Глава 13

Смерть Рыбникова долго стояла у Августа перед глазами. Шнайдер выстрелил в пленного не просто так. Он убил его, когда увидел, как Август рискует собой ради его спасения. Шнайдер умел нащупывать, что человеку дорого, и всегда бил без промаха. От одной мысли, что будет дальше, у Августа леденело внутри. Вернер уже давно находился у Шнайдера на прицеле. На войне любое проявление человечности считалось слабостью, а для Шнайдера — поводом для расправы. Он прекрасно помнил, как Август бросался на защиту Вернера, помнил каждую корку хлеба, которую Вернер упрямо делил с Августом. Шнайдер всё видел и выжидал момент, чтобы нанести окончательный удар. Ему нужна не столько смерть Вернера, сколько моральное уничтожение Августа. Он долго вынашивал план, как уберечь Вернера от удара. А Шнайдер непрестанно наблюдал со стороны, выискивая поводок, за который можно дёрнуть. Август понимал: пока Шнайдер видит уязвимость — Вернеру не сдобровать. Чтобы лишить палача рычага давления, оставался один путь — сыграть на опережение и разорвать связь самому. Он сухо отталкивал любую помощь, огрызался, отсаживался на привалах и всеми силами демонстрировал: Вернер для него — лишь очередной враг в ненавистном сером кителе. Лучше пусть Вернер считает его законченной дрянью и держится как можно дальше. Лучше пусть обижается и уходит в сторону, подальше от Августа и, следовательно, подальше от внимания Шнайдера. Вернер не понимал, что происходит. Совсем недавно они вместе спасали пленного Рыбникова, рискуя жизнями, а теперь Август на него даже не смотрит. Почему? Использовал в своих целях? Расстроен смертью Рыбникова и винит всех вокруг? Любые попытки поговорить Август резко обрывал. А Шнайдер продолжал наблюдать, выжидая, распадется их союз или это всего лишь игра. Но Вернера его броня не брала. По своей натуре он не умел долго таить злобу и упрямо искал взгляд Августа, не понимая причин такой перемены, но и не отступая. Август же молчал, уже не находя в себе сил на постоянную грубость. Он видел отчаянные попытки Вернера помочь, поделить паёк, просто заговорить, и каждый раз молча их отвергал. Но Шнайдер продолжал кружить рядом. И однажды, вновь почувствовав на себе пристальный, ледяной взгляд, Август понял: если он не поставят точку сейчас, Шнайдер перейдет к действиям. Август сорвался: — Хватит за мной таскаться! Глаза Вернера на мгновение расширились от обиды и растерянности. Он замер с полуоткрытым ртом, так и не высказав то, с чем подходил. Отшатнулся на полшага, словно его ударили по лицу, а затем быстро отвернулся, уткнувшись взглядом под ноги. Больше он не пытался заговорить. Август сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. В груди жгло немилосердно. Но он лишь медленно перевёл взгляд в сторону. Шнайдер стоял у догорающего костра, неторопливо раскуривая самокрутку. Сквозь полупрозрачный сизый дым лицо его озарилось оскалом. Он слегка наклонил голову, словно оценивая игру актеров в паршивом спектакле, и медленно, с особым смаком, сделал затяжку. Его прицел сместился. Август выиграл для Вернера время ценой собственной душевной гнили

***

Весна 1942-го В тот день никто не должен был выжить. Небольшой хутор с низенькими домами, когда-то пахнувший мирной жизнью, теперь утопал в тяжёлом, сладко-гнилостном запахе. Но штрафники его не замечали. Не замечали, как формы насквозь пропитались трупной вонью, как над ними гудели жирные мухи. Или просто делали вид. Кого-то даже выворачивало наизнанку, и глухие позывы эхом разносились по пустой улице, ударяясь о бревенчатые стены. Никто не должен был выжить. Так думал и Август, осматривая то, что осталось в хуторе после немцев. Они пролетели как ураган, сметая