Глава 6. Сквозь боль

      Узорчатая медная турка ворчала на плите, и Лука вытянулся в струнку, наблюдая за крохотными пузырьками, что шипели и собирались вдоль металлических оков в бархатистую шапку пены. По маленькой кухне, с лёгкой руки гостьи этой квартиры превратившейся из загаженного уголка в уютное, светлое пространство, поплыл густой терпкий и чуть сладковатый аромат. Залом меж бровей выдавал предельную сосредоточенность на процессе. Лишняя секунда, и пиши пропало – можно будет начинать всё заново, ведь Луке был нужен лучший напиток в мире.       – Не стоило, – донёсся с порога чуть сиплый ото сна голос Маринетт. – Мне же и самой не трудно.       Если бы не мягкая улыбка, играющая на её безупречном лице, Лука бы расстроился, но уголки пухлых губ, чуть тронутых блеском, тянулись вверх, и он сам невольно улыбнулся. Ещё как стоило.       – Позволь мне делать для тебя то немногое, что мне под силу. Ладно?       Вычислив тот самый магический момент, Лука выключил плиту и перенёс турку на подставку. Движения его были несколько неуклюжими, но уже не от дрожи в руках, а скорее от избыточных стараний. Слишком сильно его страшили ошибки и оплошности, коих он уже совершил бесчисленное множество. Маринетт поравнялась с ним, прикрыла глаза и глубоко вдохнула.       – Пахнет божественно, – заключила она. – Как ты это сделал?       – Добавил корицу, – пожал плечами Лука и поспешил поделиться знаниями. – Ещё можно положить имбирь или кардамон. Или смешать всё сразу. Попробуем в следующий раз?       Маринетт не успела ничего ответить. Её отвлёк оживший в руке телефон, и искры волшебства, зародившиеся в воздухе с подачи Луки, начали медленно угасать.       Как долго можно жить в подвешенном состоянии, надеясь, что недосказанность не поглотит тебя и не нанесёт глубокую рану человеку, что тебе доверился? Маринетт хотелось верить, что бесконечно. Всё вокруг кричало, что она непозволительно наивна. Она старательно возводила стены вокруг их с Лукой маленького мирка, тесного до невозможности и пропитанного ностальгической грустью. И, казалось, даже время в этих высоченных стенах текло иначе, позволяя им притираться друг к другу заново, не отвлекаясь на шелуху проблем извне. Но на проверку стены оказались хрупкими. Карточный домик норовил рассыпаться каждый раз, стоило телефону Маринетт разразиться сигналом.        – Кто там у тебя? – Лука с сомнением покачал головой, когда Маринетт отключила звук и перевернула телефон экраном вниз.       – Мама… Снова… – она виновато спрятала глаза.       – Так может, поговоришь? – он дотянулся до чашки и неспешно налил кофе. – Уверен, Сабин поймёт.       Но Маринетт лишь вздохнула, усаживаясь за стол. Звонки близких она упрямо сбрасывала, сообщения открывала с задержкой в несколько часов, а иногда и на следующий день. Содержание коротких посланий радостного отклика в душе не вызывало. Алья настаивала на встрече, но Маринетт слишком хорошо помнила, чем закончилась предыдущая. Мама пыталась выяснить, где и чем она планировала жить дальше. Наверное, стоило хотя бы ввести её в курс дела, чтобы она не накручивала себя лишними мыслями, но ответа, почему она сбежала от устоявшейся жизни, не находилось. Ещё накануне пришло сообщение от Фелиции. Помощница Джозефа сообщила дату, когда Маринетт должна прибыть в Лондон для оформления документов. И если все остальные сообщения она не таясь читала Луке вслух, это предпочла удалить.       – Мне сегодня не до объяснений, – она пригубила кофе и выдержала паузу. – Потом как-нибудь.       Маринетт прекрасно понимала, что это «потом» растянется на бесконечную вереницу дней. Лука тоже понимал, но спорить не смел.       Никогда прежде его жизнь не менялась столь стремительно. Он привык медленно погружаться на дно, всё реже отыскивая в череде дней беспросветного пьянства частички себя настоящего, но перемены грянули оглушающим громовым раскатом, сначала впечатали его в то самое дно, а потом обмотали тысячами нитей, заползли непрошенными гостями в разум и медленно потащили наверх – туда, где тьма ещё не поглотила солнечный свет. Он оживал с абсолютно чётким осознанием: навстречу ласковым лучам его тянула Маринетт.       