Глава 7. Два несчастливых билета

Она не знала, что думать. Цунаде шикала, конечно, чтобы она унялась, села на место или занялась чем-нибудь полезным, но Сакура не могла. Казалось, это самое простое: сесть на дзабутон, как подобает даме её положения, смиренно склонить голову и показать хоть каплю скорби, траура, разочарования, откровенной печали. Откровенно: Сакура чувствовала в себе исключительное возбуждение. Ей стоило посмотреть на замершую на месте Цунаде, внимательно изучающую свитки, чтобы понять: ничего он ему не сделает. Но всё же как странно! Как странно, что её умирающий муж позвал не её, а её подданного. Вот так вот получилось – Саске Учиха умирал. Его зачислили в имперские войска через четыре года после рождения Сарады. Удивительно, как он продержался так долго. Удивительно, что он был ещё жив. Я думаю, – сказал ей тогда Какаши, – что этот мужчина никогда не знал ни жизни, ни любви. По-настоящему ему хочется одного. Сейчас, нет-нет, да поднимая взгляд на закрытые фусума, Сакура понимала, что Какаши был прав. По-настоящему Саске Учиха желал лишь смерти. Наверное, это было его единственной мечтой с тех пор, когда одна за другой отлетели головы его семьи. Наверное, он мог любить Сараду. Наверное, он её любил, по-своему как-то, невыразительно, когда вся любовь выражается в неуверенном общении и страхе, с какой стороны к ней подойти. Сарада не требовательный ребёнок, она тянулась к отцу. Наверное, Саске это только пугало. Сакура ещё раз взглянула на закрытый вход покоев супруга. Жаль, что так получилось. Она бы хотела другой судьбы для этого человека. По всем законам его должны были признать нежизнеспособным и убить на месте. Даром, что он сам пытался. Саске Учиха нашли с раздробленными ногами и обломком танто в животе. Он не смог всадить его себе достаточно глубоко, чтобы смыть свой позор перед Императором. И кто-то посчитал, что если его довезут до столицы, тут он сможет в полном здравии встать на колени, вспороть живот и лишиться головы – по-хорошему, по всем правилам. Какая страшная, жуткая ирония – на колени Саске никогда не встанет – коленей у Саске больше нет. И теперь, когда он умирал, когда прошло две недели с тех пор, как его обнаружили, Сакура никак не могла понять, для чего он позвал Какаши. И что будет с ними. – Цунаде-сама, – она обратилась к Госпоже, Цунаде стала тем якорем, который ещё держал на плаву. Ни Какаши, ни Сарада, занимавшаяся вышивкой во дворе, – именно Цунаде. С началом войны её попросили прибыть в столицу и взять управление дворцового госпиталя на себя, почему она согласилась, Сакура, конечно, понимала – не до воспитанниц сейчас. – Если Господин опозоренного дома погибает, какая участь ждёт его семью? Цунаде с ответом не торопилась, закончила со свитком, скрутила его и убрала в сторону, потянувшись за другим, она будто бы забыла, что должна что-то сказать. – Зависит от Императора. – Такое уже случалось? – Конечно. Не один Саске Учиха искал смерти, это происходит почти с каждым третьим главой такого клана. Думаю, не реши Император отправить твоего Какаши ко мне, с ним бы случилось что-то подобное. В подобных кланах детей учат только умирать. Сакуре бы взяться за голову и послушать, что Цунаде ещё могла сказать, но она опять посмотрела на закрытые фусума и дёрнула плечами от внезапной дрожи – Цунаде так сказала «твоего Какаши». И главное то, что она сказала после: «твоего Какаши учили умирать». – А… А какое обычно решение принимает Император? – Хочешь спросить, есть ли у вас шанс поселиться в поместье Учиха всем вместе? – Я не… – Да ладно. Будто я не понимаю. – Она мягко улыбнулась, посмотрела прямо, открыто, впервые больше увлечённая не свитками. – То, что Саске позвал именно Какаши, хороший знак. – Я не понимаю. – Просто поверь. – Цунаде улыбнулась ещё раз, опустила голову и всем своим грузным видом дала понять, что другого выбора у Сакуры больше не было. Она была готова поверить, поддаться этой