Часть 1 Пасмурное утро

      1996 год.       — Я больше не в состоянии выдерживать этот уровень неопределённости, — тихо говорила красивая молодая блондинка, крепко прижавшись к мужу, её пальцы вцепились в его рукав. В голосе слышался тонкий, панический привкус.       — Не волнуйся, Катюша, — прошептал он и провёл ладонью по её волосам, в успокаивающем жесте, — почти приехали. Это всё останется позади.       — Такое не забыть, — выдохнула Катя. Плечи дёрнулись, будто от холодного ветра, хотя в зале было душно. Она опустила взгляд, пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь.       Несколько минут она сидела неподвижно, уставившись в одну точку, будто за ней, где-то за стеклом, всё ещё полыхал тот огонь. Веки дрогнули. Мелькнуло: вспышка, раскалённый воздух. Звук, как треск ломающегося мира.       Она вдохнула, резко, как человек, вынырнувший из сна, и почти шёпотом:       — Стоит закрыть глаза, и снова это. Столб огня, и всё рушится… — Голос оборвался, она отвернулась, чтобы он не увидел слёзы. — Мы… правильно сделали? — чуть слышно. — А вдруг только хуже? Андрей… что, если зря?       Муж нежно погладил её по голове, прижимая к своему плечу и целуя в висок.       — По имеющимся данным альтернативы были хуже. Мы минимизировали ожидаемую угрозу, — сказал он. — Другого рабочего сценария не было.       Катя прикусила губу. Она оглянулась по сторонам, взгляд скользнул по людям: по орущим и отчаянно жестикулирующим молодым парочкам возле буфета, по мужчине в чёрном плаще, который слишком долго смотрел в их сторону.       — Мне кажется, он где-то здесь, — прошептала она. — Он нас ищет, следит за нами с помощью своих шпионов. Я это точно знаю. — в голосе прорезалась паника. — Он не станет действовать при свидетелях, но он рядом. Что если у нас не получится? Что если не доберёмся до Виктории?       — Виктория ждёт нас, — сказал Андрей, тихо, но с тем оттенком упрямства, который Катя знала слишком хорошо. — Всё получится, вот увидишь. Я не отступлю. Если они попытаются пойти дальше, у меня есть средство остановить их.       — Не смей! — её голос дрогнул. Катя резко повернулась к нему, схватив мужа за руку, будто могла удержать от безумия силой прикосновения. — Ты даже не представляешь, чем это может обернуться. Подумай о детях. — Её губы побелели. — Я не смогу пережить, если Нина или Даша окажутся втянуты во всё это.       Андрей хотел возразить, но взгляд Кати заставил его замолчать. В этом взгляде не было страха, только отчаяние и бесконечная любовь, та, что сильнее любых аргументов.       Он медленно выдохнул.       — Я подумаю, — сказал он наконец. Но Катя видела: решение уже принято.       Она глубоко вздохнула, покачав головой.       — Всё будет хорошо, — сказал Андрей, стараясь улыбнуться, хотя в уголках губ оставалась усталость. — Не думай о плохом. На Виктории нам будет спокойнее. И, надеюсь, мне больше никогда не придётся… — он запнулся, — делать то, что пришлось тогда. — Лёгкая судорога пробежала по лицу. — Мне ещё никогда не было так мерзко на душе. Если бы не ты…       Катя мягко прервала, не дав ему договорить:       — Не вспоминай. — Она качнула головой, едва касаясь его руки. — Этот человек сам выбрал свою судьбу. Главное — мы живы.       Она сказала это ровно, но глаза на миг померкли, как будто в них снова вспыхнул отблеск того вечера.       Андрей понял, что она тоже помнит. Только не говорит, чтобы не ворошить прошлое.       Он тихо кивнул и, будто чтобы закрепить обещание, накрыл её пальцы своей ладонью.       Андрей обнял её, прижимая к себе дрожащее тело. Он ощущал её страх и боль, живые, человеческие. И чем сильнее она дрожала, тем ощутимее в нём поднималась другая волна, тёмная, вязкая, чужая.       Боль Кати отзывалась в нём эхом, превращаясь в нечто иное: глухую ярость на тех, кто довёл её до этого состояния, на весь этот мир, где им приходилось скрываться и бояться.       Глаза его потемнели. Не сразу, постепенно, будто кто-то гасил свет изнутри. Небесная голубизна угасала, становясь глубже, гуще, пока в радужке не осталась одна сплошная тьма.       Когда он заговорил, в голосе зазвучало нечто неестественное, низкий, ровный тембр, лишённый привычного тепла.       — Забудь о нём, — произнёс он тихо, но каждое слово звучало, как обет. — Я не позволю никому причинить тебе боль. Ни тебе, ни детям. Ты знаешь, на что я способен ради вас.       Катя вздрогнула.       Она резко подняла голову, всмотрелась в его лицо и, не выдержав, слегка отшатнулась.       — Андрей… — прошептала она, едва дыша. — Прекрати. Ты теряешь контроль. — Её пальцы судорожно сжались, будто она искала опору в пустоте. — Если позволишь ему взять верх, ты не вернёшься. Пожалуйста… не здесь. Здесь слишком много людей. Если кто-то увидит… если узнают, кто мы… — её голос дрогнул. — Тогда пострадает Даша.       Он сидел неподвижно, тьма дрожала в его взгляде, будто на границе света и бездны.       И лишь одно её слово — имя дочери, вернуло ему контроль.       Андрей посмотрел на дочь, которая, сидя рядом со старшей сестрой и их новым знакомым, юным курсантом лётной школы, увлечённо о чём-то говорила с ним, поражая парня своим не по годам развитым интеллектом. А Нина не сводила с будущего лётчика влюблённого взгляда и неумело пыталась кокетничать.       — Не тревожься, любимая, — произнёс Андрей тихо, почти ласково, — я не потеряю контроль. Высший разум — не хозяин мне, а инструмент. Я не стану ему подчиняться.       Он говорил спокойно, но в этой спокойности чувствовалось нечто холодное, безапелляционное.       Катя напряглась.       — Кроме одного случая, — добавил он после паузы.       Её пальцы сжались.       — Какого? — голос прозвучал почти шёпотом.       Андрей повернул голову к дочери. Его взгляд, обычно тёплый, на миг стал чужим, слишком сосредоточенным, как у человека, в уме которого уже выстроена идеальная схема мира.       — Если опасность коснётся её, — сказал он ровно. — Тогда… я не остановлюсь. — Он улыбнулся, едва, почти незаметно. — Ради неё я готов на всё. Даже если ради этого придётся пожертвовать всем остальным.       Он произнёс это без пафоса, без угрозы, с такой уверенностью, от которой Катя почувствовала холод где-то под кожей.       — Ведь что значит один мир, если на чаше весов стоит она? — продолжил он. — Никакая цена не будет слишком высокой. Никто не посмеет прикоснуться к нашей дочери. И если посмеет — мир сам обрушится на него.       На мгновение в его глазах снова мелькнула та самая тьма, что жила где-то глубоко под поверхностью, словно Высший разум, чьё присутствие он так старательно прятал, всё-таки наблюдал через него.       Катя не ответила. Только тихо выдохнула и прижала Дашу к себе, словно надеясь, что простое человеческое тепло сможет защитить лучше любой вселенской силы