О том, что и вниз поманил её голос, он предпочитал не вспоминать. И каждый раз стоило подобным мыслям захватить его голову, он искал повод коснуться одновременно близкой и далёкой любви своей юности, попутно уверяя себя, что с подоконника он сорвался не за ней вовсе, а за искусным миражом. Настоящая Маринетт была слишком прекрасна, чтобы подтолкнуть к суициду. Вот же она – шла рядышком, крепко сжимая его ладонь, пережила вместе с ним чудовищную ломку, срыв, полнейшее неприятие, агрессию в свой адрес… И было лишь одно «но». Лука считал себя недостойным такой щедрой награды, хоть и старался не подавать вида.       Он шустро управлял новой коляской, всё чаще позволял вытаскивать себя на улицу и иногда засыпал в обнимку со старой гитарой. Маринетт в такие моменты осторожно высвобождала инструмент, убирала испещерённые набросками аккордов листы на тумбочку, укрывала Луку одеялом, сама ложилась на своё разложенное кресло и засыпала на холодных простынях, охваченная одной лишь мыслью – она хотела хоть один разок почувствовать на плечах тепло мужских рук, пальцы которых снова покрылись с непривычки мозолями.       Визиты месье Бернара стали делом обыденным – чем-то средним между обедом и прогулкой по скверу. Лука к психотерапевту привык настолько, что встречал его с улыбкой, хоть так и не смог отказаться от привычки за глаза называть мозгоправом. Своё дело врач и вправду знал. После каждой встречи хотелось если не горы свернуть, то как минимум сделать несколько крохотных шажочков к новой жизни, где не будет места ненависти к себе и своему жалкому существованию. Жаль, что лишь фигуральных.       Лука спокойно бы радовался маленьким успехам, если бы не назрела новая задача – показаться в больнице. Возвращаться в дышащие холодным равнодушием блёклые стены, куда он угодил после падения, не хотелось. Маринетт это понимала и, положа руку на сердце, его мнение разделяла. Разве что причины они видели полярно разные. Лука заведомо счёл идею любого лечения провальной, а Маринетт сдаваться не собиралась.       Заключение врача, который осматривал Луку после падения, категорически не вплеталось в канву жизни, которую ей вздумалось плести. Прозвучавшие неутешительные диагнозы здесь были лишними, и она принялась искать обходные пути и новые возможности. Знакомых среди врачей во Франции у неё не водилось, но деньги решали многое. Маринетт выбила приём у светила медицины родом из Израиля. Эршель Фридман, если верить отзывам, вернул на ноги немало пациентов, на которых прежние врачи поставили крест. В Париж он приехал на пару недель – делиться опытом с коллегами. Маринетт в этот шанс вцепилась зубами.        – Почему ты так уверена, что этот твой особенно гениальный врач скажет что-то новое? – заговорил Лука. – Как по мне, мои перспективы как на ладони.        – Позволь специалистам говорить о перспективах.        – Ты просто потратишь кучу денег и не узнаешь ничего нового. А потом и вовсе уедешь. У тебя же там… – Лука будто вздрогнул и чуть скривил лицо, – работа.       – Работа подождёт.       Новая стрела лжи, на сей раз пущенная изнутри созданного Маринетт мирка, со свистом сорвалась с тетивы и полетела рушить шаткие стены. Никакая работа уже не ждала, но она предпочла об этом умолчать. Сбережений хватало, чтобы жить с комфортом, тем более что Лука в быту был непритязательным, а сама она быстро приспособилась к новым условиям.       Бездельничать бесконечно Маринетт не планировала, а подумывала найти аналогичную должность в Париже. Она могла похвастаться и опытом, и знаниями, и безупречным портфолио, но пока опасалась надолго оставлять Луку без внимания. Уж слишком эфемерным ей казалось благополучие. Да и впихнуть в голову ещё и эскизы сейчас казалось задачей непосильной. Она без того трещала по швам от мыслей о здоровье её особенного подопечного.        – Я чего-то не знаю, да? Что-то важное?       Лука подъехал ближе к застывшей Маринетт. Она пару раз зажмурилась и нацепила, наверное, самую нелепую из своих масок – маску слепой веры в лучшее.        – Единственное, что сейчас важно – это встреча с доктором, – она бросила беглый взгляд на настенные часы и вернула на стол опустевшую чашку. – И если мы не хотим опоздать, пора собираться. А кофе чудесный. Спасибо.       Он и впрямь был во сто крат вкуснее напитков, приготовленных бездушными кофемашинами, ведь его варил человек, ещё не разучившийся чувствовать.