смелой, невозможной мечте, которую даже воображать было страшно, – не такой ценой. Сакура не всегда понимала, хорошая ли из неё вышла жена, мечтают ли другие девочки из Дома Сенджу о жизни со своими подданными, прекрасно понимая, что возможно это только в случае смерти их супругов. Сакура от себя эти мысли гнала, как злых до крови комаров. А теперь вот… Она была готова поверить. Ровно до момента, когда открылись фусума, и Какаши, аккуратно их прикрыв, не поднял свою голову – её полное отражение – глаза у него такие же возбуждённые, изумлённые, неосознанно печальные. – Ну что? – Она подскочила с места, засеменила к нему, она давно изучила все его реакции по одним лишь глазам и излому бровей, и сейчас он выглядел так, будто забыл, как нужно разговаривать. – Он попросил меня… – Какаши тупо уставился в угол комнаты, туда, где стены смыкались с полом и полотно фусума дрожало от ветра. – Он попросил меня научить Сараду стрелять из лука. Сакура открыла рот от удивления – что ж, это… необычная просьба. Она бы обернулась к Цунаде-сама, чтобы найти в своём удивлении поддержку, но сбилась – Какаши смотрел так, точно ещё не договорил, не договорил что-то важное, серьёзное, жуткое. – И ещё Господин Учиха попросил меня быть его ассистентом. Сегодня на закате, – добавил он. – Но… как? – Я не знаю, Сакура. Какаши вовремя заметил, что Цунаде на них смотрела. Смотрела внимательно, пристально, и ей совсем не понравилось, что он забыл о приставке. – Простите, Сакура-сама. Я не знаю. Я думаю, в Господине достаточно силы и мужества, чтобы очистить своё имя перед Императором. Для меня будет честью ему помочь. Какаши глубоко поклонился и не разгибал спины до тех пор, пока Сакура не опомнилась и не разрешила ему подняться. На улице клубились ноябрьские тучи. Найти в них закат будет достаточно сложно.

***

Дождь прекратился к половине двенадцатого. Уже что-то, – думала она, разглядывая белёсые отражения фонарей в луже. Других мыслей в голове нет, и, если она помолится всем Ками, то, быть может, ей повезёт, и их там совсем не будет. Пока Сакура на них, эти человеческие мысли, не способна. Тупо пялиться на лужи – самое лучшее занятие. Господи, и почему она раньше этим не занималась. Казалось, смотри на расплывчатые очертания зданий, на слепящий белый фонарь, его дрожащий, прыгающий кругами свет, и всё – никаких тебе жизненных неприятностей и несправедливостей. Есть только лужа и её отражение. Сакура поёжилась. Ей не хотелось признаваться, но колотило её будь здоров. Это должно было пройти ещё в машине, когда капитан Хатаке сгрёб её щёки в свои большие ладони, посмотрел в её стеклянные от ужаса глаза и отпустил, что-то гневно пробормотав. Дождь шёл, Хатаке ворчал, Сакура была не в себе, колёса крутились по дороге – всё как всегда. Из участка она сбежала, как только патрульный около приёмной отвлёкся на телефонный звонок. Она ушла, в чём была: чужих тапочках на четыре размера больше (знаете, когда всю ночь торчишь тут, ноги от ботинок… – признался тот, кто ей эти тапки одолжил, лица Сакура не запомнила, а конец реплики постаралась тут же забыть – получилось), брюках, которые, к счастью, не забрали, как вещдок, беленькой блузке и тёплом пледе. – Он – их. – Сзади громко хлопнула дверь. Сакура забыла упомянуть, что сбежала из участка метра на два – не хватило сил переступить через бордюр в этих тапочках. Какаши встал рядом, оценил её лужу и раздражённо выдохнул, похлопав себя по карманам, как человек, который забыл, что уже бросил курить. Она только поняла, что именно он сказал, и несмело подняла взгляд. Хотелось зажмуриться и приоткрыть глаза лишь на секунду, чтобы разведать обстановку, – лишиться такого дела – страшный кошмар любого копа. На удивление, Хатаке выглядел нормально. То есть – совсем. – И ты?.. – она попробовала. – Не знаю, – честно признался он. – Я должен быть очень зол, да? Потому что это мы занимались им всё это время – я им занимался – а