Глава 4. Стены и экран.

      Через неделю совместного существования выработался новый, причудливый режим. Ангелина больше не вздрагивала от внутреннего голоса, а Зоро, кажется, свыкся с тем, что его тюрьмой стала комната девушки-повара с причудами. Он научился считывать её зрительные впечатления почти как свои собственные.       Одним вечером, когда Ангелина сидела за ноутбуком, решив пересмотреть для фона первый фильм «Пилы», её внимание привлекло необычное молчание. Обычно во время фильмов ужасов Зоро либо спал, либо демонстрировал глубочайшее равнодушие к «жалким попыткам напугать слабую психику». Сейчас же его присутствие в её сознании ощущалось необычайно сконцентрированным, но направленным не на экран, а... внутрь. Он изучал не глазами, а через её память и внимание — то, на что она смотрела каждый день.       Он «разглядывал» стены её комнаты.       Её комната была оклеена плакатами. Когда-то давно, в период самого активного увлечения аниме и кино, она собрала целую коллекцию. Со временем страсть утихла, но плакаты остались — как часть интерьера, как воспоминание. Там были Блич, Дорохедоро, несколько кадров из хорроров и, конечно же, «Ван Пис»: Санджи в пируэте, загадочная Робин с книгой, Луффи обычный и в форме пятого гира, добродушный Джинбей, милый Чоппер и даже фанатичный Бартоломео. Они были частью её визуального ландшафта, и теперь Зоро, подключённый к её восприятию, наконец обратил на них осмысленное внимание.       «...Это что за образы? В твоей памяти. Они везде», — наконец прозвучал его голос, и в нём было не раздражение, а глубокое, неподдельное недоумение.       Ангелина медленно оторвала взгляд от экрана, где человек в капкане на лице метался по ржавой ванне, и мысленно «посмотрела» на стену вместе с ним. В её воображении чётко встал образ плаката с Санджи.       Ангелина медленно подняла голову, переводя взгляд с экрана, где ловушка только что сработала, на стену. Прямо напротив кровати висел яркий плакат с Санджи. Она позволила своему вниманию задержаться на нём, дав Зоро чётче «увидеть» образ.       «Это плакат. Картинка. Твой... товарищ по команде. Санджи», — мысленно пояснила она, ставя фильм на паузу. Джон Крамер со своими моральными уроками подождёт.       «Я понимаю, кто это. — Прозвучало сухо. — Зачем они здесь? В твоём... убежище? Ты коллекционируешь образы несуществующих людей?»       «Они существовали для меня в истории. Мне они нравились. Люди вешают такие, чтобы... напоминать себе о чём-то приятном, вдохновляющем».       Последовала длинная, тягучая пауза. Внутри неё клубилось что-то среднее между отвращением, неловкостью и острым, щемящим любопытством.       «И другие?» — спросил он, и его мысленный «взгляд» скользнул по воображаемой стене, выхватывая из её памяти образ за образом.       «Да. Робин. Луффи. Джинбей. Чоппер. Даже Бартоломео», — перечислила она.       «А я?» — вопрос прозвучал прямо, без обиды, с чистой исследовательской интенцией.       «Тебя нет», — честно ответила она. И добавила, поймав всплеск какого-то странного, почти обидного чувства (его? её?), которого она не ожидала: — «Ты... не был моим фаворитом. Мне нравились Санджи и Робин. Ты был... просто есть. Часть команды. И... часть другой вселенной».       «Другой... вселенной?» — он ухватился за последнее слово, пропустив личное.       «Да. Видишь других на стенах? — Она мысленно указала на плакаты с Эбису из «Дорохедоро» и Итадори из «Магической битвы». — Они тоже из других миров. Вымышленных. Как и ты. Просто твой мир — один из многих. Вселенные не пересекаются. Не должны были», — сказала она, снова глядя на паузу в фильме, где замерла залитая кровью сцена в закрытом помещении.       