Глава 1. Остановка Суна

Они были знакомы две поездки. Точнее, сначала она не обратила на него никакого внимания – мужик как мужик. Такой обычный дядька в офисной одежде и с тонким кожаным портфелем. Хотя башка у него… Простите, причёска… Короче, волосы у него выглядели так, будто проснулся он три минуты назад прямо на вокзале. Сначала это сбило с толку – брюки и рубашка были идеально выглажены, ни одной складочки. Не успев переодеться ко второй поездке, Сакура с ужасом вдавливала себя в кресло, смотрела на него и тянула блузку к поясу юбки, пытаясь её заправить и… Ах да, пятно, у края блузки рыжело пятно её сегодняшнего обеда, а мужик выглядел идеально, он-то, наверное, не крошит булками себе за воротник, никогда на себя ничего не проливает, не наступает каблуком туфли в странное пятно на тротуаре – в общем, не занимается ничем таким, чем постоянно грешит Сакура. Ей ещё мама говорила, что она хуже дворового мальчишки. Тогда, на вторую поездку, она вспомнила свою мать, посмотрела на пятно у края блузки, на мужика, на идеальную стрелку его брюк, на чистейшие носки ботинок – это в Суне-то! Ни единой пылинки! – на свои туфли… Мда, жалкое зрелище. Спрятала ноги поглубже под сиденье, надулась, скрестив руки на груди, нашла новое пятно – чернильный развод прямо на белом рукаве – и была окончательно обречена. Пока мужик не достал книгу из портфеля. Если бы Сакура пила кофе, она бы обязательно поперхнулась. Да это же порно-бестселлер о любви нингё и кодамы! Мужик моргнул, перевернул страницу, отвлечённо посмотрел в окно, когда поезд тронулся, и больше не поднимал головы, пока две миловидные проводницы не начали предлагать напитки. Он взял зелёный чай, Сакура – газировку. Конечно, она вспенила её и пролила на себя. Юбка – единственный чистый остов её оправданий. Был. Когда-то. – Ксо, криворукая тупица! – Всякий чистюля-мужик вылетел из головы, когда тёмное пятно начало расползаться по колену. Остатки газировки ещё пузырились на её подбородке. Она проехалась основанием ладони, мазнула по челюсти рукавом – ему всё равно уже ничего не поможет – и обомлела. Обомлела, потому что справа сказали: – Держите, – это говорил он – мужик-чистюля со странной прической и порно в руке – тянул ей то ли салфетку, то ли платок через проход, который их разделял. – Спасибо, – Сакура ответила заторможенно, неуверенно взяла платок, протёрла им колено и потянула назад, но он никак не реагировал, перевернул ещё одну страницу, не глядя, отпил чай и склонил голову, чему-то хмыкнув. – А… Э… Вам он нужен? – Простите? – Вам он нужен? Ваш платок? Держите. – Нет. – Он странно качнул головой, двинул бровями, то ли хмурясь, то ли удивляясь, и тут же отвернулся. На следующей станции ей пришлось забыть про этого чистюлю с платками – к ней подсел кряхтящий престарелый мужичок, от которого пахло жареным луком и супом. Сакура, надув губы, смотрела в окно и думала: ну почему к ней? У чистюли тоже свободное кресло рядом. Повезло так повезло. Через пять часов она, наконец, смогла глотнуть свежего воздуха. А через неделю, в понедельник, вновь им подавиться, когда мужик-чистюля появился в проходе между кресел, занял своё место в самом конце вагона и уставился в «Разгорячённые и ледяные», когда поезд тронулся. Наверное, тоже ездит в командировки, как она, – подумала Сакура. Также ездит на самом раннем поезде в шесть утра и возвращается вечерним через три дня, в четверг, и читает порно в дороге, подумаешь. На вокзале Суны Сакура, протиснувшись через толпу, случайно столкнулась с ним у выхода. Он не обратил никакого внимания, перехватил покрепче свой кожаный портфель, придержал дверь какой-то старушке и через минуту уже здоровался со здоровенным амбалом, ждущим его у машины. Ну естественно – вот тебе и чистые ботинки. А ей идти до метро и вытряхивать пыль с песком из туфель. В четверг он уже читал «Пламенные и охлаждённые» – вторую книгу из цикла, пил зелёный чай, сидел в тихом одиночестве, пока Сакура ковыряла острым каблуком ковёр в проходе и молила Ками, чтобы эти пять часов поскорее закончились – соседкой ей попалась женщина с грудным ребёнком. С неугомонным, постоянно орущим грудным ребёнком. У наушников отошёл контакт. Сакура ненавидела поезда. Ненавидела Суну и свои еженедельные командировки. Ненавидела сломавшиеся в самый неподходящий момент