***

      В здании, где принимал Эршель Фридман, сложно было распознать медицинское учреждение. Лаконичный фасад в серо-бежевых тонах с декором в виде ломаных линий, к которому явно приложили руку не последние в Париже архитекторы, скорее подходил какому-нибудь музею современного искусства или очень модному общественному пространству. Сюда явно вложили немало времени и денег. Чего стоил только просторный парк, раскинувшийся перед клиникой. На глаза попадались и миниатюрные статуи, и фигурные фонтаны, и красочные клумбы, но внимательный взгляд выцеплял детали, что не давали забыться: всюду поручни, покатые съезды и прочие элементы доступной среды. В клинику мало кто приходил на своих ногах, зато Лука поймал себя на мысли, что наконец сбежал от жалостливых взглядов, которые преследовали его на улицах. Здесь пациент на инвалидной коляске был обыденностью.       Обстановка внутри тоже мало походила на стандартную больничную. Маринетт и Луку встретили светлый холл, уютные диванчики, запах хорошего кофе и вежливая улыбка администратора. Маринетт надеялась, что приятные впечатления от этой клиники перекроют тревожные воспоминания о пребывании в первой больнице. Лука же мысленно прикидывал, сколько денег она могла отдать за приём врача, который вряд ли сдвинет дело с мёртвой точки.       Эршель Фридман встретил радушно и вдребезги разбил стереотип о внешнем виде профессоров с тридцатилетним стажем. Маринетт ожидала увидеть солидного дядечку в очках и с благородной сединой, который будет долго и муторно рассказывать о всех возможных исходах, но предстал перед ней моложавый мужчина с цепким взглядом. Он предпочёл сразу перейти к сути.        – Месье Куффен пройдёт несколько диагностических процедур, – Эршель закончил шелестеть страницами истории болезни и поднял взгляд на Маринетт. – Вы можете выпить кофе в холле или прогуляться в парке. Это займёт около часа. Нужно обновить данные.       – Но-о… – Маринетт чуть свела брови, – я хотела бы присутствовать. Вдруг потребуется перевести что-то?       Эршель, быть может, сносно изъяснялся на французском, но вести беседу предпочёл на английском, поэтому Лука, не владевший языком в совершенстве, несколько терялся.        – Уверяю вас, это ни к чему. Подробные разъяснения я дам позже. Не переживайте.       Спорить было бессмысленно. С тяжёлым сердцем Маринетт покинула кабинет. Если бы так легко было послушать чужого совета и щелчком пальцев отключить нервозность, то фармакологические компании, что производят успокоительные, разорились бы. Она бы сейчас от парочки таблеток не отказалась. Ожидание опустошало и высасывало силы.       Горьковатое послевкусие кофе чуть сглаживало углы и не давало откровенно паниковать, но усидеть на месте всё равно не вышло. Маринетт за час отсутствия Луки обошла весь парк вдоль и поперёк. Она пыталась вслушиваться в шум листвы, разглядывала струйки воды в фонтанах и неприлично долго смотрела со стороны за совсем юной девушкой, что старалась делать первые шаги без инвалидного кресла. С тростью, с поддержкой женщины, матери, по всей видимости, совсем крохотные и явно болезненные, зато самостоятельные шаги. Ей верилось, что Лука сможет так же, и она готова была биться за его возможность снова увидеть мир с высоты собственного роста.        Маринетт нервно взглянула на часы. Казалось, стрелки в открытую издевались над ней и, вместо того чтобы методично очерчивать круги, дёргались на месте. Она уже готова была пойти за новой порцией кофе, чтобы если не успокоиться, то хотя бы скоротать время, но услышала знакомый и такой долгожданный шорох колёс.       – Лука! – Маринетт обернулась, бросив жалкие остатки сил на улыбку.       – Твой еврей меня утомил, – Лука наигранно приложил ладонь ко лбу и закатил глаза.        – Не мой, это раз. И обследование было необходимо, это два, – строго отчитала Луку Маринетт, но смягчилась, разглядев, что сильно измотанным он всё же не выглядел, а больше притворялся. – Что Эршель сказал?       – Он ждёт тебя в кабинете. Мне велел покататься тут пока.       