Часть 3

Дилюк ощущал неимоверное раздражение, разбирая оставленные ему часы. Пусть те и впрямь выглядели довольно потрепанными, но по виду внутренних механизмов совсем не тянули на ту историю, что ему продекламировал так называемый Кэйа. Все шестеренки были не изношенными, словно от нескольких десятков лет службы, а вполне новыми, немного погнутыми да сбившимися со своих мест, как от сильного удара. Разве что циферблат сильно пострадал весь заплывший грязью, да стекло треснуло. В остальном: ничего серьезного, с чем бы он, как часовых дел мастер, не справился. а потому, решено было механизм оставить на потом и заняться корпусом. Он с подозрением косился на верхнюю крышку, что тускло блестела в свете полуденного солнца. Так называемый Кэйа, распыляясь в речах и комплиментах, буквально обманом вынудил его принять свои часы на ремонт, да еще в технике, с которой Дилюк ни раз у в жизни не возился. Даже украшения на ремонт такие не брал. Но в этот раз… Он убеждал себя, что все дело было исключительно в предложенной за работу сумме, но не мог отделаться от мысли, что нагло врал самому себе. Согласился он, как минимум, из-за личности самого клиента. Так называемый Кэйа искусно вертел словами, плел из них хитрую паутину, запутывая, пудря мозги и мастерски заставляя выполнять собственные прихоти. И Дилюк совершенно точно знал, что повелся. Повелся на неординарную внешность. чуждую для здешних краев, на его статус, если тот был, и на повисшую интригу. Он в жизни не держал в руках королевских реликвий, и такой шанс тоже нестоило опускать. Но он не мог отделаться от мысли, что назвавшийся Кэйа так ловко его обманул. Он явно был большим, чем из себя пытался строить. Даже будучи вельможей и дипломатом Каэнри’ах, он держался так, словно был куда выше этого статуса. Как будто был принцем, не меньше. Дилюк фыркнул под нос. С чего бы какому-то принцу прямиком из забытого государства вдруг переться через весь континет в его скромную лавку, чтобы починить часы? Нелепо! Немыслимо! Может, он и впрямь был одним из приближенных к королевской семье, и потому имел эту дивную стать и безупречные манеры? Все же, быть дипломатом — отдельного уровня искусство, абы кого на это место не назначили бы. Работа с корпусом шла споро: Дилюк практически без труда заделал самые крупные трещины на корпусе, и теперь методично его натирал до блеска, на самом деле просто оттягивая время для работы над крышкой. Вчера, после визита так назыаемого Кэйи, он до поздней ночи просидел за книгой по филиграни. Как на зло, от отца по этому виду работ осталось совсем мало теоретических материалов, всего лишь несколько небольших брошюр — все свое мастерство в этом деле он отточил в самом Натлане, где до сих пор есть прорва мастеров разного уровня. Интересно, зачем было тащиться с этим аж до Мондштадта, если Натлан ближе к Каэнри’ах? Вчера так называемый Кэйа ушел от него позже, чем ожидалось. В лавке он пробыл ровно до тех пор, пока не убедился, что его заказ точно принят. Он даже оставил небольшой мешочек с кругленькой суммой в качестве аванса, который сейчас тяжелым грузом, нетронутый, покоился в недрах сейфа, где Дилюк обычно хранил камни и выручку. Натирая до блеска золотую поверхность корпуса, он не мог отделаться от мысли, что не заслуживал такой огромной суммы, пусть и за работу, которой ранее едва ли занимался. Дилюка с детства приучили платить по счетам, но не переплачивать и знать цену своей работы. И он, положа руку на сердце, знал, что обещанной суммы слишком много даже для починки вещицы королевской особы. Возможно, Дилюк был плохим торговцем, он практически не искал выгоды, работая по совести и не позволяя себе взять с простых работяг больше, чем те могли заплатить. Но и так называемый Кэйа был не так-то прост! Дилюк недовольно цыкнул и отложил и без того зеркально блестящий корпус. Все это дело странно пахло. Даже после странных объяснений вопросов не