Глава 8. Перепутье

С наступлением холодов он только и мог, что думать об одном. Что в самом их конце, в преддверии весны, когда мороз даст слабину первым оттепелям, они возьмут своё на какое-то непродолжительное время, развезут весь двор и дороги в слякоть, но тут же отступят, забудутся, заледенеют, наступят дни недолгого пути и самого тайного, сказочного прикосновения. Оно уже на уровне инстинктов отложилось – вот так лежать перед сном, воображать, думать о дороге, о ветре, о мерном аллюре лошади, о её тепле. О течениях времени, о других мирах и магии. Вся зима, сонная, смутная, перламутровая от снега, проходила в этих фантазиях. В этот раз Какаши не уследил за её наступлением. Сначала опали листья, стало в разы холоднее, снег не шёл, только под утро земля покрывалась инеем, а когда вместо инея появилось рыхлое белое полотно, понять не успел, что от декабря прошло уже пять дней. Он ночевал всё в той же комнате, что и раньше – по левую сторону от спальни Сакуры-сама. Смотрел на тот же самый потолок, подолгу пытаясь уснуть. Видел те же мерцающие звёзды чужих миров в тенях чернеющий балок, плетениях крыши, тонких стенах. Раньше он прикрывал веки, укладывал голову прямо, что в затылке начинало ныть, и растворялся в этом ощущении дальних огней, сполохах света, иноземной энергии. Сейчас он отворачивался – укладывался на бок, сгребал одеяло и жмурился, пока не отпускало. Он должен отвернуться. Она так попросила. Сакура-сама уже не была той девочкой с огромными блестящими глазами – по-своему глупой, очаровательной, убийственно смелой, такой доброй для него. И любовь её изменилась – выросла, успокоилась, обросла манерами, сдержанностью. Какаши переворачивался на спину и давал мирам себя поглотить.

Часть 1

В кабинет она заходила заранее раздражённая. Потому что уже какой месяц просила его проветривать, потому что никто к её просьбе никогда не прислушивался. По боку были её пожелания и Ино, и другим работницам, даже милая на первый взгляд уборщица всё игнорировала, сначала добродушно улыбаясь и кивая головой, а после оставляя кабинет в его первозданном виде: с запахом залежавшихся бумаг, цветочными горшками с высушенной землёй, запылившимся всем. И душно до дурноты. Она стряхнула воду с зонта, оставила его у вешалки и пооткрывала окна нараспашку. Даже хорошо, что утром зарядил крепкий ливень. Даже хорошо, что больше она так свой кабинет не оставит. Даже хорошо – убеждала она себя. Хотя, пожалуй, просто устала – ночка выдалась не из лёгких. По крайней мере не из тех, после которых хочется тащиться под дождь на работу и находить свой кабинет в таком виде. – Напишу один отчёт и сразу домой, – сказала она пустоте. Компьютер включался непозволительно долго. Сакура смотрела на блёклый экран, пропущенные, застрявшие в системе плохих технологий забытые надписи, вспыхивающие «артефакты». – Кусок дерьма… – А ты тут уже! Системному блоку повезло – до удара оставалось всего ничего. Сакура только любовно провела по боку носком туфли. – Думала, тебя сегодня не ждать, – продолжила Ино, – ну, знаешь… бурная ночь и всякое такое. Бурная, не то слово. Из волос никуда не выветрился запах чужого шампуня. Как сейчас можно различить этот сбор пошлых ароматов. – Скажешь тоже. – Как бы то ни было, Сакура будет всё отрицать. – Мы просто ехали домой. Ино не поверила. Ино никогда не верила, стоило Сакуре заикнуться о каких-то мужчинах, которых занесло волей случая в её жизнь. Пусть этого занесло вовсе никакой не волей. Занесло её, прицепило, как репейник к одежде, а она поддалась, прилипла, и готова теперь проверять телефон каждые пять минут, пытаясь разобраться, содрали ли её и бросили в кусты или она ещё болтается на прежнем месте и у неё есть какой-то шанс. – Просто ехали домой?.. А позавчера?.. – Это было позавчера. И то, что было на прошлой неделе, тоже остаётся на прошлой неделе. Знаешь, поговорка такая? – Она не так звучит. – Не важно. Ино прошлась по кабинету, замерла напротив открытого окна, ещё долго сверлила Сакуру взглядом, примерялась, и что-то там решила у себя в голове. – Так ты расскажешь или нет? Сакура упала на спинку кресла, глубоко выдохнула, смиренно взглянула на Ино – у неё ведь не было никакого шанса не проболтаться?

***

– Девочка из школы, разумеется, – сказал он темноте. – Конечно. Она у всех есть. Такая девочка. – И у тебя? – В каком-то смысле. Он усмехнулся – в отливе света уличного фонаря, скользящего по комнате, блеснули белые зубы. – А что такого? – она удивилась. – На сколько процентов, по-твоему, я бисексуальна? – Говорят, это в каждом человеке есть. Я бы ставил на тридцать. – Тридцать пять. А у тебя? – Семнадцать. – Ты находишь других мужчин красивыми? – Я не… Наверное. – Под его плечами зашуршала простынь. Она понятия не имела, сколько уже прошло времени, но эту образцово спокойную ночь хотелось растянуть на бесконечность, застрять в разломе временного пространства и продолжить молоть эту чепуху. – Ладно, – продолжил он, – девять. Он замолчал, шумно что-то загудело на улице, а после провалилось в пустоту, затянулось вакуумом, ничего не оставив, она даже его дыхания не различала. – Так и что с девочкой из школы? Он сказал, что они прогуливали волейбол, у неё были худые ноги и объективно лежать на них было совсем неудобно, но он считал её ноги самой удобной подушкой. Даже имени её уже не осталось, только это воспоминание, как он лежит, щурится от ярких ламп, падает в пустоту сна под хлопки отскакивающих от запястий мячей. На самом деле он просто проехал мимо.