Сердце кольнуло недоброе предчувствие, и Маринетт пришлось стиснуть зубы, чтобы не выдать внутреннее волнение при Луке. Но обмануть себя не удалось. К кабинету, где ожидал профессор, она приближалась на ватных ногах и превозмогая головокружение. Пару раз даже пришлось схватиться за поручни. В паре метров от заветной двери и вовсе внезапно потемнело перед глазами. Маринетт не была уверена, что постучалась, прежде чем ввалиться и рухнуть на стул.       – Вы в порядке? – забеспокоился врач.       Было очевидно, что нет, поэтому Эршель протянул Маринетт стакан воды и приоткрыл окно. Поток свежего воздуха вернул способность связно мыслить и видеть мир вокруг себя, но страх в душе только разрастался.        – Теперь да, – соврала Маринетт, решив, что не имела права на слабость. – Благодарю. Можем начать.       Старую историю болезни Эршель демонстративно отодвинул в сторону, освободив место для новых снимков и заключений. Маринетт, далёкой от медицины, многие термины были непонятны, но врач терпеливо разъяснял все нюансы. И чем дольше он говорил, тем сильнее сдавливали грудь невидимые тиски. Казалось, что рёбра вот-вот затрещат и разломаются, а их острые края распорют сердце. Она не ждала слащавых невыполнимых обещаний, нет. Она, имея голову на плечах, понимала, что травма более чем серьёзна, но ожидала услышать иное. Хоть крохотный намёк на надежду. Пока же все слова Эршеля сводились к одному единственному выводу. Она сама решилась озвучить его вслух.       – Вы хотите сказать, что… – Маринетт сглотнула, – он не восстановится? Никогда? Даже если... приложить все силы?       Её взгляд приклеился намертво к точке на снимке, куда указал врач, а в мыслях проносились фрагменты прошлого – тех далёких дней, когда ей ещё не вздумалось бросить всё ценное, что она имела, к чертям и уехать из Парижа. Лука кружил её по льду. Боже, как лихо рассекали прозрачную ледяную корку свистящие лезвия его коньков! Как грациозно двигалось тело в такт музыке, что слышали лишь они двое! Как крепко держал он её, дрожащую и неуверенную ни в чём на свете, за руку. Какой дурой она была, раз не разглядела в тех касаниях глубоких чувств, вышедших за пределы дружбы... А всего-то лишь нужно было прислушаться к собственному сердцу. Не от страха скорости и высоты оно отбивало чечётку... Вовсе не от страха...       – Спинной мозг – структура сложная, – пустился в дальнейшие объяснения Эршель, но голос его теперь доносился будто из-под толщи воды. – Мы видим на снимке разрыв, но истинный абсолютный разрыв предполагал бы, в большинстве случаев, летальный исход.       – Не понимаю… – шевельнула пересохшими губами Маринетт.       – Вы же хотите сделать его жизнь комфортнее?       – Д-да, – прозаикалась Маринетт, не понимая, к чему прозвучал вопрос, ответ на который заведомо ясен.        – Спинной мозг не может срастись. Это факт, с которым вам нужно смириться. Но нейрохирургические технологии не стоят на месте. Например, если вживить электроды вот сюда, – кончик ручки Эршеля коснулся снимка, – сигналы головного мозга перестанут обрываться на полпути. Мы не восстановим повреждённый фрагмент, но возместим утрату.       – И-и… – Маринетт сглотнула, пытаясь переварить мысль, что в человеческое тело можно ввинтить электроды, – каковы прогнозы? Шансы на успех?       – Не стану вас обманывать. Далеко не каждый парализованный пациент сможет ходить, но чувствовать, немного шевелить пальцами – это вполне достижимо. И это не чудо, а лишь следствие грамотного лечения.       – А риски?       – Как и при любом другом оперативном вмешательстве аналогичного уровня, – обтекаемо ответил Эршель. – Однако, насколько мне известно, у месье Куффена были проблемы с алкоголем… Это несколько повышает риск, но не лишает шанса.       Уточнять стоимость красочно расписанных действий сию секунду Маринетт сочла лишним. Она могла бы найти деньги – собрать всё, что есть, влезть в долги, работать без выходных, но уже сейчас, пытаясь прочесть на лице профессора его личное мнение, знала, что Лука будет категорически против. Возможность шевельнуть пальцами явно покажется ему недостойной целью. Маринетт прокашлялась, будто это могло помочь ей сохранить голос ровным.       – На что мы можем рассчитывать, если не решимся на операцию?       