всё на своём пути. Чем им помешали обычные люди: немощные старики, женщины и дети? Август не мог понять. — Чтобы к вечеру ни одного трупа не осталось! — визгливо летело в спины штрафникам приказание Леманна. Задача казалась простой: собрать тела и отнести в яму. Но каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Убитые не были солдатами. Гражданскими, которые не смогли уйти. Старуха в выцветшем платке, до последнего сжимающая у груди узел с тряпьём. Мужчина с застывшим удивлением на лице. И девочка, совсем маленькая, лежавшая ничком в грязи. Смерть застала их прямо на пороге. Август замер. Руки бессильно опустились вдоль тела. Вернер, шедший чуть позади, тоже остановился, понуро склоняя голову. Они взялись за работу. Август старался не смотреть на лица, особенно на детские. Он поднимал тела — страшные, невесомые — и твёрдым шагом нёс к глубокой воронке на краю хутора. Штрафники просто сбрасывали трупы вниз, но Август укладывал их аккуратно. Рука к руке. Голова к голове. Будто в таком ритуале оставалась последняя капля человечности, которую у него ещё не отобрали. Вернер работал неподалёку, изо всех сил пытаясь держаться наравне. На мгновение он замер над молодой женщиной: она лежала на боку, прижав колени к груди, и остекленевшие глаза смотрели в пустоту. Вернер глубоко вздохнул, опустился на колени и дрожащей ладонью мягко опустил ей веки. К обеду жара стала невыносимой. Запах у ямы плотно густел, превращаясь в липкую массу. Воздух жёг горло, пробивая на слёзы и сводя желудок судорогами. Но Август продолжал работать, не поднимая головы, лишь бы не встретиться взглядом ни с Вернером, ни с Шнайдером, который наверняка где-то рядом ждал любой проявленной слабости. — Скот, на пересчёт! Быстро! В последнее время Леманн только так и называл собственных солдат. Впрочем, никто уже не удивлялся. Штрафники послушно подняли головы, вскочили с земли и замерли в кривом строю. Леманн медленно пошёл вдоль шеренги, сверяясь со списком. — Раз, два, три, четыре… — бубнил он, чиркая огрызком карандаша по бумаге. — Двенадцать… — Леманн сделал шаг, запнулся и уставился на Августа. — Русский, ты Библию читал? — Читал, — сухо ответил Август. — Тогда ответь: что сказал Иисус во время Тайной вечери? — «Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня». — Дальше. Август на секунду замялся, но продолжить пришлось: — «Опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня. Впрочем, Сын Человеческий идёт, как написано о Нём, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предаётся: лучше было бы этому человеку не родиться». — Ты согласен? — Согласен. Леманн удовлетворенно кивнул, перевёл взгляд на стоящего рядом Вернера, и лицо его снова стало жёстким: — Четырнадцать… Закончив пересчёт своего «скота», Леманн рявкнул: — А теперь марш собирать туши! Живо, живо, живо! Солдаты в спешке разбежались по сторонам, прямиком к телам, ещё лежавшим на земле. Август недолго рассматривал опустевшие дома, прежде чем сделать шаг им навстречу. Он переступил порог покосившегося дома. Сквозь гнилостный смрад с улицы внутри ещё ощущался запах сушёных трав. Август медленно прошёл вглубь. Каждая деталь здесь не просто отзывалась где-то в груди, от неё исходило до боли знакомое тепло. Выбеленная печь с глубокой трещиной на боку, сундук, накрытый тканным ковриком, вышитые рушники на иконе в углу. Точно такая же лавка стояла у окна в его родном доме. Точно так же сквозь мутное стекло пробивались пыльные лучи солнца, падая на выскобленный дочиста дощатый пол. На секунду Августу показалось, что он вернулся домой. Что стоит только шагнуть к столу, и из сеней выйдет мать, отряхивая руки от муки, а за окном послышится привычный шум