его увели у меня из-под носа из-за одной лишь случайности. – Вообще-то, их было две. – Если считать тебя, да, – согласился Хатаке. Вот вам первая – их дзюдоиста выперли с его кружка. Вот вам вторая – он вдруг решил вернуться на место преступления. Какаши в это время прохлаждался внизу у подъезда рядом с вендинговым автоматом, прикидывая, хочется ему холодный кофе или холодный кофе, а Сакура, которой слишком не понравился труп, на который их вызывали в Киото из Токио, решила немного задержаться. Какаши спохватился, что за любой грузной тушей в ближайшем радиусе стоит внимательно приглядывать, только тогда, когда эта грузная туша уже придавила Сакуру своим телом и давила костяком ладони ей на горло. Какаши как раз смотрел на её скулу, и пусть на той обязательно появится крупный синяк, её этот взгляд немного отвлёк – он был виноватым. Какаши Хатаке, конечно, никогда не попросит прощения, но он, пожалуй, просто не умеет. Ему легче молча вспомнить, что из всех фруктов она любит апельсины, молча наклонить книжку в её сторону или подставить плечо, если она вдруг уснёт и съедет затылком по сиденью. Он, безусловно, наделает ещё всяких глупостей, но Сакуру теперь не обмануть – он определённо был человеком. Живым таким, странным, сумасбродным даже, но всё-таки человеком. И ещё – она, разумеется, об этом совсем не думает, нет-нет – но признать ей пришлось: у них одинаковое чувство юмора. Никто во всём участке не понимал её идиотские шутки так, как Хатаке. Никто в отделе не был готов признать, что то, что вырывается из его рта, стоит хоть какого-нибудь внимания. Кроме Сакуры Харуно. Хотя ей этот факт вовсе не нравился – она находила его отчаянным. – Хочешь домой? – спросил он. – Безумно, – созналась она, взглянув на него с надеждой, хотя понимала – бесполезно, хоть расшибись он в лепёшку, до дома она доберётся не раньше завтрашнего дня. – Но мне будет достаточно, если ты скажешь, что пока мы тут торчали, Наоми нашла нам отель. – Вообще-то… – Хатаке почесал затылок, пригладил несколько прядей у виска и признался: – Она курировала наш участок в этом разбирательстве, кому он достанется. – Супер. – Сакура пожала плечами, сиротливо обвела взглядом лужу. – Всегда мечтала ночевать на улице. – У меня есть идея, – перебил её Какаши. – Она мне не понравится? – Думаю, да. Они умолкли, не спустили друг с друга глаз, Сакура ещё раз пожала плечами – плевать уже, пускай делает всё, что вздумается – у Хатаке это первый и последний шанс в жизни утянуть её в свою безобразную идею. Он что-то набрал в телефоне, это заняло у него не больше пяти минут, а после – Ками, какой довольный – он убрал экран от лица и широко улыбнулся. Сакура ошибочно полагала, что потеряв лучшее дело в жизни, так широко улыбаться никто не будет. – Мне нужно бояться? – спросила она неуверенно. Какаши ей так и не ответил, с сомнением осмотрел её обувь, безразлично хмыкнул – какие пустяки, что она в чужой одежде, что она в чужих тапках – со всеми бывает. – Я попрошу нас отвезти. Ему повезло, что в машине её укачало и сморило смазанными огнями города. Второй раз она ехала по вечернему Киото, второй раз вечерний Киото её усыпил. Ему повезло, что она задремала, потому что как только машина взяла свой финальный поворот, Сакура ещё не успела увидеть, как свет фонарей ломает широкие стёкла припаркованных автобусов, глянцево блестит по лужам и ненатурально подсвечивает усталые лица таких же бедолаг, как… – Ты издеваешься? – Сакура просыпается тут же, стоит ей увидеть здание автовокзала. – Автобус? – Я предупредил. – Мы могли снять отель, а не потратить… Сколько? Сколько будет тащиться эта развалюха до Токио? Часов восемь? – Семь. С остановками. Но! Если бы мы сняли отель… Ты же понимаешь, что завтра нам пришлось бы выйти на работу? – Я бы не пошла ни на какую работу, и ты прекрасно это знаешь. Я бы даже к шефу не пошла, договорилась обо всём по телефону. Господи, Хатаке, стоит только поверить в твою