Глава 9. Снег, носки и тесто.

      Февраль подходил к середине, и, казалось, зима решила взять реванш за все тёплые оттепели января. Снег валил без остановки — не метелью, а густыми, тяжёлыми хлопьями, беззвучно укладывающимися на уже громоздящиеся сугробы. Два-три раза за прошлый месяц солнце обманчиво выглянуло, чтобы всё растаяло в липкую, грязную кашу, а теперь снова скрылось. На улице было холодно, сыро и безнадёжно серо.       В квартире было тепло, но Ангелина знала свой коронный приём против вездесущего февральского холода, который пробирался даже сквозь стены. Она надела толстые, шерстяные носки с узором в виде кошачьих следов, подаренные ей на тайного санту. Только почувствовав эту тёплую, мягкую защиту на ногах, она окончательно расслабилась. Холод был побеждён на самом уязвимом рубеже.       В своей комнате, под мерный стук снега по стеклу, она устроилась за столом. Перед ней лежали банки с мукой, солью, вода в стакане. Она затеяла лепку. Но не из пластилина, а из солёного теста — густого, податливого, приятно холодного материала, который потом можно запечь, и он станет твёрдым. Идеальное, по её мнению, дело для такого дня: медитативное, творческое, не требующее спешки.       «Что это за… грязь?» — поинтересовался Зоро, наблюдая, как она смешивает ингредиенты.       «Не грязь, а тесто. Солёное. Несъедобное, — пояснила она, вымешивая массу. — Из него лепят фигурки. Забавные. Сегодняшняя тема… «Южный Парк».       «Южный… что?»       «Неважно. Главное — дух. Сейчас я слеплю Эрика Картмана. Толстого, злого мальчика в красно-желтой шапке. Это будет вызов моим навыкам лепки».       Она сосредоточенно копошилась, скатывая шарики, прилепляя детали. Получалось кривовато, но узнаваемо. Потом был Кайл в зелёной шапке с рыжими кудряшками из тонких жгутиков теста.       «Выглядит как раненый гремлин, — прокомментировал Зоро, когда она вылепила Стэна. — И зачем тратить силы на то, что нельзя ни съесть, ни использовать как оружие?»       «Чтобы посмеяться. И чтобы руки были заняты. А мозг отдыхал. Попробуй сам. Хочешь? Слепить… ну, себя, например».       Внутри воцарилась напряжённая пауза, полкая недоумения и подозрения.       «…Себя. Из этой… массы. — Он произнёс это так, будто ему предложили слепить себя из навоза. — Это бессмысленно».       «Всё бессмысленно, пока не попробуешь. Давай, я помогу. Сосредоточься на образе. Я буду твоими руками».       Он не отказался. Что-то в её игривом, настойчивом тоне, видимо, сработало. Она взяла новый кусок теста, и её пальцы, будто сами собой, начали двигаться иначе — более резко, увереннее. Они не лепили плавно, а будто вырубали форму из камня. Получился грубоватый, угловатый цилиндр — тело. Потом она прилепила к нему три тонких, торчащих в разные стороны жгута.       «…Мечи? — угадала Ангелина, едва сдерживая смех. — Это гениально. Три спагеттины».       «Не спагеттины! — мысленно зарычал он, и её руки попытались сделать жгуты ровнее, но из-за теста это было невозможно. — Это Вадо Ичимонджи, Шисуй и Сандай Китецу».       «Конечно, конечно, — она кивнула, прилепляя к цилиндру маленький шарик-голову. Потом взяла крохотный кусочек зелёного пищевого красителя, растерла его в пальцах и попыталась сделать волосы. Получилось нечто, напоминающее растрёпанный мох. — А вот и твоя знаменитая причёска. “Я покрасился в зелёный и встал под лопасти вертолёта”».       Внутри неё зародилось чувство глубочайшего, оскорблённого достоинства. Но вместе с ним — и азарт. Её руки снова двинулись, пытаясь «исправить» волосы, сделать их хоть немного похожими на ирокез. Получилось ещё хуже.       «Выглядит так, будто на тебя упал и прилип мятный муравейник», — не удержалась Ангелина, и тихий смешок вырвался у неё наружу.       