родной деревни, а не удушающий запах разложения и немецкая речь. На миг в груди вспыхнула тоска, настолько острая, что перехватило дыхание. Это был не чужой, это был его дом. Вдруг за спиной тяжело и жалобно скрипнула дверь. Август мгновенно вздрогнул, выныривая из воспоминаний, и обернулся. На пороге стоял Вернер. Сердце Августа на мгновение остановилось, а затем бешено заколотилось о рёбра. Август тотчас бросился к окну и припал к стеклу. Не дай бог Шнайдер засечёт, что они снова вместе. Не дай бог он увидит, как Вернер опять приплёлся за ним. Убедившись, что во дворе пока пусто, Август в два шага подскочил к Вернеру, схватил за плечо, втащил внутрь и с силой захлопнул дверь. — Ты что здесь забыл?! — прошипел он прямо в лицо Вернеру, едва сдерживая ярость и подступающую панику. — Пошёл вон отсюда! Живо! Вернер приподнял ладони, защищаясь от внезапной вспышки гнева, и насупился: — Август, да что с тобой? После того, что случилось с тем пленным, ты сам не свой. Я хотел помочь. Мы же друзья. — Друзья? — Август вскинул брови. — У меня нет друзей, Вернер. И никогда не было. Вернер вздрогнул, как от удара. — Но как же... А всё, через что мы прошли? Мы же рисковали жизнью, делись последним… — Это была обычная необходимость, — холодно отрезал Август, хотя внутри всё сжималось в болезненный ком. — На войне не бывает друзей. Бывают только те, с кем временно по пути. Перестань выдумывать то, чего нет. — Я тебя не понимаю… — Вернер пристально всматривался в лицо Августа, пытаясь разглядеть в глазах хоть какую-то фальшь, хоть мелкую вспышку прежнего тепла, но упёрся лишь в неприступную стену. — Мне не нужна твоя опека, хлеб и дружба. Ты мешаешь мне выживать, Вернер. Держись от меня подальше. Теперь понял? С меня хватит. Август резко отвернулся к окну, всем видом показывая, что разговор окончен и возвращаться к нему он не намерен. Вернер замер на секунду, тяжело сглотнув вставший в горле ком. Настаивать было бесполезно. Качнув головой, он молча развернулся и пошёл к выходу, надеясь хотя бы на свежем воздухе перевести дыхание. Но не успел Вернер переступить порог, как из тёмного угла сеней выскочила маленькая тень: мальчишка лет двенадцати, дикий, исхудалый, с налитыми кровью глазами. Он замахнулся на Вернера тяжелой доской с ржавым, торчащим наружу гвоздем. Вернер от неожиданности рухнул на пол, едва успев вскинуть руки. Август среагировал быстрее. В один прыжок он перехватил занесённую для удара деревяшку, рванул её на себя и наотмашь выбил из рук мальчишки. Доска с глухим стуком отлетела на пол. Не давая мальчику опомниться, Август мёртвой хваткой сгреб его в охапку, прижимая локти к туловищу. Как вдруг, снаружи, прямо у крыльца, раздались тяжёлые, неторопливые шаги. Август, не выпуская мальчика, юркнул за печь и скрылся в темноте. Парень рычал, пищал, кусался, бил его ногами, но Август лишь сильнее прижимал ладонь к его рту: — Заткнись! — прошипел Август ему на ухо. — Заткнись, если не хочешь пойти вслед за своими родителями. Мальчишка вдруг оцепенел, перестав брыкаться. Дверь с грохотом отворилась. В дверном проёме, скрестив руки за спиной, стоял Шнайдер. На фоне палящего солнца его силуэт казался мрачным монолитом. — Что разлёгся, Брамм? — он въедливо разглядывал Вернера, который пытался подняться с пола. — Да доска просто… — замялся Вернер, судорожно отпихивая от себя деревяшку с ржавым гвоздем. — Упал. Шнайдер медленно перевёл взгляд в глубокую темноту за печкой. Август сильнее прижался к стене вместе с ребенком, чувствуя, как громко и больно колотится сердце. — Вот как. Упал. На ровном полу? — Вот же доска… — И откуда же она вылезла? Вернер сглотнул, замявшись сильнее, и начал что-то сбивчиво