Молчание. Оно длилось так долго, что Ангелина уже решила, что он ушёл в себя. Но потом раздался хриплый, очень тихий звук, почти похожий на... сдавленный смешок?       «Ха. Разумный выбор. Идиот-повар и мудрая археолог... Даже здесь. Санджи бы это польстило».       «А тебе?» — не удержалась она.       «Мне? — Он будто пожал плечами в пределах её сознания. — Я здесь, в твоей голове, а не на стене. Кажется, я получил более... интерактивную версию. И все эти "другие вселенные"... значит, дыры между мирами рвутся чаще, чем я мог ожидать».       В его тоне сквозила такая сухая, самоироничная логика, что Ангелина рассмеялась вслух. Это был первый раз, когда он пошутил. Пусть даже цинично. Пусть даже над собой и всей абсурдностью ситуации.       «Согласна. Ты определённо интерактивнее, — усмехнулась она. — И в разы надоедливее плаката. Тот, по крайней мере, не заставляет меня вставать в стойку в шесть утра».       «Зато плакат не научит тебя этой стойке. Всё имеет свою цену, девчонка».       Он снова замолчал, но теперь его внимание переключилось на экран запущенного с паузы фильма, где в кадре появился символ ужаса — окровавленная кукла на трёхколёсном велосипеде.       «А это что за... адская машина? Это... пытка?» — спросил он, и в его голосе не было страха, лишь холодный аналитический интерес.       «Вроде того. Это фильм ужасов. Вымышленная история про человека, который ставит людей в смертельные ловушки, чтобы они... ценили жизнь», — объяснила она, понимая, насколько дико это звучит.       «Глупо. Если хочешь, чтобы человек ценил жизнь — покажи ему настоящую смерть рядом. Или дай реальную цель, ради которой стоит жить. Эти... механические игрушки — театр для слабаков», — отрезал Зоро со своим обычным простодушным цинизмом.       «Это не про реальность, а про идею! Про страх, мораль, выбор!» — попыталась она возразить, но поняла, что спор бесполезен. Его мир был миром прямого действия и простых истин. Нюансы выживания в ловушке-медвежьем капкане были для него не интеллектуальной игрой, а потенциальным сценарием боя. Она сдалась уже под его молчаливым, неодобрительным, но заинтересованным наблюдением.       Позже, когда она зашла в комнату к Маше, чтобы почитать ей на ночь «Дело о пропавшем мёде», Зоро снова включился в наблюдение. Он молча воспринимал поток образов и звуков: уютные иллюстрации, её спокойный голос, меняющий интонации, сосредоточенное лицо сестры. Когда история закончилась и Маша уснула, он нарушил тишину.       «...Эта история. Она не из тех вселенных с ловушками или пиратами».       «Нет. Она из вселенной, где проблемы решаются умом и дружбой, а не силой. Их большинство, для детей», — мысленно ответила она.       «Странная вселенная. Но... спокойная. — Он сделал паузу. — Инвестиция в лояльность через спокойную легенду. Имеет смысл».       Вернувшись в свою комнату, она ещё раз окинула взглядом стены, увешанные призраками других миров. Её собственный мир трещал по швам, на улице — грязь и бесснежное предновогодье, в голове — застрявший воин из нарисованной вселенной, а на экране — чужие, вымышленные страдания, которые почему-то помогали собраться.       «Спокойной ночи, Зоро», — мысленно бросила она, ложась в кровать.       «...Спи.Завтра стойка. В шесть».       «В шесть. Как обычно, невыносимый ты тип», — пробормотала она, но уже без прежнего раздражения, с лёгкой, почти привычной усталостью.       Это был их вечер. Её стены с призраками его и многих других миров. Её экран с чужим, вымышленным адом. Его непонимание, постепенно сменяющееся тактическим расчётом. И тихое, шаткое перемирие где-то посередине, построенное на необходимости делить одно тело, один разум и одну реальность, которая, как оказалось, была куда теснее и причудливее, чем любая выдумка на плакате или плёнке.