Эршель откровенного удивления от слов собеседницы не показывал, лишь на миг вскинул брови и заговорил совершенно спокойно, словно готов был и к такому повороту.       – В зависимости от вашего бюджета. На хорошую инвалидную коляску. Знаете, современные модели даже по лестницам шагать умеют. На экзоскелет по индивидуальным параметрам. Поможет в прямом смысле встать на ноги. В Израиле, в Японии много технологичных разработок. Решать только вам. Ну, и разумеется, необходимо работать с мускулатурой. Причём чем раньше вы начнёте курс реабилитации, тем лучше для общего самочувствия месье Куффена.       – Дадите какие-нибудь конкретные рекомендации? Бренды, модели, материалы… Я… совсем не разбираюсь.       Маринетт потёрла лоб, готовый взорваться от обрушившейся лавины информации. Она начинала сегодняшний день с надеждой на лучшее. Лука оказался более приземлён, её наивности не разделял и по факту оказался куда ближе к истине. Плюс сейчас виделся один – исчезла неопределённость, что заставляла метаться из стороны в сторону.       – Могу предложить каталоги. И дать контакты.       Эршель протянул пару книжечек. Обложки украшали снимки людей в громоздких конструкциях. Их улыбкам Маринетт не поверила. Перекошенное от напряжения лицо юной девушки с тростью, которую она встретила совсем недавно в парке, казалось правдой, пусть и неприглядной, а эти фальшиво сияющие глаза – полной фикцией. Но каталоги она приняла, как минимум, в знак признательности.       – Возьмите мою визитку, – Эршель протянул ей ещё и карточку с номерами телефонов. – Не торопитесь, но и не затягивайте. Время решает многое и вспять, увы, не поворачивается.       Он был прав. Время летело только вперёд и наверное было единственным, что никогда не сходило с курса. Всё заканчивалось: кофе в чашке, крем в баночке, футбольный матч, жизнь... Какую жизнь она хотела бы подарить тому, кто посвятил ей юность?.. Маринетт спрятала и визитку, и буклеты в сумочку, выслушала ворох советов по реабилитации и, распрощавшись с Эршелем, поспешила найти Луку.        Он нашёлся в самом дальнем уголке парка – скрывался от солнца в тени и наслаждался уединением. Маринетт подошла к нему не сразу, а позволила себе пару минут понаблюдать издалека, оставаясь незамеченной. Но что такое две минуты для принятия судьбоносного решения? Что ему готовить? Что обещать? Сомнительная операция… Навороченный экзоскелет… Дорого, а шансы на привычную жизнь мизерные. Выводы напрашивались неутешительные.       – Чего ты там прячешься?       Мысль оборвалась от оклика Луки, и стало чуточку легче. Пожалуй, ей как минимум нужна была пауза перед новым разговором.       – Еле нашла тебя! – воскликнула Маринетт и зашагала по дорожке вперёд.       – Суетливо там, у здания. Вот, нашёл тихий уголок. Что врач сказал?       – Делать массаж, чтобы мышцы оставались в тонусе.       Не ложь в чистом виде – лишь безобидная недосказанность. Но Лука покачал головой.       – Так это он и мне сказал.       – Ещё укреплять организм в целом и начинать реабилитацию, – нашлась Маринетт. – Если хочешь, сюда тебя запишу.       – Дорого, – отмахнулся Лука.        – Зато здесь куча всяких классных тренажёров и опытные врачи. Будешь в надёжных руках.        – И ради чего?       Голубые глаза сверкнули в луче солнца, что будто ненароком пробился сквозь густую листву и сразу скрылся, чтобы не мешать приватному разговору. И в этой прояснившейся лазури Маринетт увидела мелькнувшее желание бороться, что Лука так упрямо скрывал за показным равнодушием. Имела ли она право безжалостно крушить чужие мечты, пусть даже неозвученные?       – Потом можно будет задуматься об операции, – не слишком чётко промямлила Маринетт. – Правда, я не совсем вникла в нюансы. Сложновато для меня, но я разберусь, найду похожие случаи или даже людей, которые через этот прошли. Шансы есть…       Не ложь. Нет. Просто констатация факта с опусканием подробностей.        – Операция… – Лука цокнул языком. – На какие деньги? Ты же не собираешься всю жизнь за меня платить? Ладно, поехали домой.       Маринетт настаивать на продолжении разговора не стала и была рада лишь тому, что не услышала категоричное «нет».