наушники. И мужиков-чистюль тоже ненавидела. Через неделю она сама его искала в проходе между чужих голов. И облегчённо выдохнула, когда поезд тронулся, а его неряшливой, несуразной причёски нигде не было. Потому что ехал он в другом вагоне – это Сакура узнала на платформе Суны, столкнувшись с ним в дверях вокзала. Он уступил, придерживая дверь, Сакура сказала «здрасьте», прошмыгнула вперёд, он невнятно ответил «здравствуйте», наверняка её не узнав. На обратном пути она уже не помнила, кто такой этот мужик с идеальными стрелками на брюках, она пряталась в туалете до отправления, а потом вдавливала себя в кресло на последнем ряду, надеясь, что проводница её не заметит и не решит вдруг спросить про билет, которого у Сакуры не было. Но о нём, мужике-чистюле, пришлось вспомнить, когда он опустился рядом, хмыкнул, окатив её странным, стальным взглядом, и отвернулся. От него чудовищно пахло. Каким-то жутко стойким, дорогим парфюмом с шалфеем, мускатным орехом и ирисом. И чем-то ещё. Чем-то сладким. Сакура постаралась не обращать внимания, ткнула один наушник в ухо, отвернулась к окну и дрогнула от холодного воздуха из кондиционера. И от его голоса тоже дрогнула. – Часто ездите «зайцем»? Сначала она опешила, подавилась от нахальства и попыталась проморгаться. – С чего вы решили? Я всегда… – Вы купили билет на это место? – Естественно! Что за вопросы? Как вы вообще… – Вы не могли купить билет на это место, потому что его всегда выкупаю я. Она опешила, подавилась от наглости, попыталась сдержать гнев в скрипящих зубах. – Так что? Часто? Неугомонный, противный мужик. – Я… видите ли… я купила билет на другое место, а там, знаете, рядом пьяный мужчина, вы не против, если я с вами посижу? Я не буду мешать, вы меня даже не заметите, обещаю! – Против. Сакура хотела опешить, подавиться, попытаться что-то выдавить, но просто сидела, разинув рот. – Я против, – невозмутимо сказал он, – когда меня пытаются обмануть. Я зашёл в последний вагон, там все места заняты. Мы с вами в первом вагоне, где-то должно быть ваше пустое место, но я прошёл через все, и весь поезд забит, и в этом тоже нет ни одного свободного места. Пьяных мужчин я тоже нигде не видел. Покажите ваш билет. – Ладно! Ладно. У меня его нет! Кошелёк украли, вы довольны? Слушайте, я просто хочу домой, жутко устала после командировки, просто хочу доехать до Конохи. Честно, я вам не помешаю, вы, конечно, можете рассказать всё проводнице и меня высадят на следующей остановке, но… – Я вас понял, – сказал он. Молча достал из портфеля свою книжку – Сакура не увидела названия – и уткнулся в неё, подняв голову только тогда, когда проводницы начали предлагать горячие и прохладительные напитки, и взял свой зелёный чай; Сакура взяла стакан воды – она была бесплатной. – Правда кошелёк украли? – спросил он её, внимательно смотря, как она цедит воду из одноразового стакана. – Да. Нет. Просто кто-то к двадцати годам так и не научился следить за своими вещами и оставляет их, где попало. И билеты покупать вовремя, а не перед самым отправлением, – тоже не умеет. – Как? Зачем он вообще с ней разговаривает? – На улице вытащили, – ответила Сакура, чавкнув губами, – вода как раз собиралась стечь по подбородку и капнуть на помятую жизнью и самой Сакурой рубашку. – Я в Нижней Суне работаю, у нас там клиника, я в клинику езжу, неблагоприятный район и всё такое. – Что ж, она даже не соврала. – Правда? Что за клиника? – Ну… Не совсем клиника, на самом деле, – детский хоспис. – О… – Он удивлённо вскинул брови, поджал губы, попытался отпить чай, но через один глоток отставил его на столик, с книжкой тоже не получилось – он смотрел на неё минут пять или целых десять, но так и не перевернул страницу. – Кем вы там работаете? – Консультантом. – С детьми? – С коллегами. Делимся опытом. С пациентами я почти не контактирую. А вы зачем ездите в Суну? – Правительственный проект… Так, пустяки, по сравнению с вашей-то работой. – Между Конохой и Суной? – Вроде того. – Что за проект? – Промышленные теплицы, – он отмахнулся, нахмурился, закрыл книгу, пригладил вмятину на корешке и так и просидел до конца пути. Больше они не разговаривали. В следующий понедельник он, как ни в чём не бывало, читал своих «Пылающих и морозных», пил зелёный чай и ел мороженое. Так, стоп. Это что-то новенькое. Сакура с