Часть 2

Она презрительно проводила взглядом тонкие чёрные колёса, скрип сдавленных педалей, сдула чёлку со лба и опять нагнулась. Спина уже порядком устала, футболка неприятно липла к коже то с жаром, то с холодом, то ли с обычным омерзением, маслянистая смазка въелась в руки, выдавила собственный путь в линиях отпечатков, воздух влажно мрел от духоты, и чёлка – мокрая, неприятная чёлка. Сакура замахала руками, гневно зарычав, слышнее выдавила неразборчивую смесь нечленораздельных истеричных звуков, от досады пнула велосипед по колесу. Он отчаянно закрутился на месте, зашкрёб пылью с шин по пустоте. Парень впереди остановился. Сакура видела его только боковым зрением, бельмом в левом углу глаза – его белую форменную рубашку той же школы, где училась она, прямую спину, поворот головы. Пускай катится дальше. Парень и покатился. Ровно настолько, сколько нужно, чтобы взять поворот и развернуть велосипед. Сакура не обратила никакого внимания, присела на корточки, крутанула заднее колесо ещё раз, попробовала ещё раз разобраться в переплетениях слетевшей цепи и старалась изо всех сил не отвлекаться на шорох за спиной. – Плохи дела? Оборачиваться на незнакомца она вовсе не хотела, но голова сама дёрнулась и сама задралась, страшно зыркнула – она его впервые видит, но пускай это он будет во всём виноват. – Помочь хочешь? – сказала она то ли вопросом, то ли требованием. Парень обвёл её павшего друга таким взглядом, каким смотрят на нелепого ребёнка, который вновь что-то учудил – снисходительная усмешка. – Он тебе достался от какого-то австралопитека? – От твоей бабушки, – буркнула она, отвернувшись. – Ц-ц. Он замолк. Спасибо, Ками. Минутка тишины Сакуре не повредит. Сакура покрутила в воздухе колесо ещё раз, размазала дорожную пыль по липким пальцам, цепь скрипнула на последнем издыхании. – Ты там живёшь? – Прошло только секунд десять. Отчаянно мало. Он кивал в сторону по дороге, прямо туда, где она и живёт. Пешком идти полчаса. Покатит велик со слетевшей цепью вместе с собой – весь час. Отсюда домов не видно, крыши появляются, если спуститься чуть ниже, завернуть за угол рисового поля и привстать на носочки. – Там, – ответила Сакура. – Могу подвезти. Багажник на заднем колесе заманчиво, глянцево блестел на солнце металлом, подмигивал. – Я тебя знаю? Она нахмурилась. Герб школы, конечно, о многом говорит, но всё ещё недостаточно. Будто в её школе не мало всяких уродов. Кто это такой, Сакура и понятия не имела. С чего бы ему вдруг ей помогать – тоже. – Мы в прошлом году на олимпиаду вместе ездили, – ответил он. – Тебя в нашей команде не было. – Она подозрительно сощурилась. – Потому что я был в команде по физике, – сказал он на выдохе, точно это ему нужно, чтобы она с ним поехала. Сакура – личность подозрительная. Подозревает всех и вся. И неспроста, разумеется. Её этому с самого детства учили: никому не доверяй, с плохими ребятами не общайся и всё рассказывай маме. А уж тем более, как сказала бы мама, не садись на багажник странных мальчиков. Если мама узнает, что он ещё и на несколько лет её старше, вообще грохнется в обморок. Нога Сакуры была в одном шаге, чтобы не перемахнуть через колесо. – А Саске Учиха ты знаешь? – поинтересовалась она, представляя, как мать падает без сознания от шока, в последний момент схватившись за сердце. – С ним в команде и был. – И почему я тебя не помню?.. – Я много не болтаю. Разумно. Почти убедило. Она обернулась на велосипед, печально вздохнула. Он служил ей верой и правдой с девяти лет. Тогда он ещё был ей великоват, передавшись в наследство от мамы. Нового у матери не появилось, но компания отца сменила офис, и теперь ему приходилось делать приличный крюк, чтобы подвезти её до школы. Родители посчитали, что она достаточно выросла, и давай уж как-нибудь сама. Как-нибудь сама Сакура налегала на раму, давила тугие педали, секла воздух и не заметила, как прошло шесть лет, как рама проржавела из-за того, что она бросала велик где попало, и цепь никто не проверял, не следил за вилкой, даже колёса не подкачивал. – Только к столбу привяжу. Она щёлкнула замком, осмотрела непримечательный, приставленный к столбу велосипед на обочине, оставила его. «Как собаку», – невесело буркнул голос в голове. Сакура посоветовала этому голосу скрыться и вернулась к парню. – Но… – сказал он, повернув руль от неё в другую сторону, когда она уже собиралась залезать на багажник, – за услугу. – Ну началось. Об этом заранее предупреждают, ты в курсе? Сначала говорят условия, а тот, кто должен на это согласиться, уже думает. Вот так это устроено. – А ещё устроено так, что люди в большинстве своём не делают ничего просто так. Он уже порядком ей надоел. На кой чёрт вообще предлагать свою помощь, если не безвозмездно? Сакура попробовала вспомнить, кому сама помогала только в корыстных целях, – ничего не вышло. – Не будь наивной, – заключил он. – Залезай. – Я не соглашалась на услугу. – Пустяковая услуга, залезай. – Но я не… – Я сейчас уеду. Нога у него уже стояла на педали, вес перенесён вперёд – не шутил. Сакура с размаху запрыгнула на багажник тронувшегося велосипеда и ухватилась руками за штырь сиденья. Поля медленно потекли мимо, парень молчал, она решила ничего не уточнять. Проводила сиротливо брошенный велик у столба взглядом, надеясь, что отец, возвращаясь с работы, его не заметит. Или, по крайней мере, она успеет рассказать обо всём вовремя, чтобы от родителей не влетело. В конце концов, во всём она теперь сама виновата – самостоятельная уже. И за велосипедом сама должна ухаживать. Да и новый, если этот уже никак не спасти, покупать придётся тоже ей. – Зато с мальчиками старше тебя всё равно разговаривать нельзя, – буркнула она в сторону. – Чего? – Он обернулся, рубашка под ветром надулась пузырём. – Ничего, – тихо ответила Сакура. – Так что за услуга? – спросила она громко. Он ответил не сразу. Съехал с главной дороги и взял первый из двух поворотов, тот самый, который огибает рисовое поле. – Я могу с учёбой помочь. Подтянуть, где нужно. За деньги. – Мне не нужно. – Ну конечно. Но ты всё равно расскажи своим одноклассникам, что знаешь хорошего репетитора. – И всё? – И если они придут по твоей рекомендации, получат скидку. – Какую? – Обычно я беру тысячу иен в час, но если будут от тебя – семьсот. Какая щедрость. Она даже фыркнула. Забавный парень. – Ты в мой район тоже едешь работать? Я тебя там раньше не видела. А у нас пять улиц, я всех соседей знаю. – Так точно, – ответил он. – Наруто Узумаки знаешь?.. – Ещё бы… – К нему еду. – Чего-то он умнее не становится. – Поэтому и прошу о рекламе у тебя. Тебе-то, наверное, охотнее поверят. Ты же отличница? – Сакура хлопнула ртом, не нашлась даже, что ответить. И с чего он это решил? – Хотя даже Наруто умудрился ко мне двоих привести. Так что если у тебя получится, то… ну… благодарен буду. Когда он сказал, что дальше он её не повезёт, и пару сотен метров она пройдёт сама, да и горка там, и к Наруто он уже на полчаса опоздал из-за неё, Сакура пообещала себе, что никакой рекламы ему не видать. Передумала она через пару недель, когда обнаружила его на скамейке стадиона, где собиралась отсидеться весь урок физкультуры. Там он рассказал, что живёт в интернате, родственников у него никаких нет, и работает чуть ли не с пяти лет. Правда позже выяснилось, что физику подтянуть нужно было только Хинате, Ино нуждалась только в репетиторе по математике, которого ей уже подыскали родители. Сакура врала с три короба, что её новый знакомый – мастер на все руки, и Ино должна бросить этого недотёпу, с которым её хотят свести. – А с великом-то что? – поинтересовался он тогда. – Отец забрал, цепь на место вернул, конечно, но всё равно сказал, что его такой только на металлолом, и он жутко трещит, когда педали крутишь, а когда не крутишь, что-то в колёсах щёлкает. На следующий день я только до конца улицы доехала и назад повернула. Папа довозит теперь до остановки, а оттуда еду на автобусе, – ответила она, сморщила губы, отложенных денег ей хватало только на детский самокат. – А у тебя нет знакомых, которым нужен репетитор по биологии? Он хмыкнул, почесал затылок. – Мне. – Правда? – Правда. – Беру тысячу иен за час. – Без скидки? – Без скидки. Я профессионал. Ты таких ещё не видел. Он рассмеялся, помотал головой. – Есть идея получше – велосипед. – Твой, что ли? – Да нет, конечно. У друга. Мне будешь помогать с темами, а за него решать домашние задания. Могу даже сегодня отдать. – Полностью? То есть, забрать насовсем? А друг?.. – Будет только рад.

***

– То есть, ничего не было? – Ничего не было, – ответил он. – Она мне просто нравилась. – А потом? – Я поступил, куда хотел. И забыл про неё. Только эти разговоры в голове и остались. – И ты не жалел? – Я был другим занят. Да и жалеть не привык. Она посмотрела на него, он сидел, как-то осунувшись. Не то чтобы грустно или устало, но так, как никогда до этого не сидел – открыто, обнажённо, близко. Она уже не была рада, что вообще завела этот разговор – кому вообще какое дело? Точно не ей, он может и не позвонит ей никогда больше. Дома же не звонил. Теперь-то что изменилось? Пара ужинов, неловкие разговоры и внезапная помощь в поездках не в счёт. – А я свой первый велосипед нашла на улице, – попробовала она. Он удивился. – Он напротив дома появился, около столба. Стоял там неделю. Я несколько дней за ним наблюдала, но никто не приходил. А потом взяла покататься на пару часов. Думала, что сейчас-то точно его кто-нибудь потеряет. Но ничего не произошло. И я взяла его на следующий день. И ещё через день. А потом поставила себе во двор. До сих пор не знаю, откуда он там появился. Он старый был, с облупившейся краской, ржавый… Штаны один раз об эту ржавчину испачкала, – она улыбнулась, – но вообще, он был голубым, там, где ещё можно было понять. Недолго проездила. Пару месяцев. – А девочка из школы? – спросил он. – У каждого есть такая девочка. – Я пошутила, – отмахнулась она. – Не было никакой девочки. – Даже потенциальной? – Мне всегда только один мальчик нравился. Она уже была готова признаться, что нравился ей этот мальчик столько, сколько она себя помнила. Как глаза впервые открыла, казалось, с того момента и начал нравиться, и нравился с тех пор безусловно и искренне, пока вдруг не разонравился несколько лет назад, когда она устала придумывать оправдания, почему он должен продолжать ей нравиться после всего, что натворил. История простая, понятная, даже объяснять ничего бы не пришлось, но она её себе оставит, додавит внутри, перемолотит в пыль и уж тем более не будет делиться с человеком, которого с самого начала знакомства считала ошибкой. Этот разговор они не продолжили, он вообще с самого начала не понимал, кому он нужен и зачем – узнавать про бывшие симпатии. Она, конечно, нашлась, что ответить, вспомнила, что так можно как-то разобрать отношение человека к партнёру, но по окончанию и не вспомнила, как он начался. Тогда они спустились вниз к круглосуточному бару в холле отеля, прихватили пару сэндвичей и большую бутылку апельсинового сока, вернулись в номер, продолжили мило болтать, и когда доели, когда почистили зубы щётками и пастой маленького тюбика из набора в ванной, и когда он её поцеловал и не смог остановиться, она поняла, что это значило для неё. Может, она себе и не врала, что после всего цеплялась за каждого встречного, пытаясь в нём что-то найти. Но когда они занимались сексом, и она отчаянно хваталась за его плечи, единственное, в чём она сомневаться не могла, – она хотела любви. Пускай вот такой, на одну ночь. Пускай такой, после которой не по себе становится, и ты продолжишь её искать дальше. Но по крайней мере такой, какую она в каждом его движении чувствует. А теперь, рассказывая обо всём Ино, она поняла, что это значило и для него. – Да всё это бред собачий. – Ино сморщилась, нахмурилась. Отчёт остался позабытым, они даже к кофе толком не притронулись. Холодный кофе Ино терпеть не могла. Сакура это ещё могла снести. Она теперь что хочешь переживёт. – Но а девочка?.. – Да просто обычная девочка! Мне в школе кто только не нравился. Тебе вот… – Ино тут же оборвалась. – А, ну да. – Но он её забыл. – Разумеется. Ему же не двадцать. В общем, – Ино перевела дух, посмотрела на свой кофе, ни о каком горячем паре речи уже давно не шло, – хватит себя накручивать. Напишет он. Я прям уверена. А если не напишет… – Сама писать не буду. Достаточно уже. – Так любовь и теряют. – Может, он всех на следующий день забывает? Такого презрительного взгляда от Ино Сакура ещё ни разу не получала.