***

      Оставшаяся часть дня прошла спокойно. Для Луки, отвыкшего от дальних поездок и тем более обследований, посещение клиники стало настоящей проверкой на прочность. Он её прошёл, но, едва оказавшись в квартире, был готов рухнуть прямо на пол. Маринетт помогла ему устроиться на кровати, а сама занялась обедом, но еды уставший Лука не дождался – уснул. Тревожить чуткий сон она не стала, а расценила его как ещё один шанс всё обдумать. Вот только как использовать этот шанс она толком не понимала. Правильных решений не находилось. Лишать Луку мизерного, но всё же шанса, – жестоко. Позволить поверить в чудеса, а потом своими же руками обломать крылья, когда выяснится, что все усилия тщетны, – ещё хуже. Жить в неведении значило медленно день за днём убивать его. И себя вместе с ним.       – Что ж так сложно… – пробурчала Маринетт.       И тут же пожалела, что не ушла хотя бы на кухню. Лука от её бормотания заворочался, простонал нечто нечленораздельное и открыл глаза. Взгляд сфокусировался не сразу.       – Ненавижу спать днём, – он зевнул и потёр щеку. – Просыпаешься и не можешь понять, какой сейчас год.       – Тот же, в котором ты заснул, – Маринетт коротко хихикнула. – И... уже вечер.       – Легче не стало, знаешь ли!       Лука наконец оторвал голову от подушки, ещё раз протёр глаза, взъерошил волосы и сел. За окном сгущался сумрак, а комнату освещал лишь мягкий свет настольной лампы, который делал пространство каким-то до щемящей боли за грудиной уютным и интимным. Даже говорить хотелось шёпотом, чтобы не спугнуть эту чудесную атмосферу.       – Покушать принести? – предложила Маринетт. – Попить?       – Разбалуешь ты меня ужинами в постель, – тихо отозвался Лука.       Есть не хотелось. Хотелось курить, но он обещал Маринетт к сигаретам не притрагиваться и до сих пор стоически терпел. Сегодня все резервы организма потратились на запоминание упражнений в клинике, что, по заверениям профессора Эршеля, помогут укрепить верхнюю часть тела, чтобы сгладить ощущение беспомощности от неподвижной нижней. Так себе помощь, как казалось Луке, но Маринетт уж очень нахваливала врача. Он верил в первую очередь ей и лишь потом мудрым светилам наук.       – Я мясо приготовила. С соусом и овощами.       – Верю, что вкусно, но… – Лука старательно подбирал слова, чтобы отказаться от еды деликатно и не обидеть Маринетт.       Она всё поняла по взгляду.       – Я не настаиваю. Вижу же, что тебе тяжело. Давай тебя переоденем, и ляжешь нормально.       – Хочу в горячую воду. Устал…       – Помочь?       Лука бы отказал, если бы чувствовал себя хоть на грамм увереннее. Но он знал, что попытка справиться самостоятельно ничем хорошим именно сегодня не обернётся. В лучшем случае он так и останется в коляске, а Маринетт соврёт, что передумал, в худшем – распластается по холодному кафельному полу. Отвечать и не пришлось. Она, не дожидаясь ответа, уже унеслась хлопотать. И за что ему это синеглазое счастье?..       – Готово, – отчиталась Маринетт спустя с десяток минут.        В ванную комнату Лука заехал сам, от одежды тоже избавился своими силами, хоть и оборачивался через плечо на Маринетт, что неловко топталась у самых дверей, боясь сделать шаг вперёд или смутить слишком пристальным взглядом. Но стоило Луке чуть напрячь руки, чтобы перенести вес тела, как стало ясно – он прав был в своих догадках и без помощи бы не справился. Дряблые мышцы задрожали, и Маринетт бросилась на помощь. Где уж там быть слабой, как советовал месье Бернар?       Слабость проявилась в ином. В протяжно ноющей боли в груди слева. В скопившихся в уголках слезах. В судорожном спазме, что сдавил горло. Видеть худую спину с выступающими острыми краями лопаток было горько, но Маринетт, старательно сдерживая порыв разрыдаться, помогала Луке перебираться через бортик ванны.       – Не горячо? – спросила она, когда он наконец смог расположиться удобно.       – В самый раз.       Маринетт не впервые помогала ему, но обычно Лука просил её выйти. Одно дело представать перед ней немощным, другое – немощным и раздетым. Он был готов обнажить душу, но не тело, на которое самому смотреть было даже не жалко, а… противно.       