завистью смотрела на подтаивающий пломбир, который никуда не капал, топился внутри вафельного рожка и исчез так же внезапно, как и появился. Если бы он был в её руках, обязательно оказался на полу, на её одежде, на несчастных соседях и чужих креслах, но только не у неё во рту. Именно поэтому Сакура Харуно отказывалась от мороженого, когда на третьем часу поездки проводницы, ходя с сумкой-холодильником между рядами, предлагали их каждый понедельник и каждый четверг. Ну, и ещё потому, что больше она любила эскимо, а это, знаете ли, настоящая катастрофа. В четверг лохматого мужика-чистюли нигде не было, а два кресла в конце первого вагона оставались свободными весь путь от Суны до Конохи. Сакура даже понервничала, когда он не появлялся на понедельничном поезде в шесть утра, специально зачем-то купила себе место у прохода последнего ряда, чтобы рассмотреть его поближе ещё раз или чего-нибудь спросить. И совсем разочаровалась, решив, что с его командировками, наверное, покончено, когда поезд тронулся. Он невозмутимо вышел из тамбура через пять минут, оставив позади вокзал, железнодорожные отстойники и пустые локомотивы, уселся, закинув ногу на ногу, взлохматил и так безобразную укладку, достал книгу («Летние и зимние» – последнюю в цикле, на ней автор окончательно выдохся) и только краем глаза заметил Сакуру. – Здравствуйте, – сказал он ей. – Привет, – ответила она. Он улыбнулся и отвернулся. – Вас в четверг не было, – попробовала она. – Мхм. – Он кивнул. – Опоздал. Бывает. Больше она ничего не пробовала, только попрощалась с ним на платформе. И потом ещё раз – на выходе из вокзала. В четверг она никуда не поехала – в среду ей написала Ино и предложила остаться на выходные. Она привезла ей сумку с вещами повнушительнее, кивнула на заднее сиденье, где Сакуре пришлось ютиться вместе с Кибой и его собакой – и только почему он, боги? – а после страдать в маленьком отеле, делить бассейн с собакой, давиться плохими коктейлями и, слушая идиотские подкаты Кибы, мечтать о мужике со странной причёской. Он ей даже приснился. Когда Сакура проснулась, пыталась надышаться воздухом из-под еле крутящегося потолочного вентилятора, проснуться и понять, что это конец – трусы вымокли, майка прилипла к мокрой спине, а из головы никак не уходил его образ. Следующего четверга она ждала сильнее всего в жизни. Даже пришла заранее, кое-как убежала с работы на двадцать минут раньше, прошлась по всему вокзалу и села у самого входа, чтобы точно не пропустить. Когда объявили посадку, его не было. Она встала у выхода на перрон, вгляделась в каждое лицо, обошла периметр всего состава, задержалась настолько, что проводница, уже стоя в тамбуре, спросила, собирается ли она ехать. И только тогда увидела, как он, проскочив мимо огромной тележки с багажом, за три шага добрался до ближайшего вагона и в самый последний момент зашёл внутрь. Поезд тронулся на следующую секунду. Она вновь села через проход, попыталась ещё раз: – Привет. – Здравствуйте. Мда, так у неё ничего не получится. – Часто опаздываете? Он обернулся так, будто никак не ожидал, что она будет с ним разговаривать. – Всегда почти, – он почему-то рассмеялся. Зубы у него были белые, клыки острые, а глаза красивые. Сакура подумала, что они похожи на дремучий серый лес, топящийся в ночном тумане. Она там тоже утонула. – Я Сакура, – протараторила, вытянув руку. – Сакура Харуно. – Какаши, – ответил он, пожав её ладонь, – Хатаке. – Рука у него была тёплая и сухая, пальцы длинные и крепкие. – Капец, – сказала она Ино на следующий день. – Я влюбилась. Ино фыркнула, всё выслушала и не смогла избавиться от дурацкой улыбки, слушая, какие идеальные стрелки у его брюк, какие чистые носки ботинок после пыльной Суны, какая странная причёска, белая улыбка и бездонные глаза. И как он ест мороженое тоже рассказала. Забыла, правда, о всякой любви, услышав в понедельник: – Мест нет, – с сокрушительной обречённостью сказала женщина за стеклом. – В смысле? – В прямом. Нет мест. – А… Ну… А на следующий? – Тоже нет мест, – повторила кассирша. – А на какой есть? – Ни на какой нет сегодня. Девушка, в Суне фестиваль всю неделю, вы же часто ездите, должны знать. Ближайший завтра в час дня. – Завтра?! А может, ну, подороже места? – Первый класс? М-м, первый класс есть, сегодня в три часа. – А сколько?.. – Шестьсот