убавилось, и самый главный по-прежнему оставался открытым. Почему? Почему именно Мондштадт? Почему именно его лавка? Почему именно Дилюк? Он же явно шел с твердым намерением встретиться именно с ним. Ладно, возможно, с его отцом, Каэнри’ах все же долгое время была закрытой, и мастером слыл именно отец. Но в лавку так называемый Кэйа зашел не просто со знанием дела, он был уверен, что найдет то (или того), что ему надо. Более того, он знал, что ему не откажут. Так называемый Кэйа был до жути странным, не сказать — таинственным, как гадалки в бродячем цирке, которые прожигали пронзительным взглядом, словно знали всю подноготную своих клиентов. Так называемый Кэйа имел такой же взгляд, хоть и был слеп на один глаз. В разговоре с ним Дилюк не мог перестать ощущать давящий дискомфорт и чувство собственной обнаженности, словно его, раздев донага, изучали, как подопытного кролика, пытаясь забраться куда-то в душу. И уж незнакомцу, которого встретил впервые в жизни, он открываться совсем не планировал. Дело с филигранью шло туго. Дилюк то и дело пережигал проволоку в попытках спаять простенькие цветочки, или вообще перекручивал ту настолько сильно, что та ломалась. И даже мысль, что сегодня он впервые в жизни начал этим заниматься, не спасала — он не хотел этим заниматься, а для реставрации крышки хочешь-не хочешь, но придется изготовить нужной толщины проволоку и постараться не расплавить все в процессе пайки. А вот с этим были большие проблемы. Весь день он промаялся, подбирая необходимую температуру горелки, потому что фраза «слабое пламя» в брошюрах была слишком обтекаемой, и Дилюк, привыкший спаивать достаточно толстые золотые шинки, никак не мог к этому приноровиться, то и дело перегревая тонкую проволоку. В конце концов, к вечеру он протягивал в фильерах уже третью проволоку и, честно говоря, уже не верил в успех собственной затеи. Филигрань была слишком тонким и хрупким типом работы для него, привыкшего обрабатывать более грубые болванки, но отчего-то в груди горело упрямство и желание доказать самому себе в первую очередь, что он может с этим справиться. И чувство это было похоже на тот огонь предвкушения перед так и несостоявшимся экзаменом в рыцари. Дилюк удивленно замер, так и не дотянув проволочку через последнее отверстие, и опустил руки. Он давно не возвращался к мысли о рыцарстве, еще с болезни отца, и, честно говоря, сейчас себя не видел в такой ипостаси. Стиснув раздраженно зубы, он резко дернул за тонкую проволоку, которая чудом не порвалась, лишь со свистом вылетела из отверстия и послушно сложилась тончайшими кольцами у ног. В мастерской снова повисла тишина, нарушаемая лишь гомоном улицы и заставляющая мысли в голове наскакивать одна на другую, обгоняя и заменяя, скручиваясь в клубок невнятных обрывков, которым не было ни начала, ни конца. Только приходило горькое осознание, как никогда раньше — Дилюк не знал, чего хотел от этой жизни. Ювелирное дело с самого начала было бременем, а рыцарство больше не казалось таким привлекательным. С ужасом он осознавал, что растерял тот запал юности, пахнущий безрассудством и сиюминутными порывами. Он совсем не заметил, как проскочил это яркое время, погрязнув в рутине взрослой жизни, занимаясь нелюбимым делом. Со странным сожалением осмотрев в собственной руки конец злосчастной проволоки, он ощущал только отчаяние и пустоту. Это уже третья проволока за день. И как бы он ни старался, все никак не мог понять тех тонкостей, во всех смыслах, что подразумевала под собой филигрань. Конечно, ему дали целый месяц на починку, но что толку, когда он хочет просто все бросить уже на первый же день? Наверное, подобное было в день смерти отца и некоторое время после, но то время, полное холода и непонимания, он предпочитал не вспоминать, запрятав те дни глубоко внутри себя, полностью погрузившись в ювелирное дело, найдя в нем этакую панацею от душевной боли. И сработало, боль