Лука сам не понял, в какой момент всё начало неотвратимо меняться. Когда его прежние железные принципы растаяли под натиском женской заботы, которой он, как ему казалось, достоин не был? В памяти невольно всплыл миг, когда он едва не поцеловал Маринетт в прихожей. Она никогда в жизни не была так близко. Даже когда в далёком прошлом отогревалась на его плече и теребила уютную фланель рубашки, стараясь пережить очередную надуманную драму, их разделяла глубокая пропасть. Теперь преграды рухнули окончательно.       – Мне выйти?       Тихий вопрос Маринетт показался оглушающим. Лука больше не хотел, чтобы она уходила. Он желал насытиться её болезненной близостью, показать себя, обнажённого до мурашек на бледной коже, и захлебнуться счастьем, осознав, что она готова быть рядом, даже лицезрея его беспомощность.       – А можешь… – он вдохнул поглубже, – остаться?       Первые секунды тишины оказались убийственно длинными. Дальше Лука готов был уши заткнуть, лишь бы не слышать отказа. Он погрузил руки в воду, провёл ладонями по ничего не чувствующим бёдрам и склонил голову вниз. Хотелось спрятаться под толщей воды целиком, но ровно в тот момент, когда пальцы Маринетт аккуратно легли на выпирающие позвонки, он понял, что забыл дышать.       Она хотела ткнуться носом в макушку и запечатлеть поцелуй на волосах, но позволила себе лишь присесть на краешек ванны. Он хотел повернуться, обхватить ладонями её щёки и почувствовать под пальцами живительное тепло, но смог разве что распрямить плечи.       – Я останусь…       Лука услышал плеск и почувствовал, как по спине побежали согревающие струйки. Это Маринетт набирала воду в пригоршни и поливала его плечи. Маринетт, общение с которой выжгло наживую на коже «друг – это тоже хорошо». Маринетт, которая, сама того не ведая, держала его сердце на привязи с его пятнадцати. И казалось, лишь её руки сейчас властны над его душой и телом. Жаль лишь, что тело сломано наполовину и шансы починить туманны как берег лесной речки в предрассветный час. А душа? Душа и вовсе измолота в пыль чередой чудовищных ошибок.        Пальцы Маринетт забрались в волосы, стянули их на затылке, укутали голову шапкой бархатистой пены. Лука едва не терял сознание от бережных прикосновений, и лишь короткий всхлип заставил зацепиться за реальность, что не скупилась на проявления жестокости.       – Ты… плачешь? – спросил он, пытаясь обернуться.       Маринетт юркнула влево, чтобы наверняка скрыться из поля зрения.        – Нет, – чуть хрипло и неестественно медленно ответила она.       Лука насторожился, повернулся чуть сильнее и услышал новый всхлип, тут же замаскированный плеском воды.       – Я же слышу, – чуть укоризненным тоном проговорил он.       – Пена… в глаза попала. Щиплет.       – Ну зачем ты меня обманываешь?       Ждать ответа Лука не стал, а пошёл на неслыханную дерзость – дотянулся до руки Маринетт, потянул за ладонь и вынудил её очутиться на бортике ванны перед ним. Прятаться было негде. Её покрасневшие глаза с помутневшими радужками и бегающими туда-сюда зрачками говорили красноречивее любых слов.       Новая слеза ждать себя не заставила – покатилась крупной градиной вниз по щеке. Маринетт спешно смахнула её тыльной стороной ладони и почти превратила ложь в правду. На скуле от взмаха пальцев осталась полоска пены.       Она выглядела напуганной. Будто слова Луки о её обмане вытащили из глубины души на поверхность какие-то потаённые страхи, которыми она не была готова делиться. И растерянной. Точно остановилась на распутье и теперь понятия не имела, в какую сторону сделать первый шаг.        Ей и не пришлось. Первый шаг взвалил на свои плечи Лука, потянувшись рукой вперёд, чтобы стереть с лица Маринетт воздушную горстку мыльных пузырьков, пока от них и вправду не начало щипать глаза. Он коснулся скулы кончиками пальцев, а остановиться уже не смог – обхватил щёки покрепче, ровно как мечтал несколько минут назад, когда сквозь собственное отражение в воде разглядывал ноги, в которых когда-то, совсем недавно, теплилась жизнь.       Дальше Лука уже не думал. Его вело подсознание, которому всегда открыто чуть больше. Подушечка пальца сместилась ниже и очертила линию рта. Губы Маринетт разомкнулись, чтобы жадно выхватить глоток воздуха. Своим пронзительным взглядом она подвела Луку к точке невозврата уже дважды с одной лишь разницей – даже если сию секунду кто-то настырный заколотился бы в двери, они оба синхронно послали бы его ко всем чертям.        