тысяч рё. Сакура хотела удариться лбом о стекло. Женщина за ним должна насторожиться – лоб у Сакуры тяжелый, большой и крепкий – тут же пробьёт. Объявили посадку, Сакура села на освободившееся место напротив кассы, проводила обречённым взглядом тянущихся к выходу людей, думала – счастливчики, – и думала, как сказать Ино, что за полтора месяца командировок всё ещё покупает билеты в самый последний момент, а им теперь, компании Яманака, нужно выложить кругленькую сумму, чтобы Сакура хотя бы к вечеру добралась до Суны. Ни о какой любви она теперь не думала. Пока он не появился за две минуты до отправления и прошёл мимо широким шагом. Сакура бы и не узнала его, не обратила внимания на блестящие носки ботинок, стремительно промелькнувшие перед глазами, если бы он вдруг не затормозил и не сказал: – Здравствуйте. Сакура подняла голову, глупо моргнула, не узнавая его лица. – Всё в порядке? – спросил он. – Вы не едете? – А я… А вы… – она растерялась, прожевала слова – это третий раз, когда он с ней заговорил. – А вы, кажется, тоже. – Она кивнула в сторону окна. Там, в тусклом розовом рассвете, поезд плыл мимо вокзала. Он меланхолично проводил взглядом последний вагон, пожал плечами, сел рядом и сказал: – Бывает. У Сакуры для него были плохие новости: – Следующий только в три часа, первый класс, шестьсот тысяч рё, – последнее – самое грустное, безнадёжное. – Если не попаду в Суну сегодня же, меня убьют. Не то чтобы это работа мечты, таскаться туда-сюда, но всё же… Он ничего не ответил, раскрыл свою сумку, перебрал бумажки, выудил увесистую стопку длинных билетов, что-то там пересчитал и отложил два – на сегодня, через полтора часа, знакомые третье и четвёртое место. У Сакуры затряслись руки, даже рот приоткрылся – он протянул второй билет ей. – Держите, – но почему-то сразу отклонил его и подался назад, – второй раз за мой счёт ездите. – Я за всё заплачу! И за первый тоже заплачу! И… Хотите кофе? Угостить вас кофе? Или чаем, может? Будете чай? – Это можно. Она за всё заплатила, за два билета, за его чай и за свой кофе, как потом отчитываться за командировочные, она, конечно, решит попозже. Самое главное – она купила две творожные булки. Он сказал: «Нет, спасибо, не ем сладкое». Сакура зависла – она же собственными глазами видела, как он ел мороженое. – А мороженое? Он тоже завис, долго на неё смотрел, прервав долгое разглядывание потёртой столешницы вокзального кафетерия, и улыбнулся: – Этим грешу, да. Грешит. Сакура перемолола его признание по буквам, вспомнила похабные книжки и решила больше ничего не спрашивать – уж в сильный ступор он её вгонял. А чем ещё грешите? Фу-у, дура, заткнись. Она написала Ино. Она написала, совсем не подумав, что та обязательно спросит, почему Сакура не уехала на самом первом поезде и как будет отчитываться в бухгалтерии. Она написала ей: «угадай, с кем я сижу». «Ты опять залезла к тому мужику?» «Пока нет! Но скоро! Мы пока пьём кофе». «Я пью кофе, а он пьёт чай. Ещё он грешит мороженым». «И отстойным порно, да-да». – Прошу прощения, – сказал он, поднимаясь с места. – Нужно отойти, – добавил напоследок. Но портфель оставил. Чай недопитый тоже оставил. Тот ещё дымился тонкой струйкой минут семь. Мужик не возвращался. Какаши, – поправила она себя. Ничего, им ещё пять часов вместе ехать. И ещё пять обратно. Если он опять не опоздает. – А давно так ездите? – спросила она. Они уже стояли на перроне в утренней тени навеса, разморенно тянулись первые пассажиры, состав пригнали на первый путь, в окне пятого вагона блеснул чей-то силуэт. Сакура потянула бант на горловине блузки в сторону – становилось душновато. – Месяц, – ответил он, сожмурившись, – солнце забавно полоснуло его по лбу, резнув по глазам, он похлопал себя по карманам, нашёл чехол, надел солнцезащитные очки. Сакура подумала, что она сейчас умрёт. – И ещё три придётся ездить. Правительственные проекты тяжело сдавать. Но для Суны такие теплицы – единственный вариант, поэтому занимаюсь только ими. – На выходные не остаётесь? – Нет. Не люблю жару, если честно. Пары раз мне хватило. – За городом есть хорошие отели. Бассейн, коктейли, – она бы перечислила ещё кучу всяких преимуществ загородной Суны, но он сморщил губы и, кажется, совсем на неё не смотрел, она предприняла последнюю попытку: – Дартс? – Дартс? Играете в дартс? Нет, но если ты научишь… – Нет, у меня глаз кривой… Прицел сбит… Я вообще очень неуклюжая. Он ничего не ответил. Сакура чувствовала, как из-под ног уплывает земля. Мреет вместе с нагревающейся плиткой. – А вы? Играете в дартс? Он подумал. – Нет. – Вы тоже кривой? В смысле… – Нет. Я играю в теннис. Никто не жаловался. – Большой? – Большой, – подтвердил он. Мамочки, помогите.