бормотать про гнилой порог и темноту в избе. Август зажмурился, затаив дыхание. Руки, сжимавшие мальчишку, одеревенели. — Ты знаешь, что никогда не прощает ошибок? — Шнайдер сделал полшага вглубь дома, не спуская глаз с печи. — Альтруизм. Нельзя вмешиваться в естественный процесс. — Я не понимаю, о чём ты, — с трудом выдавил Вернер, пытаясь перехватить его внимание и перегородить дорогу. — Неужели? В избе повисла тишина. Было слышно только, как снаружи жужжат мухи да скрипит распахнутая ставня. Шнайдер молчал, смакуя чужой страх и упиваясь своей властью. — Где русский? — Мне почём знать? Шнайдер громко хмыкнул под нос. — Трупы сами себя не вынесут, — продолжил он. — Ты же не думаешь, что они встанут на ноги и сами лягут в канаву? — Я сейчас приду. Сейчас. Шнайдер последний раз взглянул на темноту за печкой, а затем медленно вышел из дома. Тяжёлые сапоги застучали по крыльцу. Август выждал ещё с десяток секунд, не смея шелохнуться. Лишь когда во дворе раздался крик Леманна, торопившего штрафников, он медленно разжал пальцы и выпустил пацана. Мальчишка остался сидеть в углу за печью, сжавшись в комок и дико вращая глазами. Август, побледневший, взвинченный, выглянул из-за печи и уставился на Вернера. Тот ещё сидел на полу посреди светлицы, бледный, с дрожащими руками и с трудом переводя дыхание. Вся прежняя жестокость, которую Август напускал на себя несколькими минутами ранее, окончательно растаяла. Он смотрел на Вернера уже без злости и яда: в его глазах читалась только отчаянная мольба. — Уходи, Вернер, — надломлено прошептал Август. — Иди, пока он не вернулся. Вернер замер, всматриваясь в его лицо и не решаясь сдвинуться с места. — А с ним что? — Вернер кивнул в сторону темного угла за печью. — Я сам. Слышишь? — Август стиснул зубы, и голос его вновь зазвучал грубо. — Уходи. Иди же, ну! Вернер поджал губы. Месяцами ранее, когда Август пришёл к нему с просьбой о помощи, когда назвал «хорошим немцем», когда впервые поблагодарил, Вернеру показалось, что он начал понимать несговорчивого сослуживца, его вынужденную отстраненность, холод. А теперь глядел на него и совсем не понимал. Вернер ушёл. Август ещё пару секунд простоял у закрытой двери, прислушиваясь к шагам снаружи, а затем медленно вернулся к печи и опустился перед ребёнком на корточки. Мальчишка весь сжался, тяжело и прерывисто дыша. В его расширенных, безумных от страха глазах смешались дикая ненависть и отчаяние. Он разглядывал орла на кителе Августа, нервно стуча зубами. — Ты наш? — сдавленно выдохнул мальчик. Из его глаз наконец брызнули злые, детские слёзы, но он упрямо вытер их грязным кулаком. — Нет, ты из этих! Фашист! Это вы их… — Закрой рот, — тихо, но твёрдо приказал Август. — Какая тебе разница: кто я? Жить хочешь? Тогда делай, что я скажу. — Не хочу я от тебя ничего! Убью, сволочи! Всех убью за мамку! — мальчик попытался дернуться, но сил в истощённом теле совсем не осталось. Август схватил его за худые плечи и встряхнул. Не больно, но ощутимо, заставляя посмотреть себе в глаза. — Заткнись и слушай! Снаружи целый батальон. Они перерыли весь хутор. До вечера тебя всё равно найдут и застрелят. Ты этого хочешь? Мальчишка замер, продолжая исподлобья коситься на Августа, готовый в любой момент снова броситься на врага. — Я могу тебя вынести. Снаружи мы скидываем тела в овраг. Я вынесу тебя как труп. Если ты хоть раз дёрнешься, если задышишь слишком громко или пикнешь — помрёшь. Помрёшь, и отомстить уже точно не сможешь. Мальчишка смотрел на Августа со жгучим недоверием. В его голове не укладывалось, как человек в немецкой форме говорит с ним на чистом русском, зачем спрятал его за печкой, зачем предлагает помощь. — Почему я должен