***

Свои полёты в иную реальность Какаши не контролировал. Он их не выбирал, мог проснуться, сбросить сон, но чем чаще за ночь он это делал, тем тяжелее было очнуться. Ему не нравился ни один, ни один им не подходил. Он думал, что когда найдёт самый правильный мир, как-нибудь уговорит Сакуру на ещё одну, самую последнюю поездку, сможет его там отыскать и показать ей. Пусть она сама увидит, что есть такое место, где они могут быть вместе по-настоящему, по самой простой любви без всяких преград. Какаши всё диву давался, какими разными они могут быть, какой он может быть невнимательный и вместе с тем учтивый по отношению к ней, как он может по-злому шутить над ней, а после никак не выгнать её из головы, какой злой дрожью может пропитаться от её присутствия и никогда по-настоящему не полюбить. Сакура тоже везде была разная. Никогда не похожая на его Сакуру. Он видел её любопытной, немного агрессивной девчонкой, нелепой, легкомысленной девушкой, решительной, но рассеянной девушкой, целеустремленной женщиной. Уж если бы хоть кто-то из них, хоть на какой-то момент объединил все качества в себе, Какаши её тотчас бы признал. Холода брали своё, заметали двор снегом, хрупкой наледью покрывали не выцветшую траву в саду. Ни одного мира он так и не нашёл. Чем глубже погружался мир в белоснежное марево, тем сильнее он чувствовал своё отчаяние, свою окаменелость. Так же твёрд и хрупок лёд – пару раз стукни и рассыпется. Какаши в своём ощущении застревал, проваливался, перестал отличать, когда закончился сон и началась его реальность, никак не мог понять, перед ним настоящая Сакура, или та, из сна. Проходила ночь, заступало утро, служанки накрывали на стол, кто-то рядом постоянно вертелся, он позволял есть себе вместе с Сакурой и Сарадой за одним столом, прятал лицо за глубокими тарелками, здесь его давно уже принимали за хозяина, но ему эти порядки и традиции уже надоели. Служанки передвигались тихо, бесшумно ступали по татами; когда Какаши рассказывал Сараде про боевые искусства, обратил её внимание, как тихо ходят служанки по дому – как форменные ниндзя, но даже их незаметная манера передвижений начинала раздражать. В конце концов, всё, чего хотел Какаши, – просто быть с Сакурой-сама. Быть вдвоём, наедине, без всех, в абсолютном, пустом одиночестве.

Часть 3

– Эй, ты! Он безразлично вскинул голову, никого в округе не было. Только тихо шелестели листья высоких подсолнухов. Какаши затянул сигарету, раздражённо выдохнул дым – почудилось наверняка. – Ты-ты, – повторил голос. Какаши гневно глянул на сетчатый забор, обвёл взглядом всё, что обводилось, но так и не понял, откуда идёт звук. Если он позовёт его ещё раз, это будет… – Ты не знаешь… Это будет совсем не смешно. – ..Не знаешь, где тут можно пролезть? Прямо перед ним стояла девица. Девица стояла по другую сторону забора и одеждами сливалась с полем подсолнухов – в этих лохмотьях попробуй различить хоть какую-нибудь человеческую особь. Пусть даже самую дрянную человеческую особь. Пусть даже такую, как Какаши. Пусть даже составлять первое впечатление о людях, опираясь на собственную личность, – дело, пусть и занятное, но совсем пустое. Он провёл в кабинете мозгоправа несколько лет, один раз в неделю – один час во вторник – но единственное, что вынес оттуда, оказалась совсем бесполезная, неуместная, лишняя даже где-то мысль: если вдруг переживаешь о чужой реакции и становишься зависимым от чужого мнения, подставь себя на место этого человека. Бесполезной и неуместной мысль оказалась только из-за того, что Какаши её извратил, как любил извращать по-ребячески всё, что угодно. Но от девицы-то никуда не денешься, верно? На ней были коричневые хлопковые, потёртые брюки, майка на пару тонов светлее и зелёный кардиган крупной вязки, из-под тёмной кепки торчал мелкий хвост розовых волос. Если бы кепки на ней не было, Какаши бы ещё её заметил и не сходил тут с ума. По крайней мере, девица эта всяко лучше, чем воображаемый голос. В следующий раз ей не стоит его так пугать. – Ничего такого не видел. А ты как туда залезла? Девица выдохнула, наморщила нос и отвернулась, кивнув назад. – Фургон по пути видел? Видел, наверное, но внимания не обратил. Мало ли кто паркуется на обочине у шоссе возле подсолнухова поля. Какаши лучше об этом не знать. – Вот там и залезла, – закончила девица, ещё немного покрутила головой и замерла над верхом забора. – А тут перелезу, как думаешь? Какаши тоже посмотрел на забор. Ничего такого: звенья крупные, столбы крепкие и толстые, сетка обрезана кое-как – порежется. – Только кофту наверх накинь. Девица живо стянула с себя кардиган, подпрыгнула, чтобы уложить тот на край сетки, до верха не достала и на новую попытку не решилась, задумчиво уставившись на забор. – А я её не испорчу? Проткну там или как… – Наверное, – согласился Какаши. – Но она же у тебя вязаная. – Вязаная, да, – согласилась девица. – Или у того столба перелезай. – Кивнул он в сторону. Ей эта идея понравилась больше, она зашагала в сторону столба, Какаши понаблюдал за ней ещё немного и отвернулся быстрее, чем она успела дойти. Странно как. Ведь если рассуждать о нём, как о человеке, который ехал из ниоткуда в никуда и просто остановился здесь, чтобы перекурить, встреча эта окажется внезапной, смутной, какой-то инопланетной. И совершенно точно засядет у него в голове. Со временем он забудет, по какому шоссе ехал, через пару лет забудет – откуда и куда. Потом исчезнут и поле подсолнухов, её кардиган, который она пыталась закинуть на верх забора, и внешность её странная тоже. Может, он придержит в памяти цвет волос и стёртую на коленях ткань её штанов, но и те со временем растворятся. Останется только забор, странные вопросы и невзрачные ответы. А потом и их не станет. К тому времени он уже будет мёртв. Какаши обернулся в её сторону. Она уже перепрыгнула через забор и шла по обочине в сторону главного шоссе. Сигарета давно истлела. Он сунул окурок в пустую пачку, убрал её в карман, надел шлем и завёл мотоцикл. А он ведь даже имени её не знает. И зачем она полезла на поле через забор – тоже. Девица шла впереди и всё это ещё можно было разузнать. Какаши подумал об этой встрече, как о событии, которое значения никакого не имеет, но почему-то с тобой остаётся, и проехал мимо – ни имя, ни её цель выяснять не хотелось. – Эй! – крикнула она. – Эй, ты! Погоди! Она кинулась к его мотоциклу, Какаши затормозил. Девица придержала сползший с плеча кардиган, опустила глаза то ли стеснительно, то ли виновато и заговорила: – Ты же до шоссе? Тебе в какую сторону поворачивать? – Направо. Глаза у девицы отбросили стеснение, загорелись. – А может, подкинешь меня до машины? Я её где-то там оставила. – Залезай, – хмыкнул он. – Супер, спасибо! – Она хлопнула его по плечу, перекинула ногу через сиденье, сначала ухватилась за его плечи, но когда уселась, отпустила. Надо же, подумал он, трогаясь с места, может, всё оно и не так бесполезно, каким показалось на первый взгляд, и он может и имя узнать, и зачем люди залезают на поля. Ведь если она полезла туда, чтобы нарвать подсолнухов, то получается какая-то глупость. Зачем заходить так далеко? Почему вернулась без цветов? Зачем вообще кому-то нужны эти подсолнухи? Он представил маленькую квартирку, места в той вообще никакого нет, кухня вместо прихожей, в комнате хватило пространства только под небольшой стол и телевизионную стойку, в ванной она мылась только когда была с родителями в отпуске на горячих источниках, а всю оставшуюся жизнь теснилась в душевых кабинах, но где-то на этом столе или подоконнике стояла пустая ваза. Ждала её, ждала подсолнухи. Она сама покупает цветы? Полевые – те дешевле всего. Или ей дарят? Часто ли ей дарят цветы? Какаши попытался вспомнить, когда в последний раз сам дарил кому-то цветы. Ничего не вышло. Девица хлопнула его по спине, просунула руку из-за плеча и показала на обочину. Там стоял её фургон. Какаши остановился позади и подождал, пока она слезет. Пахнул прохладный, осенний ветер, подсолнухи пригнулись к земле, задрожала земля под колёсами крупного грузовика, едущего навстречу. Только бы о ерунде больше не думать. – Ну, спасибо тебе большое, – сказала девица и заглянула ему под шлем. – Не за что, – ответил он, собираясь уезжать. – А ты куда едешь? – спросила она. Какаши отупело моргнул. Ответил. – И я. – Она улыбнулась. – А я Сакура. Какаши только кивнул. – А ты? Пришлось ответить. – Странное имя. – Не то слово. Она улыбнулась ещё раз, теперь по-настоящему. Он понятия не имел, как именно она улыбается по-настоящему, а как – нет, но был уверен: вот эта улыбка – настоящая. – Ладно, я тогда… – А зачем… Зачем ты туда ходила? На поле? – А-а… – Она опять улыбнулась, заправила прядь волос за ухо, как-то стеснительно, с юным кокетством, отклонив голову, и сквозь эту мелкую улыбку проговорила: – Фотографии. Хотела сделать фото… Но тут… – Она опустила плечи, расстроенно выдохнула и обернулась назад. – Вот, посмотри, у дороги подсолнухи так себе, думала вглубь зайти, но и там нужного ракурса не нашла. Какаши повернулся к полю – она была права. Если делать фотографии здесь, они выйдут совсем неказистые, он и сам в этом кое-что понимал. – Так и заблудилась. Еле выбралась, – закончила она. – Значит, цветы ты не рвала? – Нет-нет, ты что. Мне их и ставить некуда, – усмехнулась она. – У меня и обычных нет. Погибают сразу. Какаши захотел кивнуть, мол, знает, понимает, сам такой же, но вспомнил про один единственный горшок, который у него умудряется из раза в раз выживать, как ты не пытайся его умертвить. – Кактусы пробовала? – Они-то у меня и засохли. Больше не рисковала. А букеты мне не дарят. Какаши вспомнил о себе, который сам никому ничего не дарит, и взглянул на девицу. Называть её девицей сразу перехотелось. Напомнить, что теперь ему стоит называть её Сакурой, Какаши не успел – девица кинулась к машине, неразборчиво воскликнув «а погоди», прыгнула животом на сиденье, что только ноги торчали, а после вернулась с белой бумажкой: Сакура Харуно, лекции и отчеты на заказ, репетиторство по биологии, почтовый ящик, номер телефона, аккаунт в социальных сетях. Визитка, ясно. Студентка, понятно. Он сунул визитку в карман к пустой сигаретной пачке, из внутреннего кармана достал бумажник, вытащил чек из пончиковой, где покупал кофе часа полтора назад, огрызком карандаша, который всегда носил с собой по неявной привычке, вывел на обратной стороне чека свой номер, уже представляя, как и когда он ей позвонит. Должен быть вечер. Долгий, томный вечер такого дня, когда ничем важным вроде не занимался, но чего-то поделал и так и не определился, устал ли ты на самом деле или нет. В такой день Какаши сядет в кресло в гостиной, покрутит в руке пульт от телевизора, покосится в сторону проигрывателя, никак не решит, что из этого лучше подойдёт для фона, дойдёт до холодильника, возьмёт банку пива, проигнорировав нормальный ужин, застрянет перед книжным шкафом на добрых десять минут, выберет по итогу какой-нибудь среднячок – дамский детективчик, убийцу в котором раскусить можно с первых двух глав, вернётся в кресло и только как усядется, поймёт, что ни пиво это к книжке не подходит, ни книжка к пиву. И тут же позвонит девице. Они миленько поболтают, он вспомнит, что с ней можно поговорить о фотографиях, расскажет, где ещё поблизости к городу есть подсолнуховые поля, на которых может что-то получиться, а потом как-то само так выйдет, что на них они соберутся ехать вместе. Только в самом конце он спросит, не хочет ли она поужинать какой-нибудь дрянью. – Что, прямо сейчас? – переспросит девица. – Да-да, стейков может, или бургеров, – предложит Какаши. – Тысячу лет не ела ничего такого. Она согласится, они встретятся в тот же вечер, будний день не заставит долго слоняться по центру города, выискивая свободное место. Она сама потянет его за рукав и спросит, не знает ли он какой забегаловки, форменной, с дешёвым пивом и низкими засаленными столами, но чтобы кормили вкусно, хорошо и много. Какаши, разумеется, знает. От скуки одинокой, невзрачной жизни он знает всё, что угодно. До этого, конечно, нужно дожить. Но ему этот вечер так явно почудился в выхлопном газе из трубы её тронувшегося с места фургона, что никаких возражений у него к себе уже не осталось. Даже то, что, пока он будет набирать скорость, чтобы к ней приблизиться, обогнать и уехать вперёд, девица вдруг откроет окно, высунет руку и выбросит что-то, что пролетит пару метров и шлёпнется ему прямо на шлем, прямо на визор, его не особо отвратило. Он оттирал её жвачку со шлема на первом попавшемся отвороте и всё старался не улыбаться. Увидел бы его кто тут, ни за что бы не узнал – стоит, лыбится, как идиот, соскребает со щитка пожёванную, въедливую жвачку. Знал бы, ни за что не остановился. Знал бы, что придётся соскребать эту дрянь со шлема, просто проехал мимо. Знал бы, к чему это по итогу приведёт, проехать мимо стало бы уже сложнее.