и впрямь ушла, только вот легче жить от этого не стало. Снова тяжелый вздох разрезал тишину. Проволока тихонько зазвенела золотистым переливом, когда Дилюк, аккуратно смотав ее, отложил в сторону. В мастерской стремительно темнело, по мере захода солнца, и уже было пора зажигать лампы. В окно он видел, как менялся караул на воротах, как суетилась Флора убирая цветы на ночь, и вдруг подумал, что, возможно, он слишком устал за сегодня. Все же новая техника требовала максимальной сосредоточенности и выкладки, ему точно требовался отдых. Если он загоняет себя первые дни, ничего путного не выйдет, да и заказ так называемого Кэйи оказался не таким уж и срочным, раз тот так легко согласился ждать целый месяц. Флора помахала ему на прощание, когда Дилюк вышел на улицу, привычным движением поворачивая ключ в скважине. Людей на улицах становилось все меньше, и уже зажигались фонари, когда на небе проклюнулись первые звездочки, возвещая начало ясной ночи. В траве громогласно пели сверчки, перебивая даже гомон улицы и заглушая ступ шагов по мостовой. Вспомнив, что дома практически нечего было есть, потому что вчера он так и не смог зайти в лавку, он направился прямиком в «Долю ангелов», по вечерам там, помимо алкоголя, подавали отменное рагу. Возле таверны, как и обычно, было людно и шумно, завсегдатаи летом частенько не давали спать по ночам жителям окрестных домов. Утопая в гомоне и радостном смехе гостей, Дилюк ловко прошмыгнул между столиками и нырнул внутрь. Шума стало больше, и Дилюк даже на мгновение растерялся, как обычно бывало в подобных местах, но заметивший его у двери Чарльз, приветственно махнул. — Давненько вы не заходили! — Морщинистое лицо светилось улыбкой, словно при виде самого дорогого гостя. — Вам как обычно? Дилюк поежился. Он нечасто бывал в тавернах, предпочитая ужинать и обедать дома, но если забредал куда-то по дороге домой, то его почему-то запоминали надолго, хотя он даже и не пил. — Если можно, — несколько золотых монеток прокатились по прилавку, и Чарльз ловко их подхватил. — Я буду у лестницы. Чарльз только понятливо кивнул и гаркнул в сторону кухню пошевеливаться с рагу. Дилюк, хмыкнув, прошел к свободному столику на двоих у лестницы на второй этаж. Это было самое тихое и спокойное место, с отличным обзором на всю таверну, которое, почему-то никто не спешил занимать. Дилюк устало скинул свой сюртук на спинку и, сложив руки в замок, принялся терпеливо ждать, наблюдая. Как и обычно, в таверне яблоку негде было упасть. Почти все столики были заняты, а у стойки толпились выпивохи-завсегдатаи вместе с бардами. Кажется, Дилюк зашел в один из удачных вечеров. Несмотря на всю популярность таверны, барды в нее захаживали только когда наливали бесплатный алкоголь и предлагали порцию жаркого в обмен на несколько миленьких легких песен. Когда-то это место принадлежало деду Дилюка, как и целая винокурня на границе с Ли Юэ, и, возможно, сейчас Дилюк бы тоже владел всем этим, не продай отец семейный бизнес в угоду собственных амбиций. После его смерти, Дилюк часто думал о том, а что было бы, если бы винокурня все еще была их? Стал ли бы он вести дела? Заниматься виноградниками и поставками? Он неплохо умел вести учет, и всякие бухгалтерские книги, но тогда он пришел к выводу, что наверняка бы не справился. Быть счетоводом и держать весь винный бизнес Мондштадта — это совершенно разные вещи. Возможно, это было бы даже хуже, чем делать украшения изо дня в день. Потому что огромный бизнес — это не крошечная лавка, это огромная ответственность за все предыдущие поколения, и Дилюк не был уверен, что смог бы этот вес выдержать. Из раздумий его вывел негромкий стук тарелки о стол, а вместе с ним и внезапный скрип ножек стула рядом. — Не возражаете? — Высокий звонкий голос был отдаленно знаком, и Дилюк, вздрогнув, повернулся к своему гостю. — Везде занято. Венти, тощий низкорослый парень со странными косичками у