тебе верить? — с заплетающимся языком спросил мальчишка. Голос его дрогнул, превратившись из звериного рыка в беспомощный детский писк. — Потому что у тебя нет выбора. Страх перед смертью и детская, инстинктивная тяга к единственному соотечественнику среди врагов перевесили всё. Мальчик шмыгнул носом, отвёл взгляд и едва заметно, обречённо кивнул. — Как тебя зовут? — спросил Август, уже придерживая его за затылок. — Витя. Август тотчас вздрогнул, но взял себя в руки: — Слушай меня, Витя. Сейчас ты притворишься мёртвым. Станешь тяжёлым, как мешок. Не дыши, когда рядом будут ходить. А как стемнеет — беги в лес! Понял? Витя кивнул и закрыл глаза, вытягиваясь на холодном полу и полностью отдавая свою жизнь в руки человека в чужой форме. Август подхватил его на руки. Витя оказался невероятно лёгким: одни кости да обтянутая кожей грудная клетка. Мальчишка мгновенно обмяк, свесив голову на локтевой сгиб Августа, закрыл глаза и затаил дыхание. Каждый шаг Августа по деревянным доскам крыльца отзывался глухим стуком. Витя умудрился замереть так идеально, что даже кончики его грязных пальцев не подрагивали, безжизненно свисая. Август шёл с каменным лицом, слегка ссутулившись, вышагивая с трудом и неравномерно, будто на руках у него был действительно налитый свинцовой тяжестью груз. Он миновал разбитые ворота, стараясь не ускорять шаг. До оврага оставалось десяток метров. В нос ударил запах гниющих тел, смешиваясь с мокрой от крови землёй. Спустившись по скользкому глинистому откосу в тень оврага, где уже лежало несколько вынесенных тел, Август опустился на одно колено. Он мягко, с предельной осторожностью уложил Витю на землю. — Не двигайся, — едва шевеля губами, бросил Август. — Жди вечера. Август медленно распрямил спину, вытирая пот со лба. Но вдруг спину обдало ощутимым, пронизывающим холодом. Он обернулся. Неподалёку, на холму прямо у хутора, возвышалась одинокая фигура. Шнайдер стоял среди домов, скрестив руки за спиной. Из-за палящего солнца его лицо казалось бледным пятном, но Август всем нутром почувствовал: Шнайдер смотрит прямо на него. Не на тела, не на овраг, а именно на Августа. Солнце валилось за верхушки дальнего леса, оставляя на небе лишь рваную, кроваво-багровую полосу. Невыносимый, пыльный зной постепенно спадал, уступая место пахнущим сухой полынью сумеркам. Работа по зачистке хутора подходила к концу. Последнее тело штрафники лениво раскачали и сбросили в овраг, а сверху густо забросали сухим сеном и соломой из близлежащих сараев. На подстилке из сухой травы, под слоем трухи, Витя казался ещё незаметнее. Август, чувствуя, как внутри от перенесённого ужаса и дикого физического напряжения выгорело абсолютно всё, отошёл подальше от остальных. Он опустился на землю, упёрся локтями в колени и жадно, захлёбываясь, пил воду из измятой фляги, пока пальцы его мелкой и неконтролируемой дрожью стучали по металлу. Август, не моргая, уставился перед собой. Он изо всех сил играл роль насмерть заезженного, равнодушного скота, и пытался убедить себя, что всё прошло гладко. Мальчишка прямо сейчас лежал там, в тени канавы, прикрытый слоем сухого сена. Нужно было лишь дождаться ночи, когда потянет туман, и Витя сможет выползти, вырваться из ада и спастись. Метрах в десяти от Августа, у старого колодезного сруба, на корточках сидел Вернер. Он молча и с остервенением пытался отмыть руки в ржавом корыте. Он судорожно, почти до ссадин и крови сдирал с кожи и из-под ногтей въевшийся запах чужой крови и трупной слизи. — Скот, построение! — вдруг загорланил Леманн. Штрафники неохотно поднялись, вытирая пот с морщинистых лбов. По строю мгновенно, как отравленный сквозняк, пронёсся слух: передовые армейские части