***

Этого вообще не должно было случиться. Всё должно было пройти также, как и всегда: один ужин на неделе, если сильно повезёт – какая-нибудь встреча на мероприятии, пять часов в поезде по пути в Коноху на соседних сиденьях, небольшой разговор, если у кого вдруг что-то случилось необычного, выходные, проведённые всегда в Конохе, и новая встреча в понедельник на вокзале. Только вот привычный ход вещей уже нарушен, и Сакура сказала об этом ему только в среду за ужином – это её последняя поездка в Суну. Он удивился, кивнул с немым пониманием, серым отпечатком сожаления в глазах, сказал, улыбнувшись: – Нужно нам было пораньше познакомиться. И заключил: – Наших встреч мне будет не хватать. – Ну а выходные? В Конохе? – Возможно. Можно что-нибудь… Ты не плаваешь? – В бассейне? – Я хожу в загородный клуб. Там и в теннис играю. Если хочешь попробовать, могу показать. Правда, погоду на выходных обещают ужасную. Хорошо, если мы вообще уедем из Суны на этой неделе. Сакура не особо поняла, что он такое говорит – поезда же не самолёты, их из-за погодных условий не отменяют. Но днём в четверг всё стало более, чем понятно. Суну окутало полотно не жёлтой даже – серой пыли. На телефон пришло предупреждение о буре и повышенной скорости ветра. Санитары в срочном порядке стали закрывать ставни на окнах, дети, пока была возможность, толпились и завороженно во все глаза рассматривали, как кружит ветер по воздуху сонм песчинок. До вокзала она твёрдо решила доехать, ей, всё-таки, нужно было возвращаться в Коноху, прощаться с коллегами, соврать, что подумает про загородный клуб, а после вернуться в привычный ритм жизни, точно ничего такого и не происходило с ней, и ни в кого она не… Нет, Сакура была уверена, никого она не любит. Просто ей отчаянно хотелось от этого сбежать. Сбежать от ещё одной неразделённой любви. На кассах выстроилась очередь, диктор говорил, что все поезда из Суны отменены. Везде, даже вслушиваться не приходилось, говорили, что на путях застряло около пяти составов из-за песчаной бури. Она кое-как нашла свободное место в зале ожидания, бросила свою сумку в ноги, упёрла подбородок в кулак и принялась думать. Думать долго не пришлось, из центра сразу написала коллега, спросила, удастся ли ей добраться. Следующим сообщением пришло, что если с отелем не получится, она может вернуться и переночевать в центре. Ещё одно сообщение Сакура прочитать не успела – экран потух, вновь зажёгся, высветил его имя. По-хорошему, если бы она твёрдо решила, что хочет это всё закончить, она должна была тогда сказать, что справится со всем сама, должна была вернуться в центр, проспать на неудобной кушетке явно не одни сутки и вернуться в Коноху только к следующей неделе. По-хорошему, пора признать, что Сакура – обманщица, и обманывает она только саму себя. Потому что она сказала: да, давай, приезжай. Когда она быстрым шагом шла от выхода вокзала к припаркованной машине, она вдруг поняла, что никогда не ездила с ним в одном автомобиле. И очень зря – он даже из салона вышел, чтобы забрать её огромную сумку и открыть дверь. Пусть и ехал на переднем сиденье вместе с водителем. – Хочешь? – спросил он, протягивая банку газировки. Плохая идея – знала Сакура, но банку взяла. – У нас два варианта. Тебе есть, где переночевать? – В хосписе, – ответила она, открывая банку. Аккуратно, осторожно. Какаши нахмурился. – Там есть свободная палата, – соврала она. Никакой палаты не было. Только кушетка в сестринской. Может, если повезёт, найдут какую-нибудь раскладушку. – Ну ладно, это первый вариант. Второй – все бури на востоке, можно доехать до автовокзала, оттуда отходят автобусы в Аме, из Аме можно добраться до Кусы, а из Кусы уже ходят поезда в Коноху. – Из Аме нет поездов? – Ты никогда не была в Аме? – Нет. Что мне там делать? – И то верно. Их правительство только недавно открыло страну для посещения, в прошлом году. До этого она была закрытой. Между Аме и Кусой ходят что-то вроде электричек. Но только утром. На ночную уже не успеем. – В любом случае доберемся до Конохи не раньше завтрашнего утра? – Не раньше завтрашнего дня. – А если на ночь здесь останемся? – Тогда высока вероятность, что не раньше следующей недели. – Тогда тебе и уезжать смысла нет, – сказала она, побарабанив пальцами по банке газировки. Ни разу не отпила. Машина всё ещё стояла на месте. – Ладно. Тогда… второй вариант? – Идёт. Машина тронулась. На самом деле, Сакуре уже просто хотелось отсюда уехать. Неважно куда. Дойти до Конохи семимильными шагами? Пускай. Лишь бы только не стоять на месте. Водитель включил тихую музыку – какой-то старенький рок. Она поняла, что никогда и не знала, какую музыку слушает Какаши. Слушает ли вообще? Откровенно, она вообще мало о нём чего узнала. Да, он не брезгует выпить какую-нибудь сомнительную экзотику. Вечно опаздывает так, что его секретарше приходится покупать сразу несколько билетов на поезда. Не терпит посторонних вблизи с собой, при этом не кажется каким-то чванливым и заносчивым. Играет в теннис в загородном клубе и от скуки слоняется по культурным мероприятиям, пусть однажды, пригласив её в музей, он сознался, что из всего, что он успел обойти в Суне, эта выставка была самой интересной. И ещё признался, что нигде не ест больше трёх раз. Исключение – какая-то забегаловка в Конохе. Но в остальном же… Она до сих пор не знала, где он живёт, никак не могла запомнить название отеля, где он останавливается, уже раз десять переспрашивала, долго ли ему ещё нужно сюда ездить. Она даже не выяснила, почему из всего обширного списка литературы, он сознательно выбирает эти пошлые недоразумения. И, в целом, знать уже не должна, напомнила она себе, когда они доехали до автовокзала. Она же всё решила. Всё ли, спросила она у себя, когда Какаши открыл ей дверь, забрал две сумки у водителя и попрощался с ним. Точно ли, с сомнением дрожал голос в голове, когда он остановился возле вендингового автомата и спросил, не голодна ли она. Да-да, уговаривала она себя, смотря на его спину, пока он стоял в очереди у кассы. И вовсе неважно, чем закончится сегодняшняя ночь.

