Часть 1

Большую часть времени её окружала темнота. Беспросветная, глубокая. Тягучая, как наполненная влагой осенних дождей болотная трясина... В этой темноте - тихо. Любые голоса поблизости слышались далёкими и приглушёнными. А уж собственный-то голос Прасковьи и вовсе не слышал никто уже три с половиной года. В юности, когда приёмная мать сгоряча ляпнула недопустимое, всё было не так. Тогда вокруг разливался один лишь свет. Очень-очень много света. Как в яркий майский день, когда прозрачная лазурь небес необъятным куполом стелится поверх белых облаков до самого окоема. И был лес. Зелёная трава под ногами. Пение птиц и очень много голосов вокруг. Только - странных. Вроде и слышишь их почти постоянно, а значения сказанного не понимаешь. Дома да города тоже были. Только - недоступные. Как за стеклом... И заговорить бы с кем, за рукав придержать, о притолоку дверную опереться. Но - нет. Не проходит рука далее некой границы в ладонь толщиной, не слышат обычные люди слов, произнесённых на грани миров. И никакая магия не помогает... Сейчас - темно. Не страшно, нет. Тихо. Опустошенно. Никак. Если входили в комнату какие-то люди или надо было что-то делать, темнота светлела. Мир становился не чёрным, а черно-серым. Появлялись смутные очертания мест, предметов и лиц. Голоса заговаривавших слышались и даже понимались ею, но - отрешенно, как будто не имели к женщине никакого отношения. Только в одном действии всё вокруг почти возвращалось к тому, каким было прежде. Когда Прасковья бралась за рукоделие. И свет во тьме какой-никакой появлялся, и цвета можно было разобрать. И нитки-бисер-жемчуг-ткани становились всамделешными. Но... Любой узор, рождавшийся тогда под её руками, неизбежно оказывался погребальным. Муж - единственное, что связывало женщину с миром живых. Однако он - погиб. А она - и впрямь тосковала. ... И ещё защитой от тьмы становилась память. Как кормила в уютной опрчивальне грудью маленькую дочь. Надежду. Любимицу. Неустанно тянувшую крошечными пальчиками края любой одежды и старательно искавшую огромными глазами улыбчивое мамино лицо. Как Лучезар по-мужски безрассудно подкидывал высоко вверх старшего сына - уменьшенную копию себя самого. А малыш вместо того, чтобы пугаться, верещал от восторга, и лёгкие льняные волосы колыхались вокруг загорелого лица в такт тревожившим их ветрам. Как ловко карабкался на старую садовую яблоню младшенький. Непоседливый, упрямый, своенравный. Как впервые увидела на летней лесной тропе того, кто станет центром и опорой её жизни. Как внесли во внезапно "опустевший" дом окровавленное мёртвое тело. И как страшный крик рвался из глубин души, которых она в себе до той поры и не знала. ...В этот поздний стылый осенний вечер в руках женщины снова надолго оказалась небольшая деревянная рамка для работы с шерстью. Будущая трехпальцевая тесьма бесконечно наматывалась на крепко державший ее узкий вал по мере того, как ловкие пальцы неспешно выплетали замысловатые узоры. За окном по воле злых поедзимних ветров кудлатые тучи сменяли собой яркие звезды и наоборот, стекла в окнах чуть-чуть трещали и позвякивали под напором стихии. Было ли ей дело до этого буйства? Скорее - нет. Прасковья слышала его, конечно, но с какого-то момента её внутренний слух захлестнул совсем другой звук. Протяжный, мокрый ветер ранней весны. Сулящий дождь и липкий влажный снег, вязким покрывалом способный удушливо укрыть всё живое. И не-живое - тоже. И вторил ему в её памяти злобный гул уверенно разыгравшегося огня, ярко пылавшего в тот хмурый день на родовой погребальной площадке близ кургузого, едва зарождающегося здесь Златоданова вала. Такого нелепого на фоне величественного соседа - Рюрикового. Рядом - кто-то из свиты покойного мужа и дети. Все трое. Высокая, стройная Мирогнева с волосами цвета темнейшей, почти коричневой меди. Лицо - застывшая маска, скрывающая под собой неистовое бешенство. Крепкий, широкоплечий Мечислав, насупившийся и чем-то немного похожий на едва подросшего медвежонка. Не по-хорошему замолчавший Огнедар. Совсем недавно - зареванный, но сейчас очень старающийся держаться. ...В яви женщина уже какое-то время назад устало опустила руки на колени, хотя и не выпускала из них пару шерстяных мотков, которые были в работе на тот момент, и надолго замерла, погрузившись в воспоминания. Внезапно оконная рама рядом с ней брякнула под порывом ветра так громко и резко, что подняла бы из могилы и мёртвого. Прасковья вздрогнула и невольно обернулась на шум. Пробившийся-таки в комнату холод заставил её поежиться. Настолько ощутимо, что в первый миг она даже не успела удивиться происходящему. Мир не исчез! Он был явью, однако продолжал оставаться цветным... Четыре свечи на стоявшем рядом с работой поставце, стол с мотками пряжи, расписное обрамление окна - всё осталось (ненадолго стало) настоящим, цветным. А за окном в небольшом отдалении на самом коньке проходившей чуть ниже крыши, чудом пытался удержаться чужак. Похоже, он совсем недавно по опасному скату поднялся наверх и пока не рисковал переместиться с одного колена и рук на обе ноги. Луна, только что освободившаяся из очередного облачного плена, хорошо освещала его невысокое, гибкое сильное тело, а ветер изрядно лохматил над плечами отрастающие темно-русые волосы, опасно трепал одежду - короткую суконную куртку да меховую накидку, едва перетянутую добротным ремнём. СВАЛИТСЯ ЖЕ! Но - нет. Осознав, что на него смотрят, незнакомец встревоженно поднял голову и повернул к ней обветренное лицо, по высокому лбу заботливо укрытое широкой и тёплой повязкой. Подросток? Чудин? Из веси??? Варяг???... Прасковья в первый момент так и не разобрала. До тех пор, пока не увидела среди не самых знакомых сходу черт - глаза. Лучезара! Не такие, правда, светлые и ясные, как у любимого, чуть более сумрачные, но... - Ог-не... - дрогнули за окном столь долго остававшиеся неподвижными губы. Сердце в груди заколотилось, как пойманная в клетку птица. Мать судорожно сделала ещё один слишком полный вдох, однако вытолкнуть воздух назад толком не смогла. Не хватило то ли сил, то ли воли удержаться на границе яви и прежнего "небытия"... А потом наступила тьма.