с другой стороны. То, чему он поначалу противился, вдруг стало его спасением. И так называемый Кэйа сыграл здесь не последнюю роль. Дилюк раздраженно фыркнул, принявшись яростно натирать уже и без того зеркально блестящую поверхность крышечки. Да кто вообще такой этот Кэйа, что смог прочесть его, как книгу? Может, он только прикрывается послом из Каэнри’ах, а на самом деле шарлатан-гипнотизер, да еще и вор-мошенник в придачу? Вон, как сладко пел да заискивающе уговаривал! А улыбался… Дилюк ощутил, как покраснели щеки и загорелись уши. Он и сам не знал, отчего так среагировал на ту его улыбку в таверне. Может, из-за витавших в воздухе паров алкоголя он вдруг опьянел, а Венти расслабил его своими речами, и он просто потерял бдительность? Скрипнувшая дверь вдруг вырвала его из оцепенения и заставила вернуться в реальность. Дилюк ошалело помотал головой. Слишком много он думает о том, кого через неделю увидит последний раз в жизни. — Мастер Дилюк, — смущенная Флора просунула голову в приоткрытую дверь, — я уже закрылась. Вы тоже не засиживайтесь. Дилюк удивленно вскинул брови и взглянул в окно. Он даже не заметил, как окончательно стемнело. — Спасибо, Флора, — он с улыбкой кивнул ей. — Я тоже как раз собирался идти домой. Надеюсь, я успею к Бланш до закрытия. Флора в ответ хихикнула и, снова поблагодарив его за брошь, пожелала ему хорошего вечера и доброй ночи. Когда дверь за ней с тихим стуком закрылась, Дилюк уже вовсю собирал инструменты и прятал в сейф драгоценности. Через минуту привычно щелкнул ключ в замочной скважине, а по мостовой застучали его собственные каблуки. Сегодня он и впрямь засиделся, но к Бланш все же успел, поймав ее за минуту до закрытия лавки. Всю недолгую дорогу до дома Дилюк, крепко держа в охапке бумажный пакет с продуктами, думал над тем, что крючком подцепило его еще в лавке, но теперь обуяло с новой силой. Он не очень хорошо умел рисовать, но в голове вертелось определенного вида украшение, и Дилюк очень хотел попробовать воплотить его в жизнь. Даже жаль стало впервые, что отец не успел обучить его всему, а не только азам ювелирного дела, потому что теперь он был вынужден тыкаться вслепую и обучаться на практике, путем проб и ошибок. Кто знает, может тогда он бы и с часами долго не мучился? На ужин была оставшаяся со вчера мясная запеканка со свежими овощами. В квартире по-прежнему было тихо и пусто, летняя ночь приносила долгожданную прохладу, даря облегчение от царившей в городе духоты. Все окна были нараспашку, и ветер легонько колыхал прозрачные занавески, пока Дилюк, согнувшись над рабочим столом, старательно зарисовывал эскиз броши из головы, простой, но элегантный, повторяющий легкие порывы ветра и летящие по нему ветряные астры. Если так подумать, в часах ему осталось только окончить финальную обработку золотого корпуса да отреставрировать циферблат, и можно было заняться внезапной идеей-фикс, что полностью захватила его разум. Так называемый Кэйа камни привезет в лучшем случае в конце недели, а до того времени у него есть возможность поработать над чем-то кроме однотипных колец на заказ.