***

Иногда она к нему приходила, открывала сёдзи, вставала на пороге, медленно садилась в том же самом месте, подгибая босые ноги под полы юкаты, смотрела, как он лежит, не двигаясь. Где был Какаши в эти моменты, трудно сказать. Он видел её через полосу потустороннего света. Ответить, реальностью был её визит или вымыслом, он бы совсем не решился. Теперь, когда её любовь изменилась, окрепла, обросла бронёй, ему все её ночные визиты кажутся плодом воображения. Ведь так приходить она начала ещё при Господине Учиха. Какаши эту первую ночь до сих пор помнит отчётливо. Лампы в её комнате уже не горели, сёзди по-ночному серели в лунных засветах. Реальность ненадолго замерла, провалилась в пустоту – ни одного шороха, ни единого звука. Какаши подумал, что ему это всё показалось – что вот так вдруг и внезапно все ощущения исчезли, и появились вновь, когда тихо, медленно, едва-едва, зашуршали створки, и стена поехала, оголяя чернь другой комнаты, из которой выплыл светлый силуэт. Какаши хотел было что-то сказать, но не смог – слова застряли в пересохшем горле, дрогнули, исчезли – она бесшумно шла в его сторону. Она позвала его по имени, не забыла о приставке, присела на колени и дотронулась до его руки. Пальцы у неё были холодные, касание – совсем невесомое. Сама она тоже дрожала от холода, отогнула угол одеяла и наклонилась ближе, чтобы поцеловать его в щёку над маской. Какаши решительно хотел ей что-то ответить и вновь не смог. Сейчас никакого смысла вспоминать об этом не было. Он её любил, она его – тоже. Он знал обо всех её перемещениях: зачем, куда и во сколько она пошла. Он видел её жизнь чуть ли не с самого первого дня и знал о ней абсолютно всё. И то, что по ночам она безропотно ходила и к своему мужу – тоже. Он знал, что она с ним спит. С удовольствием или без, чисто технически, было не его делом. И злости на неё от этого никакой не было. Она об этом ни разу не говорила, наутро выглядела, как всегда – розовощёкая, светлоглазая – как и подобает дамам их Дома. Но в те редкие ночи, когда поместье засыпало, переставало дышать, замирало в этом беззвучном мгновении, к Какаши она жалась теснее и отчаяннее. Теперь она, конечно, толком не ждала. Не выжидала, застыв, прислушиваясь к звукам по дому, не обходила комнату по периметру, не прикладывала ухо к стенам, пытаясь выследить, все ли уснули. Она просто возникала в проходе тем же самым бледным силуэтом, присаживалась рядом, не ожидая, когда он даст тихое согласие, а просто залезала под одеяло, обнимала ледяными ладонями и долго, уткнувшись во впадину его оголённых ключиц, дышала его воздухом. В такие ночи миры, которые видел Какаши, были самыми обнадеживающими.

Часть 4

– Уверена? – спросил он, нажимая на кнопку лифта. – Ага. Проще простого. Просто скажу и всё. Ну да, усмехнулся Какаши. Просто говорит она уже целый год. – И ты тоже скажешь, – надавила она, когда он вперёд зашёл в кабину лифта и ткнул кнопку двадцать четвёртого этажа. На кой-то чёрт их вызывали в управление. Что-то по старому делу. Отчитываться в управлении Какаши никогда не любил. Не то чтобы начальники были полными мудаками, но, по всем заветам, не все его методы одобрялись. Ну, знаете, из тех методов, где он полдня плюёт в потолок, перекладывает бумажки в имитации бурной деятельности, а потом выдумывает оправдания и ищет, на кого бы переложить ответственность. Он бы и работу давно поменял, вот только больше ничего толком и не умел. – А сначала нужно сказать в управлении или нашим? – спросила она. Голос у неё тревожно дрожал, как-то переходя на писк. Скоро она его совсем от волнения потеряет, знает, что, как бы то ни было, Наоми узнает первая, сама догадается или подслушает – неважно, пусть Сакура и представляла, как она сейчас по счастливой случайности зайдёт к ним в лифт и сразу всё поймёт. – Вообще, в отдел кадров. Как Наоми сразу не поняла, для них вообще осталось загадкой. Они, конечно, тайну свою оберегали, убрали из общения привычные злые тычки – это да, но сохраняли приличную дистанцию и никаким образом не показывали, что встречаются уже год, а с сентября и живут вместе. Сакура называла это профессиональной субординацией, Какаши называл это какими-то глупостями. Так дойдёт и до того, что если вдруг она забеременеет, и, когда родится ребёнок, Сакура только хлопнет глазами и ответит, что понятия не имеет, откуда тот взялся, в бассейне, наверное, что-то подцепила. И неважно, что Какаши, один раз не сдержавшись, проболтался Обито, что хочет дочь и даже имя уже придумал. Он и ей это имя презентовал, она сначала подумала, что это какая-то шутка: имя старое, куцое, так сейчас никто детей не называет и называть не будет в ближайшие сто лет, а потом, через сто лет, человечество окончательно сойдёт с ума и, может быть, да, опустится и до такого – до таких вот имён. Какаши смеялся. Сакура тоже смеялась. Но потом стало вовсе не смешно. – О, это вы. Наоми выглянула из-за открывшейся двери лифта, быстро юркнула внутрь. – Три штуки уже пропустила. – Нас ждала? – поинтересовался Какаши. – Конечно. Мне после управления вообще ни с кем разговаривать не захочется. Так что… Ну, как отпуск? – спросила она у Сакуры. – Нормально. Она живо натянула рукав джемпера на пальцы, спрятав кольцо, сцепила их за спиной и толкнулась к стенке. Какаши следил за этими жестами с едва сдерживаемой усмешкой. Она ведь скоро в обморок грохнется. – Нормально? Что это за нормально? Где была, куда ездила, чем занималась? – Ну, пустяки, – промямлила Сакура, – потом расскажу. – Потом я не знать не захочу. Ей же и лучше, подумал Какаши. – Ну а ты? – Где-то был, куда-то ездил, чем-то занимался, – вяло ответил он. – И всё? – И всё. Наоми горько вздохнула, отвернулась от них, уставилась в табло сменяющихся этажей. На двадцатом Сакура решилась, открыла рот, выпустила воздух сквозь зубы, набрала нового побольше в грудь и, зажмурив глаза, выпалила: – Но если кратко, то мне предложение вот сделали. Наоми повернулась. Какаши не мог перестать улыбаться. Вот сейчас точно всё поймёт. Наоми не поняла: – Какое? Руки и сердца? – Руки и… сердца, – с сомнением повторила она. – Вот, смотри. – Она вытянула руку, показала аккуратное кольцо на пальце, камешек блеснул под лампой, Наоми открыла рот, замерла с изумлённой улыбкой на лице. Из лифта Какаши вышел первый, стараясь не оборачиваться на неразборчивый вопль. На совещании начальство так и не разобралось, что стряслось с этими тремя, и чему они так тупо улыбались весь час – дела-то шли хуже некуда. Особенно на этого вот посмотрите – столько времени гоняться за маньяком, упустить его по несчастливой случайности, и так улыбаться – а чему, вовсе не ясно.

***

Тяжёлая кабина ползла вверх слишком медленно. Они не добрались и до десятого этажа, а она уже знала, чем всё закончится, когда они окажутся наверху. По правде, знала она это уже тогда, когда уснула на его плече в автобусе. Знала, когда, пытаясь как-то смахнуть впитавшуюся дождевую влагу в одежду, он спросил, снимет ли она себе отдельный номер. Сакура помнила про командировочные, которые хватило только на обратный билет из Суны в Коноху, который вернуть так и не успела, потому что Какаши приехал слишком быстро. Помнила про своё твёрдое решение. А ещё помнила, что ко всему относится слишком серьёзно, и ответила: – А нужно? Он пожал плечами, тоже улыбнулся, но посмотрел на неё чересчур внимательно. Тогда, пожалуй, понял и он. Даже если позже Сакура сказала, что ей тоже нужен стандартный номер до утра. С завтраком, да. В лифте разговор не вязался. Ехать высоко и долго. Можно всякое обсудить: что она не думала никогда, что окажется в Аме, что даже не подозревала, как та выглядит, что и подумать не могла, что закрытый город в закрытой стране будет таким большим – вытянутым вверх сборищем здоровых высоток. Всё-таки, у них в Конохе совсем не так. Можно даже спросить, был ли он тут и чем занимался. Но Какаши молчал, тянул безмолвие, в котором и она утонула, пусто смотрела на растущий над землёй город, жевала губу и усмиряла тихую дрожь по телу. Не поможет уже – от обрывистых фраз, недосказанных вопросов ей уже никуда не деться, не спрятаться. Ведь он приходит к ней, тихо стучит в дверь, спрашивает, хочет ли она перекусить, они быстро перекидываются, что отель нормальный, номера хорошие, наполнение номеров приличное – даже чай можно попить. Говорить… Как же чертовски тяжело говорить. Когда что-то спрашивает, но вопрос как-то не до конца договаривает, она отвечает, понимая, что хотела бы сказать что-нибудь ещё, что не сказала всё, что нужно. А нужно ли вообще и кому из них? Он ведь, в конце концов, когда с их салатами, которые они заказали оттого, что есть вовсе не хотели, желая спокойной ночи на развилке коридора, не сдержавшись, молча её обнимает, тихо шепчет ей в макушку: – Правда будет не хватать. Она замерла в медленных тёплых объятиях – не послышалось – уткнулась лбом в его шею, не отвечая: мне тоже. Она бы должна была молча кивнуть, пролепетать ещё что-нибудь, грустно посмотреть ему в глаза, ободряюще улыбнуться, пожелать наконец этой проклятой спокойной ночи и закрыть за собой дверь, чтобы тут же удариться в неё затылком, самой себе прошипеть «какая же ты дура, Харуно» и сорваться с места, явиться с дрожащими зрачками к нему на порог и уже там – будь что будет. Даже если она уже решила. Ход для сопливой мелодрамы, подумала Сакура, когда хмуро отстранилась от него, не будет она так делать – и влетела в его рот.

***

Её руки так и не нагревались – холодные пальцы, морозные ладони – сколько бы времени она не провела под его одеялом, прежде чем выплести ленту из волос и не протянуть ему. Глупая, старая привычка. Они так долго тут живут, на отшибе мира в полной изоляции, что не особо уверены, жив ли до сих пор Император и его приказы. Но преданность слову отчего-то до сих пор жила, и Какаши завязывал ей глаза, прежде чем снять маску и прикоснуться к ней голыми губами. Она не всегда этого хотела, иногда ей хотелось, чтобы он на неё смотрел. Во все чернеющие глаза смотрел, видел её лицо целиком, пока она надсадно дышит, сдерживая всю себя. Или так, по-другому, с завязанными глазами; ей нравилось – ему ли не знать, как в таком случае могут обостриться все остальные чувства. Самому только одного и хватало, хватало её горячего тела, никогда не снимаемой до конца одежды, шороха постели, голой кожи, тесного, сжатого прикосновения. Его в нём выкручивало, ломало, растирало в мировую пыль и проталкивало в пласты несуществующих миров. В них он чувствовал всё реальнее, отчётливее. Он открывал глаза и видел Сакуру, его Сакуру, но и какую-то другую – чужую. У неё могла быть другая причёска, обрезанные волосы, другой, смутный порой блеск в глазах. Там он видел её, и она его видела. Там она себя не сдерживала, звала его по имени, выстанывала какую-то ерунду через зубы, касалась не так, будто это их последний раз. Была счастлива. Несчастлива – тоже. Он жил этими ощущениями, сразу всеми, сразу в одном мгновении. Он жадно моргал, впитывал её запах, глотал его, нырял вновь, открывал глаза, оказывался в другой реальности и с новым толчком их тел оглушался тихими вздохами, спящим домом и проваливался вновь. По-честному, после таких ночей, отличать реальность от вымысла становилось труднее. По-честному, когда-нибудь ему хотелось, чтобы Сакура-сама погрузилась в иную реальность вместе с ним.