Маринетт подалась вперёд, на самую малость, меньше пары сантиметров, но Луке этого оказалось достаточно для следующей выходки, уже не просто дерзкой, а воистину безумной. Его пальцы поползли к её шее, преодолели плечи, проскользили по спине, а после… Их обоих оглушил новый всплеск. Не тихий и деликатный, как прежде, когда Маринетт черпала воду ладонями и поливала спину. Шумный. Резкий. Бьющий наотмашь.       Спустя миг она оказалась в ванне целиком, и неизвестно, что сильнее обжигало её кожу – непривычно горячая вода или объятия Луки. Его руки обнимали её спину и делали это так уверенно, так по-свойски, так крепко, словно она много лет была его женой, а не набившейся всеми правдами и неправдами в сиделки возлюбленной из далёкой и будто чужой юности.       Насквозь промокший домашний костюм неприятно облипал тело, но этот пустяк решительно не стоил ни капли внимания. Голова кружилась настолько нещадно, что Маринетт и понять уже не могла, в воде она или в огне. Да и важно ли это? Она готова была и утонуть в нахлынувшем потоке нежности, и сгореть, в обуявшем её пламени желания. Ею правили чувства, что не были знакомы. Она впервые в жизни не боялась истинной близости – не той, когда сливаются лишь тела в угоду инстинктивной похоти, а той, когда сплетаются души. Сплетаются незримо, но накрепко и навсегда.       – Лука…       Она чуть отстранилась, но её руки продолжали хаотично блуждать по мужским плечам.       – М-мари…нетт…       – Я умру, если ты меня не поцелуешь…       – А я воскресну, если меня поцелуешь ты…       Они наконец нашли друг в друге долгожданное спасение. Это был поцелуй сквозь боль – свежую от нелепой попытки свести счёты с опостылевшей жизнью и застарелую от глупого расставания. Поцелуй наперекор страхам, что таились во тьме прошлого, и опасностям, что подстерегали за новыми поворотами. Поцелуй вопреки самым мрачным ожиданиям. Могло ли случиться в двух параллельных жизнях что-то более окрыляющее чем это единение без грамма похоти?       Маринетт таяла под натиском губ и забывала, что она до сих пор официальная супруга другого человека. Лука обнимал её всё крепче и понимал, что становился кем-то большим, чем несостоявшийся самоубийца. Поцелуй пронзал горечью, но оставлял до безумия сладкое послевкусие. Этот обоюдный стихийный порыв сокрушительной волной снёс всё, что разделяло их прежде, и в объяснениях не нуждался. Он был правильным.       Теперь всё происходящее казалось правильным, даже если выглядело абсурдным: и то, как Маринетт сгоняла с плеч Луки капельки влаги, будучи насквозь вымокшей, и то, как чуть позже он, стыдливо краснея, пытался спрятать наготу, когда она вытирала его полотенцем.       – Знаешь, – Лука перехватил руку Маринетт и притянул её к губам, – теперь мне не так больно. И не так страшно.       В постель он ложился с мягкой улыбкой на уставшем лице. Маринетт укрыла его одеялом, пригладила длинные волосы, коснулась губами виска.       – Отдыхай… Завтра будет новый день. И я буду с тобой.       Она уже приготовилась подняться, когда Лука ухватился за её руку точно утопающий за конец брошенной ему верёвки.        – Не уходи…       – Я же буду совсем рядом, – Маринетт указала на своё кресло, хотя начала догадываться, о чём просил Лука.       – Ложись со мной, – он подтвердил её мысли.       Шаг казался несколько поспешным, но Маринетт не смогла отказать ни умоляющему взгляду Луки, ни собственному сердцу, что только-только вернулось к привычному ритму.        Она прижалась щекой к подушке, разбросав по белой ткани спутанные мокрые пряди, и почти сразу отдалась во власть сна. Лука потянулся к ней, отодвинул чёлку, залюбовался лицом, освещённым лишь тонкой полоской света ночных парижских огней, робко пробивающейся сквозь шторы.       – Ты мой свет. Моё спасение. Моя надежда, – губы Луки мягко коснулись её лба. – Моя любовь.       Расслабленная Маринетт, окутанная манящим сонным маревом, пронзительного признания не разобрала. До её слуха донеслось лишь неразборчивое бормотание.       – Ты что-то сказал? – прошептала она, не открывая глаз.       – Сказал, спокойной ночи, – Лука сглотнул, не в силах повторить слетевших с губ слов.        Новый поцелуй в лоб подарил Маринетт нечто более ценное чем все богатства прежней жизни. Она засыпала с осознанием, что до сих пор не разучилась любить.