И тогда случилось неожиданное. Вместо яростного ворчания, внутри прозвучал звук. Короткий, сдавленный, хриплый. Совершенно однозначный. Смех. Настоящий, пусть и мгновенный, смех Ророноа Зоро.       «Ты… ты смеёшься!» — мысленно ахнула она, сама заливаясь тихим смехом.       «Это не смех! Это… констатация полного абсурда! — попытался он огрызнуться, но в его мысленном голосе всё ещё дрожали отголоски того самого звука. — Ты превращаешь величайшего мечника в кусок теста с макаронинами и мятным сорняком на голове! Это… это кощунство!»       «Зато какое узнаваемое кощунство! — она откинулась на спинку стула, смотря на своё творение. Кривой зелёный человечек с тремя торчащими вкривь спагеттинами. — Я назову его… Зорёныш. Пряничный самурай».       «НЕ СМЕЙ».       «Уже поздно, маримо. Он уже есть. И он будет стоять на полке и напоминать о дне, когда ты… засмеялся».       «Я не смеялся!» — упрямо повторил он, но напряжение между ними уже растворилось в этой абсурдной, тёплой игре.       Она аккуратно поставила фигурку «Зорёныша» рядом с кривыми, но душевными парнями из Южного Парка. Компания получалась сюрреалистичная. Ангелина с удовлетворением вытерла руки, глядя на свой «Зоопарк из персонажей». Но на этом работа не закончилась.       «Так, маримо, первый этап завершён. Но это ещё не победа, — мысленно объявила она. — Солёное тесто — материал капризный. Если оставить его просто сохнуть, он может потрескаться или, что хуже, заплесневеть. Врага нужно добить. Окончательно».       «Логично, — отозвался Зоро, его тон стал деловым. — Нельзя оставлять раненого противника у себя в тылу. Каков план?»       «План — низкая и медленная температура. Выпаривание влаги без разрушения структуры».       Она разогрела духовку до минимально возможных 50-60 градусов, застелила противень пергаментом и аккуратно переложила туда свои творения. «Зорёныш» занял почётное место в центре.       Пока фигурки медленно запекались, она прибралась на столе. Через час духовку можно было выключить и оставить их там остывать и досушиваться уже остаточным теплом.       Вечером, когда за окном уже стемнело, а снег продолжал свой тихий, неумолимый ход, она открыла духовку. Фигурки были готовы. Они стали твёрдыми, как камень, слегка тепловатыми на ощупь, и сохранили свои абсурдные формы. «Зорёныш» теперь был не просто комком теста, а настоящим артефактом — прочным, вечным свидетельством этого дня.       Она поставила его на книжную полку, рядом с томиками Кафки и сборником рецептов. При свете настольной лампы зелёные подпалины-волосы и три торчащие спагеттины-меча отбрасывали забавные тени.       «Миссия завершена, — мысленно отрапортовала она. — Объект «Зорёныш» стабилизирован и занял оборонительную позицию на полке».       Изнутри донёсся тот самый, сдавленный, хриплый звук, похожий на смех.       «Пусть стоит. Напоминание о том, что даже величайшего мечника можно обратить в трофей из муки и соли, если действовать с достаточной наглостью».       «И чувством юмора»,— добавила Ангелина, улыбаясь.       За окном по-прежнему валил снег. Но в комнате, среди запаха книг и старой бумаги, было тепло от носков, от смеха и от странного, нового чувства. Они только что прошли полный цикл: от создания до фиксации результата. И он засмеялся. Не над неудачей, а над абсурдом, в котором они оба были соучастниками. Это было больше, чем перемирие. Это было совместное создание истории, которую теперь можно было потрогать руками.       Она поймала себя на мысли, что с нетерпением ждёт завтрашнего утра, чтобы снова увидеть «Зорёныша» на полке. Не как безделушку, а как материальное доказательство. Доказательство того, что даже в самые холодные, самые серые дни можно не только найти повод для смеха, но и сохранить этот момент. Обратить мимолётное чувство в нечто долговечное. Особенно если у тебя в голове живёт кто-то, кто учит тебя не только бить, но и — как ни странно — создавать и беречь.