Часть 5

Понять, что всё – лишь очередной ночной кошмар, удавалось с трудом. Он всегда находил забавным, насколько хрупка человеческая жизнь. Мешок мяса и костей, только чудом умеющий функционировать лет восемьдесят. Слишком ненадёжный организм. Ничто, песчинка в пыли Вселенной. И особенно, как может быть хрупка жизнь человека, который считает тебя близким. Какаши себя не винил, он, в конце концов, вовсе не любил этого ребёнка. И она, если подумать, сама во всём виновата. Она уделяла ребёнку слишком много внимания. Когда она могла бросить все свои дела, все заботы, даже его, и мчалась к ребёнку, у Какаши начала закрадываться мысль, что его она уже не любит, уже успела разлюбить. Оно не сразу появилось, а Сакура всегда себя так вела. Могла отказаться от секса, потому что ей было не по себе, закатывала скандал, если он по долгу службы пропускал плановое УЗИ, не понимала, что не хочет он прикладывать руку к её животу и чувствовать, что кто-то там, под её кожей, растёт, пинается, скоро получит имя, его или её глаза, их дом, их жизни, которые они должны будут отдать ему без всякого сопротивления, самое главное – то, что там, в ней, надувало её живот, заберёт у Какаши самое важное, самое нужное, самое необходимое – оно заберёт у него Сакуру. Он не ошибся, не мог ошибиться, он всё это уже видел, всё слышал, иногда даже сталкивался сам через других – бессонные ночи, утомлённые глаза, какое-либо отсутствие личной жизни, непрошенные советы. С чем Какаши ещё не сталкивался, так это с тем, что если вдруг Сакура в чём-то откажет, скажет – не сегодня, не сейчас, я устала, лучше в другом помоги – его это вдруг расстроит. Она о нём забыла. А у него её забыть не получилось. Что-то беспомощное, тупое, почти скулящее, умоляло его одуматься, но он просыпался после очередного кошмара, шёл в комнату Сакуры, которую они переделали под детскую, вставал над кроваткой, долго смотрел на ребёнка – маленького, спящего, со всех сторон беззащитного – голова меньше его ладони – и думал, что если обычно ему нужна хотя бы одна рука, чтобы убить человека, здесь будет достаточно одного пальца. Он рассматривал свои руки, выпуклые костяшки, морщинки вокруг них, бледные ногти, плотную шишку на безымянном пальце правой руки от постоянной писанины; ему бы вспомнить все сердца, которые он этими руками выбил, но достаточно было лишь одного, чтобы опустить взгляд. По признакам, которые чаще бросаются в глаза, ребёнок был его полной копией: белые волосы, тот же разрез глаз, радужка, конечно, светлее, чем нужно, совсем непонятного цвета – серого с зелёным. В остальных чертах он не разбирался, но все вокруг говорили, что нужно подождать ещё пару месяцев. Он должен его любить, повторял Какаши себе каждый раз, падал лбом в скрещенные на бордюре кроватки локти, стоял, не разгибаясь, пару минут, и всё спрашивал: что же ты творишь. – Что ты делаешь? – Она появлялась в проходе, замерев. Какаши поднимался, оторопело поворачивался, тупо моргал. – Не могу уснуть, – говорил он тихо. Не шёпотом – просто тихо. Сломано. Она недоверчиво перебирала пальцами по косяку двери, облизывала пересохшие губы. Глаза красные, раздражённые, лицо смятённое – она всё знала. Может, потому что эти сны видела тоже. Те, после которых Какаши просыпался каждую ночь и шёл в детскую. Какаши никогда не знал. Но Сакура вставала следом, застревала в дверях, тихо задавала какой-нибудь вопрос, боясь спугнуть, и медленно подходила, пытаясь улыбнуться, смотрела на ребёнка. Он рассматривал её под холодным светом ночника, проходился взглядом по усталому профилю, по мерно поднимающейся груди и представлял, что если она сейчас повернётся к нему, всё сразу поймёт. Он должен его любить. – Как крепко она спит. – Она. Точно. Это девочка. У Какаши всё никак не укладывалось в голове. Он не знал, как теперь Сакура, но по ночам он не мог спать из-за птиц. Стоило только открыть глаза, вспороть взглядом чёрный потолок, моргнуть – все события сна улетучивались. Появлялось не желание даже – жажда подняться с кровати, дойти до детской и проверить, как там дочь, так же ли она зависит от него, или в ней уже появилась хоть какая-то капля самостоятельности, выяснить, не прервался ли её сон, узнать, всё ли ещё ему достаточно одного пальца. Когда Сакура не просыпалась и не шла за ним, Какаши доходил до кухни, садился на стул и тупо пялился на подставку для ножей, тенью отливающей на светлом гарнитуре. Ему хотелось отрезать себе руки. Он до одури любил Сакуру и ничего не мог с собой поделать. Он не хотел этого ребёнка, он его не планировал, не думал, даже не зачал – она сама. Он не вспомнит, в какой день он родился, и порой, когда кто-то называл его имя, мог долго соображать, о ком вообще идёт речь. Какаши даже забывал, какого он пола. И всё никак не мог забыть, как ему хочется обратно получить Сакуру. Которую оно у него отобрало. Он возвращался вместе с Сакурой, возвращался к спящей Сакуре и всё никак не мог уснуть из-за птиц. Но и вспомнить, что видел во сне – тоже. Только редко, совсем иногда, чувствовал, как под кожей пальцев чесалось электричеством, по фалангам отбивало током, под ногтями скребло искрами. Он просыпается в этом забытьи, мокрый от пота, с чужеродной ненавистью в руках, по-рыбьи хлопает глазами, обводя потолок, валится куда-то в матрас, застревает в простынях. Ребёнок – маленькая вспышка. Один, два пальца – и всё закончится. Она опять будет с ним, будет рядом, он будет гладить её волосы. Она будет… – Не надо, – она тихо шепчет, тянет к нему руку, дёргает за плечо. – Не нужно, Какаши-сан. Какаши моргает. Моргает долго, совсем её не узнаёт. Волосы такие же, глаза – те же, откуда-то взявшийся ромбик на лбу, следы старой усталости. Он глохнет от тишины, теряется, обводит взглядом потолок, вспоминает, что умеет дышать. – Сакура-сама? – Это я, Какаши-сан, – треснуто повторяет она. Ей удаётся уложить его обратно. Какаши опускается, никак не понимая, где он оказался – знакомая комната, знакомый потолок, знакомый человек. Ощущения по телу он уже где-то чувствовал. Как же он тогда?.. И Сакура-сама? – Сакура-сама, – он обращается к своей Госпоже, закрывает рот ладонью, понимая, что чуть только что не натворил, у неё в глазах серебристо блестят слёзы. – Ничего, – говорит она. – Всё хорошо. Ему нужно ещё несколько секунд, пару минут, две или три жизни, чтобы прийти в себя. Он вслушивается в звуки, проводит ладонью по простыням, ощущения мягкие, постель высокая, не такая, как в их доме. Это вовсе не их дом. Они – вовсе не они. – Но что… Что мы наделали? – Всё в порядке, Какаши-сан. Они не говорят, умолкают. За стенами шуршит бурный весенний ветер. Какаши отчего-то ощущает все запахи в разы отчётливее и яснее – за стенами пахнет грозой. И тело… Такое знакомое, ничем не отличающееся от его, но никогда ему не принадлежащее. – Цунаде-сама предупреждала, – тихо говорит Сакура, молчит, думает, вращает сухими глазами. – У каждой магии свои последствия. Она говорила… Когда-то, не помню… Она говорила, что клан Учиха обладал злой магией, поэтому и судьба у них злая, плохая. Какаши едва вслушивается. Ему бы очень хотелось полностью обратиться к Сакуре-сама, но ощущение по телу никак не позволяло. Такое другое, необычное. Он понимает, что наделал, что натворил. Что то, чего он желал, с ним и случилось. – И про эту магию я тоже спрашивала. – Это не злая магия, – неубедительно роняет Какаши. – Люди лишаются рассудка, Какаши-сан, – резко отрезает она. – Эти люди. Другие, из нашего мира, тоже. Вы же знали, что порой случается? То, что я хочу отказаться, – для вас не новость. Наши вселенные трещат по швам, ничего складного не получается. – Вы не правы. – Что вы сказали? – Вы не правы. Я видел все. Я люблю вас в каждой. И вы – тоже. Даже в этой мы любим друг друга. – Прекратите. Это неправильная любовь. – Наша тоже была неправильной. – Я с вами не согласна, – говорит она, переворачиваясь на спину. У Какаши нет ничего, что можно сказать в оправдание. Она права, он и сам это знает. Тупая жажда его здесь вытолкнула, и её за ним утянула. – Вы давно знали? – спрашивает он. – Только подозревала, что просто так вам отказаться будет тяжело. – Вы ничего не говорили. – Вы как мальчишка… – улыбается она, тянется к нему, укладывает ладонь на его грудь, толкается лбом в горячее плечо. – И здесь руки холодные, – говорит Какаши, оглаживая маленькие пальцы. – А у вас – тело горячее. Она лежит, не двигаясь. Какаши перебирает её пальцы в своей руке, разглядывает в темноте короткие ногти, гладит пластину, фаланги – в одно, два движения. – Если мы уснём, попадём обратно? – спрашивает она, закрыв веки. – Не знаю. У него всё было наоборот – он закрывал глаза и попадал сюда, а как обратно выбираться – никогда не интересовался. Исчезал сон, исчезал и мир. И никогда в нём не было настоящей Сакуры-сама. Да и Какаши никогда настоящего не было. Она вдруг открывает глаза, смотрит долго, сжимает губы и неуверенно поднимается с постели. – Я этот мир знаю. Мы здесь уже были, – говорит она. – Пару раз точно. – Что у них случилось? Какаши не знает, как бы честно ответить. – Ребёнок родился? – спрашивает она, к нему повернувшись. Какаши тихо кивает головой. Сакура ломано улыбается – несчастливой улыбкой. О чём-то сожалеющей. – Хочу посмотреть. Какаши поднимается следом, поддаваясь инстинктам не своего тела, идёт к выходу. Сакура тоже знает, ощущает, где находится детская, входит в открытую дверь под свет ночника. Какаши застревает в проходе, никак не может к ней подойти. Там, в кроватке, спит их ребёнок. Он Сакуре нравится, её улыбка, всё такая же грустная, никак не сходит с губ, в бровях появляется излом, в глазах что-то дрожит. Она теперь знает, как выглядит ребёнок, которого она ему никогда не родит. Какаши знать не то чтобы хочет, но всё же смотрит на него. На неё – что-то ему подсказывает. Самый обычный ребёнок, так же и Сарада когда-то спала. Он бы сказал, что ничего не чувствует, но он обманывает. Как минимум, чувствует обращённый к нему взгляд. Внимательный, чем-то завороженный, почему-то дрожащий. – Что-то не так? – спрашивает он. Она не сразу отвечает, ещё немного смотрит, полностью обводит взглядом, выдыхает: – У вас здесь лицо видно. Она касается его пальцами, наконец потеплевшими, обводит щёку, дотрагивается до подбородка, оглаживает скулу, несчастливая улыбка не исчезает с губ. – Я вам другой жизни дать не могу, – говорит она. Он знает, как бы замечательно было остаться здесь навсегда, никогда не возвращаться назад, пусть там, позади, теперь всё не так ужасно. Ему этого никогда достаточно не будет. Он вырос ужасным человеком, жадным человеком. И она его зачем-то выбрала, полюбила. Такого, какой есть – без имени, без дома, без умения остановиться. Он слишком долго ничем не обладал, чтобы не желать обладать ей везде – где угодно, как угодно. Даже там, где она ему никогда не была нужна. И если бы он мог, он бы не только здесь остался, он везде пустил корни, до куда те могли дотянуться. И ни стечение обстоятельств, ни чей-то указ, позволяющий её любить так, что все об этом знали, ни распоряжение судьбы не могли бы его удовлетворить. Даже этого её касания к обнажённому лицу, её открытого, прямого взгляда, ни чуть не испуганного – было не достаточно. Какаши до одури любил Сакуру. Моргнул, очнулся отчего-то в детской. – Что ты делаешь? – спросил он, отнимая её руку от своей щеки. – Ты меня иногда так пугаешь, – призналась она тихо. Какаши посмотрел в сторону, свет звёзд от резного ночника расплывался холодными очертаниями по стенам, потолку. Ну да, он знает, там спит ребёнок. Он отошёл, взглянул на дочку. Она не просыпалась, перевернулась на живот под чужим взглядом, спрятала головку под буклевой игрушкой. – Пойдём спать, – сказал он, отворачиваясь от ребёнка.