застряли на переправе под огнём. Хутор оставляют. А чтобы избы и амбары не достались русским, поступил приказ выжечь всё дотла. До последнего сучка. Штрафбат пришёл в движение мгновенно. Штрафники, привыкшие безоговорочно повиноваться любым приказам, тотчас разбежались, хватая канистры. Вдали вспыхнули первые факелы. Суета, ругань, треск сухого дерева: ад разворачивался на глазах. Все ринулись выполнять приказ. И только Август остался стоять посреди поляны. Он застыл, как высеченное из камня изваяние. Земля ушла из-под ног, а воздух стал настолько плотным, что не проходил в лёгкие. Хрупкая победа над судьбой в одну секунду рассыпалась в труху. Август никого не обманул. Смерть не ушла, она просто сделала круг и вернулась с факелом. С глухим стуком прямо к его сапогам упала тяжёлая жестяная канистра. Из-под неплотно закрученной пробки мгновенно запахло бензином. Перед ним стоял Шнайдер, слегка склонив голову набок, и на его бескровных губах играла едва заметная ухмылка. — Вот досада, да? — он подвинул ногой канистру ещё ближе. — Бери. — Сволочь… — Август сделал шаг к Шнайдеру, готовый вцепиться ему в грудки. — Ты знал, да? Знал, что так будет? — На всё воля Божья, не так ли? — Ты что, Богом себя возомнил? Шнайдер на мгновение замер, а потом запрокинул голову и засмеялся. Смех вырвался из него громко, со сдавленной хрипотцой в горле. В его хохоте не было ни капли веселья, только наглое глумление. — Да будь ты проклят, Шнайдер! Слышишь? Будь проклят! Август пнул канистру и ринулся к канаве. — Беги быстрее, русский! Поторопись! Огонь ждать не будет! Август мчался через хутор, не разбирая дороги. В ушах ещё звенел смех Шнайдера, а в груди отчаянно и больно колотилось одно-единственное имя. Овраг встретил его огненным рёвом. Сухое сено и солома, которыми они сами недавно забросали канаву, вспыхнули мгновенно. Дым тяжёлым пластом висел над землёй, выжигая гортань и застилая глаза. Август с разбегу прыгнул вниз, прямо на горящее сено. — Витя! — вырвалось из пересушенной глотки, но звук потонул в гуле пламени. Август упал на колени прямо в раскалённую золу. Не обращая внимания на жар, он вонзил руки в сплошную стену огня, голыми ладонями наотмашь отбрасывая в стороны пылающие пласты соломы и ветки. Ткань на рукавах его кителя мгновенно обуглилась, сухую кожу на пальцах обожгло острой болью, но он не чувствовал её. Пальцы судорожно, вслепую шарили по дну канавы, пытаясь нащупать маленькое тело, лишь бы вырвать его из огня. — Август, назад! — над ухом раздался сдавленный вопль. Чьи-то руки с силой сгребли Августа за подмышки, вырывая его из огненной пасти. Вернер, весь в саже, с палёными волосами на висках, тащил Августа вверх по скользкой глине, выбиваясь из последних сил. Они обессиленно рухнули в траву, скрытые от остальных штрафников стеной чёрного дыма. Август стоял на четвереньках, судорожно глотал воздух, кашлял до рвоты и глядел на свои обгоревшие, запятнанные сажей ладони. — Сюда смотри! — Вернер тряхнул его за плечо и резко ткнул пальцем куда-то в сторону, на разрытую осыпь на противоположном склоне. Август поднял глаза, слезящиеся от дыма. Там, где овраг уходил в спасительную чащу леса, на мягкой глине четко отпечатались свежие следы маленьких босых ног. — Ушёл он! — задыхаясь и вытирая сажу со лба, выкрикнул Вернер прямо ему в лицо. — Сбежал он! Слышишь?! Нет его там, выкарабкался! Август замер, не сводя глаз с маленьких следов на земле. Внутри, сквозь боль от ожогов и гари, медленно пробивалось осознание: Витя жив. Он успел. Август вдруг заметил одинокий дикий терновник на самом краю оврага, посреди бушующего моря огня. Пламя уже окружило его со всех сторон, рвалось наверх, обволакивая изогнутые