***

Мамочки, помогите. Сакура была готова это сказать даже вслух. Во-первых, в вагон они зашли первыми. Он, правда, ненадолго отлучился, взял банку холодного чая из автомата, спросил у неё, не будет ли она чего. Сакура посмотрела на содовую, вспомнила про свою блузку и отказалась. Во-вторых, сидела она на солнечной стороне. В-третьих, он особо не церемонился – сразу достал своё порно. Сакура хотела стечь по спинке кресла, слиться с кожаной обивкой, рассыпаться пеплом под солнечным светом. Потому что… Потому что кто-то кого-то драл в лифте, распахивал красноту по обнажённым ягодицам, тёрся стояком через грубую ткань брюк о нежную кожу, говорил, чтобы она, его маленькая, потерпела ещё немного, а после нажал на каждую кнопку до двадцатого этажа и чем-то щёлкнул у себя в кармане – тело пробила крупная дрожь. Он отодвинулся, поправил её юбку и, как ни в чём не бывало, уставился в матовый металл дверей. Он, как ни в чём не бывало, перевернул страницу, упёрся подбородком о выставленную ладонь, отвлёкся на проходящего мимо человека, ещё раз – на ребёнка, девочку лет четырёх, застывшую прямо напротив. Он сказал ей: – Привет. – Здрасьте. Девочки не было тут уже секунд через пять. Сакура вновь утонула в этом жутком кошмаре. Они собрали все места: общественный бассейн, подсобку в коридоре за рестораном, кусты возле беседки в саду, саму беседку – о, Боги – лежак в самом отдалённом углу пляжа, закуток природной пещеры во время экскурсии, задние кресла автобуса. На автобусе она поперхнулась, отвернулась, подумала прикинуться спящей, но он, конечно же, обернулся. – Всё в порядке? – Да, – она откашлялась, спрятала половину покрасневшего лица за ладонью. – Да, тут кондиционер, воздух холодный. Они уже ехали два часа, всё это время глаза ей жалило солнце – к окну не отвернёшься – тотчас ослепнешь, в другую сторону… В другой стороне общественные бассейны, беседки, подсобки, где всё кого-то пялят, расхристывают, натягивают и дерут. – Можно попросить проводницу выключить, – предложил он. – Да нет, не стоит. – Под кондиционером недолго простыть, – он твёрдо сказал, ещё твёрже вскинул голову, без всякого стеснения подозвал девушку в синем костюме и попросил отключить кондиционер. Издевательство. Вагон нагрелся за считанные минуты. Сакура сходила с ума, плавилась под солнцем, стекала по сиденью, не понимая, – это она, её пот или другие жидкости организма, – и взгляда не могла оторвать от того, как неторопливо, страницу за страницей, он читает эту пошлую чушь и вида не подаёт. То есть, вообще. То есть, совсем. Сакура пыталась. Сакура честно пыталась смотреть куда-нибудь в другую сторону: на багажные полки над креслами, на забавные рыжие кудрявые волосы, торчащие во все стороны из-за спинки переднего сиденья, на чуть ли ни в дёсна целующуюся всю дорогу парочку, сидящую по другую сторону от прохода. Если бы он обратил на них внимание и сказал «ни стыда ни совести», она бы прямо там и умерла. Он, конечно, обратил, но ровно настолько, насколько эта ситуация вообще заслуживала внимания, – одну секунду и один хмык. Сакура пыталась. Но, послушайте. У него были бледные руки, чётко выпуклые, сухие костяшки, глубокие, аккуратные лунки ногтей, длинные пальцы, короткая красная царапина на тыльной стороне правой ладони, выступающее переплетение крепких вен под рукавом белой рубашки. У него были совершенно спокойное дыхание, немного скучающий вид, пара мелких морщинок под глазами, жуткий, пряный парфюм, два белых закатанных – мамочки? – рукава и картонный стакан зелёного чая на третьем часу поездки. Был его вопрос: «а вы что будете?» Сакура будет воду. – Стакан воды, пожалуйста. Он передал ей пластиковый стаканчик. Пришлось коснуться кончиков его пальцев, чуть не умереть от вспышки тока, пробившей тело, и постараться не подавиться, отхлёбывая воду фирменными неаккуратными глотками. После воды Сакура будет умирать ещё два часа. От его рук, от пошлятины, что