лица, был одним из тех бардов, что ошивался у таверен в ожидании акций на алкоголь и еду, и пел толпе за пару яблок, хотя и выглядел на порядок лучше своих собратьев по профессии. Он действительно походил на бардов из легенд, в яркой примечательной одежде, со звонким голосом, достойным мальчишек из церковного хора, и с неизменной лирой у пояса. Он предпочитал исполнять тягучие баллады, которые, несмотря на весь свой незамысловатый текст, частенько задевали внутри что-то такое, отчего молодежь грустно вздыхала, а старики пускали скупую слезу. И хоть бардов в Мондшадте было достаточно, именно Венти был самым популярным. Если он появлялся в таверне, то полный аншлаг был обеспечен. — Пожалуйста, — Дилюк безразлично пожал плечами и приступил к своему рагу, тогда как Венти, подперев голову кулаком, молча потягивал из своей кружки пиво. Миленькая официантка, поставив перед ним бокал безалкогольного сидра, с легкой улыбкой удалилась. Тем временем по таверне разнеслись первые звуки инструментов, и самые смелые первыми вышли на импровизированный танцпол, представляющий собой условное пространство между прижатыми к стене столиками и барной стойкой. Шум и гам усилился, а Дилюк подумал, что стоило поскорее закончить с едой. Он не прочь был послушать пение бардов, но такие гулянки были ему не слишком любы. — Вы сегодня особенно хмурый, — звонкий голос Венти буравчиком врезался в уши, заставляя вздрогнуть. Дилюк на пару мгновений забыл, что за столиком сидел не один. — Что приключилось? Можете рассказать, и, если ваша история будет достаточно душевной, я сложу о ней балладу. Дилюк перевел на него взгляд, удивленно выгнув бровь. На лице Венти была его фирменная шалая улыбочка, а глаза блестели от алкоголя. Непонятно, чего он добивался, но Дилюк не собирался вестись у него на поводу. — Боюсь, история унылого работяги, изо дня в день делающего одно и то же, мало гожа для лирической баллады. Пожав плечами, он пригубил свой сидр, бессмысленно переведя взгляд на танцующую толпу. Венти же на его ответ расхохотался. — А что мне будет мешать приправить эту историю капелькой любви и трагедии? — Улыбка не сходила с его тонких губ, а глаза озорно блестели. — Знаете ли, не все баллады рассказывают абсолютно правдивые вещи. — Тогда воздержусь, — отрезал Дилюк, возвращаясь к своему рагу. Венти же, казалось, и не думал оставлять его в покое. — Хорошо, обойдемся без баллад, — он примирительно поднял руки. — Но, возможно, вам нужно выговориться? Все же нет лучшего собеседника, чем подвыпивший товарищ по столу, который наутро и помнить ничего не будет, м? Дилюк на мгновение замер. Возможно, в этом был смысл, но он совсем не привык делиться ни собственными мыслями, ни тем более эмоциями, проживая все самостоятельно просто потому. что у него не было никого, кому бы он мог довериться. Венти говорил дело, но насколько корыстными были его мотивы? Дилюк мог спокойно излить ему душу, но не было никакой гарантии, что его переживания не станут новой балладой, которую подхватит весь город. — Я… просто устал, — это все, что он мог из себя выдавить опустив голову. — Кажется, что я не на своем месте, и что места этого мне нет. Венти в ответ удивленно вскинул брови и наклонил голову, округлив рот. И хоть Дилюк больше не собирался что-либо рассказывать, он прекрасно понимал, что этих нескольких слов сбыло достаточно, чтобы помочь Венти прочесть его, как открытую книгу. Дилюк снова ощутил себя нагим. — Как можно быть не на своем месте в Городе Свободы? — Венти вновь улыбнулся, широко махнув руками. — Все мы — любимые чада Барбатоса, и если ты живешь в Мондштадте, то ты уже на своем месте, будь ты стражник или пьянчуга из ближайшей таверны. Главное — любить свое дело и посвящать ему всего себя. Возможно, вам просто нужно взглянуть на «свое место» под другим углом? Дилюк нахмурился. Обтекаемые, переполненные метафорами речи были совсем не для него, кто заблудился