человечность, и ты выкидываешь такое! Ну за что мне это? Я уволюсь, – твёрдо сказала она. – Я уволюсь и уйду препарировать морепродукты в какой-нибудь плавающей лаборатории. Плевать, что не моя специальность. Плевать, что меня постоянно укачивает. Главное! Знаешь, что самое главное? Я больше никогда в жизни не поеду с тобой на автобусе. И если он вдруг подумал, что какой-то пшеничный пончик с творожным сыром, ветчиной, добрым листом зелёного салата и, в самом деле, неплохим соусом, сдобрит её, Хатаке здорово ошибся. Даже если она с удовольствием его умяла и запила всё горячим чаем, который он тоже не поленился с собой прихватить. Но на этом – всё. И разговаривать с ним она эти семь часов не будет. И тоскливо смотреть на его книжку – тоже. И вовсе не взвоет, когда обнаружит, что на телефоне осталось меньше двадцати процентов батареи. И Сакура вовсе не набиралась смелости одолжить у него портативную зарядку, тупо отвернувшись к окну. И ничего ей не стыдно, что попросить нормально она так и не смогла, – рявкнула, будто он именно этим ей и обязан, а он, с щенячьими глазками, молча достал её из сумки и протянул ей, не услышав ответного «спасибо». Потому что прошло бы меньше часа, как она, привалившись боком к спинке сиденья, начала медленно сползать ближе к его плечу, а Какаши, сколько бы не пытался уморить себя самой скучной книжкой из своей библиотеки – знаете, про подростковую любовь и тайные ужимки – уснуть так и не смог, иногда поглядывая в её сторону и представляя, что спереди сидел бы кто-то вроде Наоми и Обито и обязательно пополнил коллекцию фотографий, где Сакура Харуно спит на его плече. Какая-то чёртова закономерность: они опять возвращаются в Токио позже, чем планировали, опять с ней случилась какая-то беда, и вновь что-то не так с её одеждой. И почему он вообще об этом думает? И ей правда нужно на него злиться за то, что она сама уснула? – В следующий раз буди меня, – пробурчала она, потирая глаза костяками ладоней. Какаши сделал вид, что его вообще не интересует, в каком положении и где находится её голова – в следующий раз он лучше сделает вид, что ничего не было. Им ещё пять часов сидеть впритык друг к другу, и Какаши вовсе не хочет проверять, что будет, если будить её каждые пять минут. Она это всё специально – теперь Какаши тоже об этом знал. Она специально вырубается, нарывается на неприятности, чтобы он от страха умирал каждый раз, когда она исчезает из поля его зрения, и, не спрашивая разрешения, поднимается с места и перелезает через его колени, – тоже специально. Игра у них такая. – Мне нужно, – обратился он к ней, когда она вышла из маркета рядом с заправочной станцией, – чтобы ты выбрала, хочешь ли ты ехать на милом, видавшем виды фургоне, полном вещей, о которых лучше не знать, с задержкой в десять минут, или ты хочешь ехать в комфорте, но неизвестно когда? Сакура задрала голову, фыркнула – Хатаке, всё-таки, отвлёк её от сосиски в хот-доге, а это дело почти непозволительное. – Меня заберёт Ино. – А меня твоя Ино не заберёт? – Сомневаюсь, – буркнула она и пошла дальше. Какаши проводил её спину, замер, смотря, как она аккуратно ступает по парковке, стараясь не намочить ноги в лужах, и осторожно забирается в автобус, сам себе улыбнулся. Пожалуй, потому что знал, чем это всё закончится. Хотя формулировка неправильная – конца не наступило; обычно говорят: вот с этого-то всё и началось. Хотя и тут он немного врёт – началось всё чуть позже – после Рождества. Когда они добрались до Токио, когда Харуно не смогла быстро уснуть, найдя в себе откуда-то взявшуюся энергию после хот-дога, и обвиняла во всём, разумеется, Какаши, ей выдали три дня больничного и две недели отгулов. Он вдруг, бездельничая в офисе, обнаружил, что в контактах у неё указан домашний телефон. Он проверил половину сотрудников убойного – ни у кого стационарного телефона не было. Кроме неё. Он нашёл этот факт забавным и примечательным. Весь мир сошёл