Глава 5. Обратный курс.

      Логика их существования была абсурдна, но у неё была своя кривая внутренняя механика. Зоро не видел глазами Ангелины. Его сознание было заперто где-то в глубине её разума, в тёмной, изолированной камере, лишённой собственных органов чувств. Но между ними существовала связь — призрачный нервный мостик, позволявший ему ощущать мир через неё. Это было похоже на эхо, на смутную тень от её ощущений: смутные образы, когда она концентрировалась на чём-то зрительно (как с плакатами), отголоски звуков, притуплённые запахи и, что было для него яснее всего, — её мышечная память, проприоцепция, ощущение тела в пространстве. Он чувствовал, как напрягаются её мышцы, как смещается центр тяжести. Это был его главный канал связи с реальностью. А ещё — прямой доступ к её мысленной речи, когда она обращалась к нему. Свою ярость и нетерпение он направлял в этот же канал, заставляя слова звучать в её голове.       Три недели их сосуществования были отмечены одной динамикой: он учил её. Стойка. Движение. Дыхание. Как поднимать тяжести, используя ноги, а не спину — урок, немедленно применённый на пятнадцатикилограммовых мешках с кормом. Ангелина была прилежной, хоть и вечно ворчащей, ученицей. Но баланс в их отношениях был перекошен. До сегодняшнего дня.       Утро началось с маминого напоминания за завтраком:       — Ангелина, не забудь после работы купить мандаринов и хорошего оливкового. Для салата на Новый год. И проверь, есть ли грецкие орехи.       — Хорошо, — кивнула Ангелина, автоматически составляя в голове список.       «Новый год. Опять эта суета с едой, — проворчал Зоро. Он плохо понимал суть праздника, но уже уловил, что он связан с чрезмерным количеством приготовлений и странной всеобщей нервозностью. — Трата сил».       «Это как традиция или ритуал. Создание атмосферы, — мысленно парировала она, доедая кашу. — Ты бы понимал, если бы у тебя была хоть капля эстетического чувства».       Работа в «Зоо Лучике» протекала вяло. Предпраздничные недели сделали покупателей капризными, а Зою — ещё более невыносимой. Она только и делала, что обсуждала, какое платье надеть на корпоратив в соседнем отделе бытовой химии. Ангелина, прячась за стеллажами с поводками и ошейниками, занималась рутинной инвентаризацией. Сегодня её задачей была проверка и сортировка десятков пакетиков с сушёными лакомствами для кошек и собак — колбаски со вкусом говядины, жевательные снеки для чистки зубов, разные вкусовые палочки.       Она открыла новый ящик, и ощутила резкий, специфический запах вяленого мяса. И тут же внутри её сознания возникло отчётливое ощущение — не её. Чужое. Лёгкое головокружение, едва уловимое подташнивание.       « ...Что это за вонь?» — прозвучало мгновенно, и в голосе Зоро сквозь привычное раздражение пробивалось что-то иное. Неприязнь. Почти... брезгливость.       Ангелина замерла, пакетик с сушёными куриными палочками в руке тоже. Она внимательно прислушалась к своим ощущениям. Нет, ей этот запах был неприятен, но терпим — часть работы. А вот то, что шло от него... было сильнее.       «Это сушёные субпродукты. Для животных. Пахнет... специфически. Тебе неприятно?»       «Отвратительно, — коротко отрезал он. — Как гнилое мясо в трюме после долгого плавания. Только слаще. Противно».       И тут в голове Ангелины, отличной от природы и обученной анализу, щёлкнуло. Вспомнились отрывочные знания из манги, разрозненные факты. Острый нюх. Непереносимость определённых запахов. Слабость, которую он тщательно скрывал, но которая была частью его физиологии там.       «Зоро, — медленно начала она, откладывая пакетик. — Этот запах... он тебе противен не потому, что он плохой. А потому, что твоё... твоё обоняние, твои сенсорные впечатления, даже в таком опосредованном виде, всё ещё работают по твоим шаблонам. По шаблонам твоего тела. Ты же... ты всегда остро чувствовал запахи, верно?»       Молчание. Густое, настороженное. Он не подтверждал и не отрицал.       «К чему ты клонишь?»       «К тому, что я могу научить тебя кое-чему, — мысленно ответила она, и в её «голосе» впервые зазвучала не защитная колкость, а спокойная уверенность преподавателя. — В моём мире есть техники. Не для боя. Для контроля над собственным восприятием. Особенно когда оно становится помехой».       «Бесполезная болтовня», — отмахнулся он, но любопытство уже было подцеплено. Он ненавидел слабости. Особенно свои.       «Проверим. Сейчас ты фокусируешься на этом запахе. Он заполняет всё твоё... наше общее сенсорное поле. Попробуй сделать не так, как делал всегда — не пытайся игнорировать или подавить. Прими его. Признай: «Да, это вонь сушёных палочек для животных». Просто констатируй факт».       «Это идиотизм».       «Это внимательность. Осознанность. Делай. Для начала мысленно скажи это».       Она чувствовала его сопротивление, его ярость от собственного бессилия перед каким-то дурацким запахом. Но затем, сквозь шум его раздражения, пробилась чёткая, сдавленная мысль:       « ...Вонь. Сушёных. Палочек».       «Хорошо. Теперь представь, что этот запах — нечто отдельное от тебя. Он снаружи. Он там, в ящике. А ты... здесь. Внутри. Между тобой и запахом есть пространство. Даже если ты чувствуешь его, ты можешь наблюдать за этим чувством со стороны. Как за облаком на небе. Оно есть, но оно не ты».       «Метафоры», — проворчал он, но сделал паузу. Она чувствовала, как его внимание, обычно жёстко сфокусированное на одной точке — угрозе, задаче, раздражителе, — начинает дробиться, пытаясь создать то самое «пространство». Это было для него мучительно непривычно. Его мир был миром действия, а не наблюдения.       Прошло несколько минут. Ангелина продолжала механически перекладывать пакетики, давая ему время. И вдруг она почувствовала едва уловимое изменение. Давление, исходившее от его раздражения, чуть ослабло. Запах не исчез, но перестал быть всепоглощающим.       «...Оно всё ещё здесь, — произнёс он, и в его голосе впервые зазвучало не только раздражение, но и изумление. — Но... не так остро. Как будто отодвинулось».       «Это и есть контроль, — мысленно улыбнулась она. — Не над миром, а над своей реакцией на него. Это можно применять не только к запахам. К боли. К страху. К гневу. Чтобы они не управляли тобой в решающий момент».       «Боль нужно превозмогать. Страх — подавлять. Гнев — направлять в удар», — автоматически отозвался он, цитируя своё жизненное кредо.       «А можно сначала отодвинуть, посмотреть со стороны, оценить. А потом уже бить. Бить точнее. — Она сделала паузу. — Я не учу тебя быть слабым. Я учу тебя использовать ещё один инструмент. Тот, который в твоём мире, возможно, не был так развит. Здесь он называется психорегуляцией».       Он долго молчал, переваривая. Для него это была ересь. Но он только что на собственном, пусть и призрачном, опыте убедился, что это сработало. Против его воли, против его природы, но сработало.       « ...Странный навык, — наконец выдавил он. — Но... эффективный. В данной ситуации».       Признание, вырванное с кровью. Для Зоро — это было почти как декларация о перемирии.       Весь остаток смены Ангелина ловила на себе его пристальное, задумчивое внимание. Он больше не комментировал её работу. Он, казалось, изучал её саму. Её методы. Её хладнокровие при общении с капризной Зоей, её терпение с придирчивой старушкой, выбирающей витамины для собаки. Он видел не силу удара, а силу выдержки. И впервые задумался, не является ли и это своего рода боем.       Вечером, по дороге домой с пакетами — мандарины, оливковое масло, грецкие орехи, — она мысленно спросила:       «Ну как, самурай, готов к новогодним запахам? Мандарины, хвоя, оливье... »       « ...Буду «наблюдать за ними со стороны», — сухо отпарировал он, и в этом была та самая, новая, обнадёживающая нота. Не принятия, но уважения к инструменту.       Он по-прежнему был заточкой в её голове. Но сегодня эта заточка впервые признала, что рукоять тоже может чему-то научить. Баланс, хоть на волосок, но сместился. И в этом было начало чего-то нового. Не просто союза поневоле, а настоящего, пусть и весьма специфического, партнёрства.