он читает, от греющего солнца, не стесняющегося бить лучами ей прямо в лицо, от парфюма его, от всего. Всё вокруг Сакуры Харуно оказалось смертельным приговором. – Это потому что ты слишком серьёзно ко всему относишься, – сказала ей Ино по телефону вечером, – ты даже себе не можешь позволить хотя бы одну маленькую интрижку. И при этом!.. – Сакура хотела её перебить – ничего и не серьёзно, но Ино вскрикнула в трубку: – Ты бросаешься на каждого встречного мужика, будто он самый последний, а за ним – одинокая старость, десять кошек, кулер в каждой комнате, чтобы за водой не бегать, потому что стакан воды тебе явно никто не подаст. Сакура сморщила губы, протёрла пальцем пыль с отельного подоконника, посмотрела на красный кругляш мреющего в закате солнца. – Ты уж определись, хочешь ты их всех перебрать, чтобы найти того самого и не наткнуться на очередного Саске, или хочешь схватиться за первого попавшегося мужчину, чтобы не умереть в одиночестве. Сакура задумалась, прикусила большой палец. – Лобастая? – раздалось из динамика. – М? – Ты знала, что если оставить кота на несколько дней в одном помещении с трупом хозяина, он начнёт его жрать? – Я отключаюсь. – Ты не знала? – До пятницы, Ино. – Большие собаки держатся дольше всех, так, на заметку. Маленькие тоже долго не думают. Она тыкнула на кнопку, экран тухло погас, последние слова Ино эхом застряли в комнате. Стараясь не думать, как коты и маленькие собаки жрут хозяйские лица, Сакура твёрдо кивнула отражению в своём окне – сама нарвалась, сама и будет разгребать. Ничего же сложного: она сама растаяла под обаянием мужика-чистюли, сама выискивала его среди сидений каждый понедельник и каждый четверг, сама пристала к нему и сама спросила, пойдёт ли он на этот фестиваль, а теперь сама должна решить, что всё это для неё значит. Потому что он ответил, что, конечно, пойдёт. Они говорили о среде, в этот день на главную площадь выкатят вагончики с местной уличной едой, позовут какую-то рок-группу с намёком танцевальной электронщины, а в двенадцать часов ночи запустят салюты. В двенадцать часов ночи Сакура точно умрёт: давно отгрохотал разогрев, давно была съедена порция такояки, выпито две бутылки пива, проигнорированы сообщения от трёх коллег, время перевалило за десять вечера, а мужик-чистюля нигде не появлялся. Сакура осмотрела каждую палатку, разглядела каждое лицо в толпе перед сценой, обошла площадь по периметру, наткнулась на компанию изрядно подвыпивших парней, похваливших её короткие (не такие уж и короткие) шорты и странный цвет волос. – Как тупо, – тихо сказала она себе, хмуро сдувая налипшую прядь с лица. Конечно, они где-то точно договаривались встретиться. Она спросила, как она его узнает, он ответил, что в нерабочее время наряжается в смешные цветастые рубашки, не любит жирную еду, почти не пьёт, а если и выпивает, то только что-то крепкое. Палатки с пивом она отмела, всю остальную уличную еду тоже – та жареная и приторная – супы наливали в столовой её клиники, а там, где продавали мороженое, она топталась в самом начале минут двадцать и никого не встретила. – Ты серьёзно?! – взревела Ино, решившая позвонить и поинтересоваться, как всё проходит. – Тебе что, пять лет?! Возьми и напиши ему! Серьёзно, Лобастая, если ты его сегодня не трахнешь, можешь даже не возвращаться. Считай, ты уволена. – Ты шутишь? – Не шучу. Выплатим тебе два оклада и гуляй, болтайся где-нибудь под этими палатками брошенная и несчастная. Сакура пробормотала что-то невнятное, отключилась, хотела швырнуть бутылку почти допитого пива в железный мусорный бак, ну, знаете, с грохотом, треском и до разлетающихся осколков, но пожалела свой кошелёк, выпила остаток тремя глубокими глотками, неаккуратно вытерла рот тыльной стороной ладони и взяла себя в кулак. В конце концов, они же не сто лет назад родились – у неё был номер его телефона. От этого писать ему за полчаса до начала салюта оказалось очень странным. И дебильным – могла же сразу, чтобы не накручивать. Но поймите Сакуру Харуно – нет, не могла. А теперь пускай думает, что веселилась она где-то без него, а вспомнила уже порядком подвыпившая, случайно отправив своё нерасторопное «привет» в двенадцатом часу ночи. Она дала ему десять минут, поютилась вместе с какой-то воркующей парочкой на тёмной скамейке в закутке между