***

– Жутковато, – сказала она, закрывая книгу. – Второй части нет? Какаши отвлечённо мотнул головой, его колено почему-то дрожало, это её часто отвлекало, хотя отвлечься она хотела вовсе от другого. – Нет. Но мне и эта не понравилась. Это её повеселило, она даже улыбнулась, хотя улыбаться сегодня совсем не планировала. – Почему? – спросила она, никак не сумев унять глупую улыбку. – Видела же, что я читаю. Похоже на лёгкую романтику? – Ну, по началу. – Начало я в магазине и прочитал. А наткнулся на ужастик. – Зачем тебе лёгкая романтика? – наконец спросила она, всегда было интересно. Какаши не нашёлся, что ответить – пожал плечами – ответов было много. – Какие сериалы ты смотришь? – спросил он. – Подростковые, – ответила она без задней мысли, – про школьников, про любовь, про сюжетный идиотизм, ну и всякое такое. – Я точно такой же. Он повернулся к ней, посмотрел, глаза влажно блеснули. Грустно блеснули, как блестели весь день до. Приплыли, омрачённо подумала она, отворачиваясь к окну, залитому дождём. Хотела отвлечься, спасибо. Хватило её на пару часов. Проснувшись с ним в одной постели, Сакура ещё держалась. Обыденно умылась, вытащила его шампунь из сумки перед душем, он что-то ей говорил, она обычно отвечала. Никаких прикосновений, неаккуратных взглядов – ничего лишнего. Она себя убеждала, что так оно и должно быть. Сейчас они доедут до Конохи и там разойдутся. Навсегда или нет – это её волновать не должно. Она же взрослая, с кем такого не бывает – полуслужебные романы, секс на одну ночь, разделённая дорога на двоих. Только вот с ней такого не было. Никогда не было. Она вообще этого всеми силами пыталась избежать. С самого начала знала, какой её вариант – любовь с первого взгляда, молниеносная, быстрая, крепкая – и тогда она будет в порядке. А не вот это вот – непонятно что. Когда они собрали вещи, вышли из отеля и уселись в подъехавшее такси, стало совсем паршиво. Какаши молчал, выглядел спокойно – спокойно-ненормально – будто сейчас расстанутся и обо всём забудут. Сакура не знала, что и думать. Может, всё в порядке, может, зря она себе всякого напридумывала: ну, подумаешь, закончились её командировки, его – ещё нет, но живут-то они в одном городе, что мешает встречаться по выходным, вести переписки, созваниваться по вечерам, пропадать в телефонной болтовне на несколько часов? У Сакуры ответа не было, здравая часть рассудка говорила – ничего, другая часть, та, которой Сакура не доверяла, но заткнуть никак не могла, шептала – ты для него – закономерный исход, забывающийся через пару дней, а он для тебя – ошибка, тебе такой не нужен. Сакура была готова взвыть. И скорее от того, что электричка уже подъехала, пассажиры загрузились, двери закрылись и диктор сообщил, какой будет следующая остановка. Она распутала свои наушники, засмотрелась на Какаши, руки совсем опускались, он невзначай спросил, хочет ли она закончить читать его книгу, которую начала вчера в автобусе. Сакура, уже толком не помня, что там было в этой книге, согласилась. Всяко лучше, чем пялиться на него без остановки – за окнами лил такой дождь, что только размытые силуэты зданий и смутные пейзажи и можно было отличить. У них ещё был один разговор. Когда он, взяв у неё один наушник, попросил показать ему её плейлист. Сакура разблокировала телефон, отдала ему и постаралась держать лицо, когда он включил старенький cоул. Она дёрнулась, вновь забыла обо всём, осмотрела его пальцы, листающие список песен, ничего не выражающее лицо, добрые, всегда грустные глаза. Она сама начала этот разговор; они говорили о её любимых песнях, о музыке, он отвечал односложно – никогда толком не интересовался. Не ушами любишь? – спросила она, хохотнув. Зря-зря спросила. Ей с этой грустной темнотой в его глазах никогда не справиться, от неё сразу всё внутри замирает. Чем-то определённо другим, – ответил Какаши. Она сказала, что музыка ей нужна, чтобы уйти от реальности: знаешь, в душе поорать, скинуть груз ответственности, обновиться, что ли. Тот же эффект, когда спортом занимаешься. Или сексом, – дополнил Какаши. Или когда на аттракционах катаешься, – перебила она его, не желая вспоминать прошедшую ночь. Он почему-то дотронулся до её пальца, огладил мизинец, слабо сжал в ладони и замолчал. – Так или иначе, – сказала она, передавая ему прочитанную книгу, – существует ли судьба, я так и не поняла. И плохо это или хорошо, если я в неё верю, тоже не поняла. Хотя, знаешь… Какаши повернулся к ней, внимательно посмотрел – она не стала спрашивать, верит ли он. – Весь мой профессиональный опыт говорит, что судьбы не существует. – Не знаю, какая такая судьба привела меня к строительству теплиц, – посмеялся Какаши. Хотя она и себе признаться не могла, что говорила в ней только та её часть – здравая и рассудительная, а та, что не говорила, а только шептала, изо всех сил хотела, чтобы знакомство их было судьбоносным, которое сейчас вот всё и решит, на всю её оставшуюся жизнь всё решит. Он ведь, в конце концов, мог бы быть, кем угодно. Он мог не строить теплицы в другой стране, не ездить в командировки, переложив их на кого-то другого, мог выбрать другую профессию и никогда её не встретить – целенаправленно встретить, несколько раз подряд встретить, чтобы она его совсем из головы выбросить не могла. Он мог никогда не родиться, никогда не существовать, переехать в другую страну в детстве или жить в какой-нибудь другой вселенной. Он мог быть, кем угодно – обычным попутчиком на один раз, лицом, мелькнувшим в окне вагона другой электрички, которое никогда не успеваешь рассмотреть. Но он выбрал быть Какаши, покупал себе два последних места в поездах по понедельникам и четвергам, и это он выбрал позвонить ей тем вечером на фестивале. И почему-то выбрал позвонить ей вчера, чтобы вместе добраться до дома, обойти песчаную бурю и провести свои неполные выходные в Конохе. На какой-то момент Сакуру, которая уложила голову ему на плечо и ненадолго заснула, пока поезд подъезжал к вокзалу Кусы, Сакуру, которая сразу согласилась выпить кофе в буфете вокзала и молола какую-то хмурую ерунду, пока они ждали следующий поезд, Сакуру, которая замолкала сразу же, как только поезд въезжал на мосты через длинные, долгие реки, это убедило. Но Сакуру, которая закончила свой рассказ Ино, это убедить не могло – телефон молчал. А он перед прощанием ничего ей не сказал.