ветви. Но сам куст, густой, с острыми шипами, не поддавался. Огонь гудел вокруг, но не обугливал кору. В самом сердце яростного пожара ветви оставались живыми, словно закрытые броней. Августа пробила дрожь. В груди, где последние месяцы леденела омертвевшая пустота, что-то с треском надломилось и горло его сдавило комом. Долгие недели он нёс в себе жуткую уверенность, что он проклят. Что после смерти Рыбникова любое его прикосновение, любая попытка спасти или защитить обречена превратиться в пепел. Август начал верить, что Шнайдер с его садистским расчётом — и есть Высший суд, а смерть — единственное, что управляет войной. Но нет. Не Шнайдер распоряжался жизнью и смертью. Существовала Сила, способная победить тьму. Сила, в которую когда-то Август утерял веру. И имя Силы было Бог. Среди грязи, копоти и человеческого греха божье чудо предстало перед Августом. Всё, что казалось незыблемым — всемогущество палачей, непреложность смерти, безнадёжность войны, — растаяло, как дым перед несгорающим терновником. Шнайдер с ледяной ухмылкой оказался всего лишь пылью, ничтожной тенью по сравнению с Тем, Кто прямо сейчас сберёг мальчика от страшной смерти. Свет, который Август считал навсегда погасшим, не просто вернулся, он обжёг его изнутри, затмевая накопленную злобу и отчаяние. Тот, Кому Август шептал молитвы, не оставил его. Он был здесь, на самом дне раскалённого ада, и прикрывал своими ладонями маленькую жизнь. Август тяжело опустился на колени прямо в горячую золу, не сводя заворожённого взгляда с живых, темнеющих сквозь золото огня ветвей. Сквозь слой сажи и копоти на его лице прочертили светлые полосы слёзы — первые за всю войну. В них пробивалась разрывающая грудь благодарность и радость. Едкий дым выжигал глаза, полы его кителя уже тлели, но Август будто не замечал жара. — Август, ты совсем сбрендил?! Вставай! — рявкнул Вернер, и в его голосе прорезался животный страх. Дым становился плотнее. Он выжигал гортань и забивал лёгкие, а едкий бензиновый запах перекрывал остатки кислорода. Вернер понимал: ещё полминуты в огненной ловушке, и они оба просто угорят здесь, упадут без чувств и сгорят заживо вместе с хутором. — Вставай, сдохнем же! — с дикой, отчаянной силой Вернер сгрёб Августа за подмышки. Он рванул его вверх, выбивая из оцепенения, и, буквально волоча на себе по скользкой земле, потащил прочь. Назад, сквозь непроглядную завесу дыма, к спасительному свежему воздуху. А Август всё оборачивался на терновник, еле переставляя ноги, пока куст не скрылся в пелене пожара. Штрафники уходили от хутора молча, растянувшись кривой колонной вдоль кромки леса. Позади, за их спинами, небесный свод был расколот жутковатым, кроваво-оранжевым заревом — деревня догорала, превращаясь в пепел. Август шёл предпоследним, хромая и тяжело налегая на стопы. Строй замыкал Вернер, иногда помогая Августу идти. Ноги, обожжённые прямо через ткань, горели огнем, а ладони, покрытые волдырями, застыли в полусогнутом положении — пальцы не сжимались. Но физическая боль существовала отдельно. Внутри Августа больше не осталось прежней пустоты. Перед глазами до сих пор стоял золотой кокон огня и невредимые шипы неопалимой купины. И следы босых ног, уходящие в тень леса. Они прошли километра три сквозь ночную глушь, пока Леманн не скомандовал короткий привал. Штрафники вповалку рухнули на сухую хвою. Вернер тут же опустился рядом с Августом, достав из сумки свёрток бинтов и сняв флягу с пояса: — Подставь руки. Август послушно, как ребенок, протянул ему изувеченные ладони. Он сидел на поваленном стволе сосны, и смотрел в темноту между деревьями. Пока Вернер промывал обожжённую кожу, аккуратно срезал обгоревшие края ткани на его