палатками, рассмотрела красные фонари по всей площади, захотела мороженого, умяла двойную порцию мятного и жвачного, заляпала ворот рубашки – цветной, под него подбирала – двадцать раз проверила пустой экран телефона без всяких уведомлений, и уже захотела отправить его вместе с пустым стаканчиком из-под мороженого в мусорное ведро, когда наконец раздался совсем ненужный, совсем не отвеченный через секунду звонок. – Привет. Сакура оторопело отпустила стаканчик, промазала, неловко отшагнула, всё равно испачкала обувь, глотнула спёртого воздуха. – Сакура-сан? – попробовал он ещё раз. Мамочки, этот голос через телефон. – А? Да. Да, я. Привет. – Она собралась, встала по стойке и огляделась, если он сейчас где-то рядом – это будет самым страшным кошмаром. Нет, им разительно нельзя сегодня видеться. – Не сохранил ваш номер, представляете? Сразу отвлекли. Извиняюсь. Вы сейчас где? Я с коллегами в «Белой змее», здесь есть настойки на всяком… Всяком, знаете, неприличном. Если вам такое нравится… – А я… Я на фестивале, на площади. Знаете, уже собиралась… – Это рядом совсем, через дорогу нужно перейти. Если встанете лицом к сцене, «Белая змея» будет прямо за вами. Я отсюда вижу, что солист группы не мыл свои патлы, кажется, почти неделю. – Две недели, Какаши-сан, – хмыкнула Сакура, – я ближе стою. Он хрипло засмеялся. Сакура безуспешно пыталась отвлечься немытым солистом. – В общем, Сакура-сан, если желаете отведать этот кошмар, который я пытаюсь пить весь вечер, то я с радостью вас угощу. Не всё же вам бесплатную воду у проводниц просить, верно? Сакура нахмурилась, мотнула головой, заткнула одно ухо пальцем, чтобы лучше слышать его реакцию, когда она произнесёт своё победное: – Знаете, Какаши-сан, я, на самом деле, собиралась посмотреть на фейерверки и уходить, пить всю ночь в мои планы не входило, завтра утром ещё на работу. – Без проблем, Сакура-сан. – Никак. Он никак не отреагировал – никакого придыхания, разочарованного вздоха, ещё чего-то, отчего Сакура могла сорваться с места и побежать к нему вот прямо сейчас. – Хорошего вечера. До завтра. – До завтра? – Сакура не успела разозлиться – сразу глупо открыла рот. – Ну, ехать же нам вместе. Вы обратный билет брали? С ними, кажется, тоже беда. – Ксо… – Давайте выпьем по стопке, посмотрим на ваши фейерверки, а я вам покажу, как можно купить билеты через Интернет. – Я знаю, Какаши-сан… – Здесь есть ещё на лягушках и ящерицах. Любите ящериц? – Не в банках, Какаши-сан. – Они в бутылках. Знаете, вам нужен электронный счёт в банке. Его, как минимум, в Нижней Суне никто из кошелька не вытащит. Очень удобно. – Он замолчал на пару секунд, Сакура услышала как что-то чмокнуло в трубку. – И нигде не потеряешь. Он там что, что-то жуёт? Сакура потупила взгляд, всунула телефон между плечом и ухом, скрестила руки на груди. Надо же, стоит тут, как полная тупица около мусорного бака с кляксой голубого мороженого на бежевой сандалии и выслушивает этот бред. – Нет, знаете, Какаши-сан, я всё это умею. Спасибо за ценный совет. Мне действительно пора… Вспыхнул с грохотом первый залп фейерверка – стремительная красная стрела рассыпалась розовыми блёстками. За ним – ещё три подряд – мелкие жёлтые вспышки. Грохот отфонил в ухо от динамика. – Вполне симпатично, – сказал он ещё через три залпа и пропасть повисшей тишины. – Неплохо, – согласилась Сакура. Стало отчего-то слишком одиноко, слишком безнадёжно с почти незнакомцем на той стороне. Ино она скажет, что он оказался полным мудаком, поэтому она закончила этот, как оказалось, продлившийся шестнадцать минут разговор, сбросила на «до завтра, Какаши-сан» и ушла в гостиницу в компании голубой кляксы на туфле. Себе она скажет, что слушает здравые советы подруги и больше не планирует кидаться на первого встречного. А ему завтра ничего не скажет. Потому что она умеет пользоваться Интернетом, потому что у неё есть электронный счёт в банке, и она вовсе не сидела над телефоном полночи, чтобы разобраться в этом сайте железнодорожных касс. Потому что он её обманул – места ещё были. Потому что место она купила в другом вагоне, он опоздал, зашёл по-привычке в последний вагон, а когда проходил мимо, она сделала вид, что в пейзажах закатной, обречённой на ночь Суны есть что-то очень важное. Но это она так планировала, а что творилось в его голове – без