на жизненном пути и сейчас безуспешно искал выход из темного леса, имея при себе лишь жалких огарок свечи. Он не считал лавку отца «своим местом», хоть и провел там достаточно времени, но и такое далекое сейчас рыцарство не выглядело теперь как работа мечты. Может, Венти хотел сказать, что везде свои плюсы и минусы? Дилюк едва не хлопнул себя по лбу. Какая нелепость! Прописные истины ему объясняет пьяница-бард! — Вот взять, к примеру, меня, — тем временем продолжил Венти, делая большой глоток из своей кружки. — Со стороны может показаться, что жизнь моя — сплошные скитания да выступления за гроши, но что поделать, если я свое ремесло люблю? Если мои песни вызывают в душе людей отклик, если заставляют испытывать чувства, то их искренние эмоции будут истинной наградой. И даже на тарелку самого вкусного жаркого да бокал лучшего вина я их не променяю. Барбатос завещал нам всем быть свободными, как птицы в небе, лететь и искать свой путь, не выстраивая рамок, быть теми, кем хочется, и как бард, думаю, я выполнил его волю. Дилюк удивленно открыл рот. Глаза Венти горели так ярко, словно сам мифический Барбатос, Бог Ветра и Свободы, чья огромная статуя украшала главную площадь, сейчас говорил его устами, озаряя всю таверну ярким светом, и в какой-то момент Дилюк поймал ту искру, что таилась в горящих вдохновением словах, но не успел ее удержать и раздуть в настоящее пламя. Теплое чувство в груди никуда не делось, лишь помножилось на приятное смятение и предвкушение. Такое обычно возникало, когда он в Луди Гарпастум посещал выступления церковного хора. Внезапно этот взбаламученный клубок в груди окрасился лазурным цветом надежды, и все скрытые смыслы в словах Венти обрели смысл, осталось только крепче ухватиться за это чувство, но Дилюк так был им ошеломлен, что мог просто ошарашенно смотреть в тарелку с недоеденным рагу. Он обдумает это позже. — Ну, что? — Венти игриво ему подмигнул, снова отпивая из своей кружки, явно заметив его ступор. — Прав я был? Стало легче? Дилюк механически кивнул, сбрасывая оцепенение. — Я… Да, определенно. Спасибо… В ответ Венти только расхохотался и, ловко спрыгнув со стула, отвесил ему шуточный поклон, широко махнув полами своего плаща. — Рад служить! — Выпрямившись, он ловко достал из-за пояса лиру и обернулся в сторону гарцующей меж столиков толпы. — А мне, тем временем, пора. Если вдруг снова понадобится помощь, ищите меня в одной из таверен! И, махнув на прощание рукой, он с легкостью перышка скользнул прямо в толпу, на ходу перебирая струны. Дилюк же вновь вернулся к своему рагу, со странным удовольствием отмечая, как разлившаяся по таверне песня о заблудшем в метели принце приятным коконом окутала его всего, принося в разум покой. И которого его вырвали шаги спускавшихся по лестнице людей. Дилюк весь встрепенулся, словно сбрасывая негу покоя с плеч и выпрямился, как ни в чем не бывало продолжая есть свое рагу. Украдкой, он бросал взгляд на винтовую лестницу, по которой спускались чьи-то ноги в знакомых сапогах с золотыми пряжками. — …так и не хочется уезжать, — знакомый голос, принадлежащий никому иному, как так называемому Кэйе, был совсем негромок, но навостривший уши Дилюк слышал каждое слово сквозь пение бардов и шум толпы. — Местечко очень славное. В этот раз так называемый Кэйа был не один, за ним словно тенью следовал высокий ладный мужчина со светлыми волосами и полностью в черной одежде, с некоторыми акцентами синего. — Дела не ждут, — коротко ответил спутник так называемого Кэйи и первым направился к выходу, тогда как второй вдруг у притормозил у конца лестницы и, обернувшись к Дилюку, одарил его ослепительной улыбкой, впрочем, тут же взметая полы своего плаща и поспешно направился за своим светловолосым компаньоном. Хлопок закрывающейся двери, казалось, перебил весь гомон толпы. А Дилюк, судорожно схватив стакан с прохладным сидром, вдруг ощутил, как сильно у него горит лицо.