Часть 6

Последними она включила «Сьюпримс». Он эту магнитолу после всего выкинет. Так паршиво быть не могло, но стало. И кассеты все выкинет, и в машину эту больше не сядет. Прошлую не мог продать несколько лет, а эту оставит прямо на парковке, дождётся, пока какой-нибудь эвакуатор её не заберёт и на звонки инспекции отвечать не будет. Достаточно уже. Одной поездки хватило. На всю жизнь хватило. Хотя она пыталась. Окончательной точки ещё не стояло, и у него сердце разорвётся, когда они наконец её поставят. За этим поворотом или следующим – Какаши за навигатором не следил, дорогу и так помнил. Та ему миражом виделась последний час их пути. Сейчас он не вспомнит, что он чувствовал, что делал, когда она тогда его бросила. Не в первый раз бросила, а несколько месяцев назад. Уже настолько были бесполезными их встречи, его поездки в Нагано, её визиты в Токио, совместные, сухие часы, проведённые вместе, что оно само как-то и закончилось. Просто закончилось, без лишней драмы. Но стоило ему ещё один раз – точно последний раз – её увидеть, и всё опять началось. Он всё вспомнил. Первую встречу плохо помнил, ему тогда уже показалось, что он знал её всю жизнь, мог предугадать каждый её ответ на свой вопрос – не от великой эмпатии мог предсказать – а почему-то сам знал, что жизнь её связана с медициной, что отдыхает она в окружении всякой ерунды, бессмысленной музыки, невнятных телепередач, знал, что работа у неё жутко ответственная и сложная, на первый взгляд совсем не подходящая для такой нерасторопной, неряшливой Сакуры. А она оказывалась очень даже собранной и серьёзной, когда то требовалось. И всё-таки была по-своему дёрганной, неказистой, неаккуратной. Очаровательной в своей неаккуратности. И совсем не определившейся в своих чувствах – ей нравился только один мальчик с самого детства, она держала своё слово – перед собой или перед ним – не важно, этому слову, этому выбору Сакура была предана, и когда слово рассыпалось на глазах, перекручивалось, не давая себя держать, её ломало. Она была несчастна. И это Какаши прекрасно знал. Знал, даже когда она не успела этого сказать. Ему хватило одного взгляда, одного предчувствия, чтобы это понять. Рассказывать ей было не обязательно. Ему она тоже давала слово. Никогда не говорила, что любит. Он и сам не решил, любил ли он её. Но слово у них было – отчаянное, будто бы последнее, невесомое обещание – себе, друг другу. «Это в последний раз» – так звучало это слово. «Хачироку» въехала на парковку, встала в первом ряду. Никуда он эту машину, разумеется, не денет. Проветривать долго будет от её парфюма – это да. Или не будет вовсе, оставит ненадолго, на несколько дней, пока сам не исчезнет. «Сьюпримс» не успели дотянуть до трека, правды которого Какаши так боялся, которую Сакура бы и не поняла. Никогда не понимала. Или боялась понять. Пусть в ней она вовсе не виновата. Осеннее солнце скользнуло в салон, поцеловало её в висок. Какаши попробовал найти машину её мужа первые секунды, как заглушил двигатель, но тут же передумал – не это его сейчас должно волновать. Она хлопнула себя по коленям, отстегнула ремень безопасности, потянулась за своей сумкой к заднему сиденью, опрокинула пустую банку колы, изогнулась, пытаясь её достать. – Оставь, я выброшу. Она замерла, посмотрела, будто не о банке вовсе шла речь. – Мне не сложно, – сказала она. – Мне тоже. Она кивнула, уставилась молча в бардачок. До развода ей оставалось ещё девятнадцать минут. – Куда потом? – спросил он, от внутренней неловкости надавив на руль большим пальцем. – До Ино поеду. У неё переночую. Она не торопилась. Ощущение, что это последние минуты перед смертью, начинало его постепенно покидать. Никакая это не смерть. Бывало уже, проходили. Он так же поедет отсюда один, заедет в маркет, купит еды, застрянет между мыслями и реальностью, возвращаясь в машину, вспомнит о трёх банках пива, которые взял, и тронется с места. Он так же приготовит ужин, из-за закончившегося пива не досмотрит серию сериала, который всегда показывают в семь вечера, возьмётся за книгу и, не сообразив ни строчки, проспит до шести утра, выгуляет собаку и пойдёт на работу. – А ты… Ты что? – спросила она. – Ничего, – ответил Какаши. – Буду дома. – Звонить не стоит? Где-то мир той реальности, где он едет за продуктами, готовит ужин, выгуливает собаку и работает, трещит на её вопросе. Разъезжается по швам, стоит добавить в него один-единственный элемент, вот этот вот – с дурацким цветом волос, бездонно-красивыми глазами и всегда неловкой улыбкой. Она может оказаться в нём где угодно. Он может дождаться, пока их с Саске брак официально будет расторгнут, взять её с собой по пути в маркет, забыть высадить там, где удобнее ей добираться до подруги, приготовить ей ужин, как в старые-добрые, не выпроводить вовремя, наутро посмотреть на своего мопса, буркнув «не сегодня, приятель», он может даже позвонить на работу и сказать, что прийти не сможет. Какаши расставляет вещи в нужном, правильном порядке, склеивает швы, возвращает всё на место и отвечает: – Не стоит. Она кивает, поджимает губы, на которые он старается не смотреть, сжимает ручки кожаной сумки до скрипа и выходит из машины.

***

Звонок, всё-таки, был. Не тот, конечно, что она ожидала. Проснулась она уже под вечер, за окном темнела ночь, квартира разрывалась от трели звонка. Она было подумала на телефон, но экран того также мерно серел во мраке, и ничем не показывал, что её кто-то набрал. Дверной звонок, поняла Сакура, и поспешила открывать, толком не понимая, кто может к ней прийти, заранее не предупредив. Она всеми силами отрекалась от ходов любовных мелодрам и осознанно отказалась вчерашней ночью уходить к себе в номер, поцеловав его прямо в коридоре, но на пороге ожидаемо стоял он. – Ты не отвечала, – пояснил он. – С трёх часов. – А сейчас сколько? – Восемь. – Я уснула. – Даже завидую, – сказал он, улыбнувшись. – Давно так не делала, – попробовала она оправдаться, – лет с девятнадцати. Он кивнул, пошире улыбнулся – понимал, ему тоже с возрастом стал недоступен дневной сон, никак не получалось уснуть. – Я обычно так не делаю, – начал он, – это странно, наверное… Вот так заявляться, не предупредив, но я подумал, что ты… – Давай прогуляемся, – перебила она. – Хочу прогуляться. – Вот так? – спросил он, оглядев её с ног до головы, – уснула она, конечно, не в чём попало, но для прогулки явно не годилось. – Я быстро. Сакура даже не дала ему войти – с мысли сбилась, запуталась. Кинулась в спальню, проверила телефон – три пропущенных, восемь непрочитанных сообщений, три – от Ино. Читать времени не было. Она быстро оделась, натянула спортивные штаны, первую попавшуюся кофту, забыла взять всё, кроме ключей от дома, и через две минуты уже стояла с ним у выхода. Они молча спустились на улицу, вышли из двора, прошли вниз по дороге. Сакура мяла руки в кармане толстовки, Какаши занимался чем-то похожим. Он спросил, не голодна ли она, Сакура ответила невнятно, что-то вроде – да, можно поесть. Они бестолково прошли две улицы, сделали крюк и оказались по другую сторону от её дома. Через два квартала она знала маленькую забегаловку и спросила, часто ли он бывает в её районе. – Нет, – сказал он, пропуская её вперёд к лестнице пешеходного моста. – Вообще впервые здесь. Резонно. Здесь кроме жилых домов и нет больше ничего. Она сама бы сюда не ездила, не живи она тут. Остановились они посреди моста только из-за собственной, неясной, обоюдной прихоти. Сакура дёрнула сетку забора за железное переплетение, посмотрела на железнодорожные пути под мостом. Какаши усмехнулся. – Так из поезда видно твой дом? – Если в Иву ехать – да, – ответила она. – Суна в другой стороне. – Ну да, – согласился он. Им нужно было поговорить. Она знала. Знала, и почему он её набрал, и почему сообщения писал, и зачем приехал, тоже знала. Теперь – да. Они оба это понимали. – Даже и не знаю, как лучше… – сказал он, поднимая голову. – Я тоже, – созналась она. – Я почти не умею, – продолжил он. – А так и не скажешь. Она сказала это, а потом поняла – скажешь. Не сразу, но скажешь. И она это знала. Прекрасно знала, а откуда – никак сообразить не могла. – Я подумал, что ты, наверное… – Это манипуляция была, – перебила она. – С моей стороны. Я на тебя обиделась, что ты ничего не сказал мне, что будет дальше и как мы дальше… Так что я… – Да, должен был сразу сказать. – И я специально беззвучный режим поставила, – перебила она его ещё раз. – Чтобы поволновался, если я вдруг не отвечу. – Сработало, – признал он. – Но не нужно. Я бы и так набрал. – Так я тебе?.. Ну… – Да. Сетка забора задрожала на ветру, мост под ногами завибрировал, никакого приближающегося поезда видно не было, она обернулась на секунду, пытаясь выловить медленно ползущие огни. По небу пробиралось, нависая над городом, огромное облако. – Видимо, мы оба не умеем, – проговорила Сакура. Свою реакцию Какаши ждать не стал – открыл глаза, очнувшись в мреющей темноте. Её рука теплела на груди. Он проверил – пальцы правда тёплые, не ледяные, как обычно. Дом мерно спал, утро приближалось степенно, до него ещё несколько часов, только размеренный, бледно-зелёный рассвет забирался где-то вдали, высвечивая балки на потолке бесцветными тенями. По-хорошему, её бы разбудить, отправить в свою комнату, или самому перенести её на футон. По-плохому – все и так понимали, что они вместе. Какаши проморгался, протёр глаза руками, выполз из-под одеяла совсем неохотно, расправил одеяло в её комнате, вернулся, без всякого желания нарушая её сон, пока поднимал её на руки, и оставил Сакуру досыпать в другой комнате. Нагретая постель пахла ей. Всегда, разумеется, пахла. Кажется, никогда её не покидала. Какаши поглубже втянул её запах, тепло не остывшей постели, закрыл глаза и пообещал себе никогда туда больше не возвращаться.