ногах и накладывал повязки, Август даже не поморщился. На его лице, перемазанном сажей и полосами от высохших слез, застыло странное, завороженное выражение: радость человека, прикоснувшегося к чуду. Вернер хмурился, перебинтовывая его ладони, но ничего не говорил. Слишком жива была память о том, как несколько часов назад они чуть не погибли в гуще пожара. Метрах в пяти от них, прислонившись к стволу дуба, сидел Шнайдер. Он лениво накручивал на палец ремешок вещмешка и с привычной ядовитостью взирал вокруг. Август всматривался в его бледный профиль, и в голове неотступно крутились вопрос за вопросом. Знал ли Шнайдер? Если знал, то в какой момент? Когда вошёл в избу? Или когда глядел на него с возвышения над оврагом? Знал ли он, что мальчик спасся раньше пожара? Он отдал канистру с бензином, чтобы испытать Августа, или же сам исполнял чей-то чужой, Высший замысел, будучи лишь слепым орудием в большой игре? Шнайдер, почувствовав пристальный взгляд, медленно повернул голову. На секунду их глаза встретились сквозь ночную тьму. На бескровных губах Шнайдера промелькнула тень усмешки, а в глазах отражалась ледяная бездна. Но прежнего торжества больше не ощущалось. Смерть встретила человека, который только что видел Богa. Шнайдер медленно отвёл взгляд первым, снова погружаясь в тень сосновых ветвей. Вернер оборвал край бинта и опустил руки. Он молчал. По его застывшим плечам и тому, как он избегал прямого взгляда, Август чувствовал, как напряжение ещё висит в воздухе. Он медленно поднял перед собой перебинтованные руки, наконец ощутив покалывание под повязками. Август вновь посмотрел на тёмную полосу леса, затем на белесый затылок Шнайдера. Раскрывать Вернеру всю шахматную партию с Шнайдером означало снова поставить его под удар. — Я думал, что поступаю правильно, — лишь сказал Август. — Что? — Вернер тотчас оживился и нахмурился, пытаясь поймать его взгляд. — Ты о чём? — Забудь, — Август мельком глянул на Вернера, чуть задев его локтем, по-простому, как раньше. — Я ошибался. Прости. Вернер растерялся, почувствовав непривычное, но живое тепло, исходящее от Августа. Несколько месяцев тот держался особняком, тонул в злом отчуждении, огрызался и грубил на любое проявление заботы, а теперь перечёркивал прошлое, прося забыть обиды и открыто принимая помощь. Вернер проследил за долгим, странным взглядом Августа, затем коротко обернулся на Шнайдера. Тот по-прежнему сидел неподалёку, растворяясь в вечерней тени. Вернер мало что понимал в их невидимой и жуткой дуэли, но человеческая чуткость не подвела его. На перепачканном лице Вернера пробилась сдавленная, едва заметная улыбка. — Сегодня инициатива на твоей стороне, не правда ли? Август удивлённо округлил глаза, недолго разглядывая Вернера. В тихой догадке доброго друга не прозвучало злого умысла, только ясное прозрение. Август сдержанно кивнул: — Выходит, что так. Садись, — он немного подвинулся на поваленном стволе, освобождая место. Вернер опустился рядом. Август ободрительно приобнял его за плечо, едва касаясь свежезабинтованной ладонью. В таком простом движении было больше благодарности и защиты, чем в любых словах. Когда Шнайдер взглянул на них, то не смог сдержать привычной ухмылки. Он продолжал крутить в пальцах кожаный ремешок, и в его прозрачном взгляде читалось глумление: двое оборванных, искалеченных солдат жмутся друг к другу на пепелище, веря в наивное спасение. Но Августа его ухмылка больше не пугала. Шнайдер мог сколько угодно считать себя хозяином их судеб, но сегодня терновник остался нетронутым огнём, ребёнок выжил, а между двумя людьми снова воцарилось тепло, которое Смерти оказалось неподвластно. Бой был выигран. Но война ещё продолжалась.