понятия. Их разделял почти весь состав, четыре вагона, целая толпа людей и бездна вселенской несправедливости. Этот Какаши-сан её преодолел, прошёл все тамбуры, обогнул вставших раньше времени прибытия людей, нашёл её розовую макушку между кресел, подошёл поближе и махнул рукой, попытавшись улыбнуться. Сакура обомлённо моргала несколько секунд, открыла рот, вспомнила, как дышать, выпалила: – Привет, Какаши-сан. – Привет. Он постоял в проходе, женщина, их разделявшая, старалась не выдавать своего стеснения, Сакура тоже старалась, но плохо – ладони пробило жаром, на лбу выступил тревожный пот, а сердце, кажется, вот-вот должно разворотить рёбра и стереть их в труху. Он оказался мрачнее, когда они вышли из вагона. Никакой неловко-смущенной улыбки, мелко поджатых губ – одно уведомление и быстро сброшенный звонок, на который он отвлёкся на пару секунд. Ему явно было что-то нужно. – Вы не курите? – начал он. – Не курю. – И я. Он перебросил свой портфель в другую руку, потупил взгляд, Сакура повторила – пожалуй, разглядывает что-то интересное, что-то нашёл на земле – конечно, свои начищенные туфли – и что-то, что подсказывало Сакуре уходить отсюда побыстрее. – Подвести вас до дома? Сакура подняла голову – чего? Послышалось? Она хлопнула ресницами, рассмотрела странную печальную пустоту в его глазах. Мамочки, нет-нет, мы тебя только ночью разлюбили, давай не заново? – Вы на машине? – Оставляю её на паркинге торгового центра через дорогу. Мне так удобнее. Она растянула задумчивое «хм-м-м», покачнулась на носках, разглядела людей в расплывающейся по перрону толпе. – Знаете, – резко заговорил он, – наш вчерашний разговор… Это всё… Я ужасно нетактично себя повёл, прошу меня извинить. Я не должен был вас шантажировать билетами на поезд и звать в это ужасное место… Кошмар какой. Понятия не имею, что на меня нашло. Простите. Ещё раз. У неё немного вытянулось лицо, челюсть грозило заклинить. Вот оно что. – Ничего, Какаши-сан, я тоже, когда выпью, всякое вытворяю. С кем не бывает? Я однажды как-то проснулась, а у меня в ноге… угадайте, что? – Что? – Гвоздь! – Гвоздь?! – Да, прямо из стопы торчал. Понятия не имею, как я без ноги не осталась. Чудо какое-то! У меня и шрам остался. Хотите, покажу? – Она скинула туфлю, схватилась за его рукав, запрыгав на левой ноге, и вытянула правую стопу под свет фонаря. Какаши, недоумённо засмеявшись, согласно покачал головой. – Действительно, чудо. Он посмотрел на неё. Серая печаль куда-то испарилась, появилась эта неловкая улыбка и быстро протянутая туфля в его руке. Сакура, опёршись на его плечо, вернула обувь на место, немного замялась, рассматривая его лёгкую простодушную улыбку, сморгнула и сказала: – Я на метро, Какаши-сан. Спасибо за предложение. Он понимающе кивнул, дал ей спокойно уйти и только в последний момент окликнул: – До понедельника, Сакура-сан! – До понедельника, – ответила она, обернувшись. Ох, мамочки, она об этом ещё пожалеет. – Сама езди в свою Суну, – буркнула она Ино на следующее утро. – Таскайся по пыльной жаре, терпи по пять часов орущих детей, подростков, смотрящих видео без наушников, старых воняющих мужиков и то, что на весь поезд только один туалет, очередь в который нужно простоять минут пятнадцать, если не двадцать. А я больше не могу. Ино удивлённо раскрыла рот, непонимающе моргнула и мотнула головой. – Подожди-подожди! А как же тот странный мужчина с жуткой порнухой? Сакура увела взгляд, попыталась спрятаться за монитором и каким-то очень важным делом, услышать шелестящий треск вентилятора и цокот клавиатуры под длинными ногтями соседки по кабинету. – Ло-ба-ста-я! Чё мужик-то? Сакура вздохнула. – Он напился, нёс мне какую-то чушь по телефону, звал меня пить настойки на змеях и ящерицах, извинился, конечно, на следующий день, но я… Знаешь, я решила больше не относиться к этому так серьёзно. Ино выпрямилась во весь рост, встала со стула, постучала себе по губе указательным пальцем. – Тогда ты не имеешь права отказываться от этих командировок! Когда относишься ко всему проще, оно и идёт легче. Может, у вас что и получится. – Ино подмигнула, хлопнула бежевую папку ей на стол с очередным направлением в командировку. Сакура вздохнула ещё раз, развернула документы, пробурчала, ставя свою подпись внизу: – Только если в какой-то параллельной вселенной.