с ума, завяз в технологиях и сам за собой не поспевает, а у Сакуры Харуно на столике в коридоре стоит доисторическое чудище с автоответчиком. В первый раз она не ответила, он оставил ей сообщение. Во второй – то же самое, он наговорил какой-то ерунды на десять минут: про новое дело, которое ему всучили, про скуку в офисе, про то, что Ямато наконец сдался и теперь берёт Наоми с собой на обеды-почти-свидания, и Обито тоже напрашивается к ним, но Ямато вовсе не хочет водить Обито на свидания (некстати тут влез сам Ямато и сообщил, что ни на какие свидания он Наоми не водит), в конце Какаши планировал сказать «люблю-целую», но решил припасти этот обескураживающий приём для третьего звонка. И обязательно его использовал, если бы она не ответила: – Что?! Какаши ответа не ожидал, но собрался тут же. – Здравствуйте, я представляю компанию «Винт», вы о нас не знаете, мы маленькая компания и только что появились на рынке. «Винт» – от английского слова «винтер», зима. «Почему “зима”?» – спросите вы. А я вам отвечу, что зима – это грядущее, неизбежное. Вы скажите: «всё равно не вижу в этом никакой логики», и будете безупречно правы. Но знаете, что ещё неизбежно? Будущее. И именно к нему мы и идём. – Почему же будущее неизбежно? – спросила она. Какаши слышал – улыбалась, и улыбнулся сам. – Ведь если сегодня я спрыгну с крыши высотки, то и будущего могу избежать. – А вы собираетесь? – Не исключено. – Тогда не буду вам мешать. – Он сделал рывок телефоном; чёрт знает, слышно ли это в трубке, но иногда ему мерещилось, когда приходилось звонить в какой-нибудь другой отдел, что он слышит, как собеседник кладёт трубку. Он подержал её так недолго, не смог распознать странный звук из динамика – то ли хмыканье, то ли хихиканье, – и вернул телефон к уху. – Но если всё-таки передумаете, мы предлагаем бесплатную проверку технологий искусственного интеллекта. – Да вы что? В таком случае можно и не прыгать. Летать-то я всё равно не умею, верно? – Да, наверняка. Никогда не встречал летающих людей. Как правило, они все падают. – Ты бы хоть голос, что ли, изменил. Совершенная же халтура, капитан Хатаке. И что за дурацкое название? «Винт»? Нелепее ничего не слышала. – Я не ожидал, что ты ответишь. Хотел записать сообщение на автоответчик. – Но я ответила. – Но ты ответила. А я… – Он откинулся на спинку кресла, стул протестующе заскрипел. – …А я смотрел в окно. Там зима на дворе, между прочим. – Я тоже туда смотрю. Периодически. – Занятно, правда? Она тяжело вздохнула. Больше не улыбалась. Если честно, Какаши и сам перестал. – Что ты хотел, Какаши? – М-м… Знаешь, ребята планируют спуститься вниз, в бар к этим китайцам, устроить там небольшой корпоратив, Рождество отпраздновать, что-то в этом роде. Подумал, вдруг тебе надоело торчать дома и ты соскучилась по коллегам. – Уж как-нибудь до следующего года потерплю. – Это «нет»? – Нет. У меня сегодня дела, – ответила она как-то отвлечённо. – Свидание, вообще-то. – Неужели? – Он прокрутился на стуле, телефонный провод зацепился за подлокотник и перекрутился, пришлось развернуться и вернуть его на место. Не показать досады в голосе стало труднее. Будто эта манипуляция уж точно ему помогла. – С кем это? – Ты его не знаешь. Старый знакомый. Бывает так, спустя много лет в старых знакомых можно что-то разглядеть. Какаши смотрел на листы бумаги, отчёты, которые лень было заполнять до обеда, а после обеда он отнёс их в категорию «на удобный случай», смотрел на наточенные карандаши в стакане, потухающий экран ноутбука, и всё никак в толк не мог взять, почему ему больше не хочется её слушать. Сакура сказала что-то ещё, он всё пропустил. – Да, ты права, – ответил он наугад, – тогда до нового года? – До нового года, Какаши. И счастливого Рождества. – Да, и тебе. Он положил трубку, потупил на кнопки около минуты и ободрил себя тем, что хотя бы никого на выдуманный корпоратив созывать не придётся. Ему бы наверняка все отказали. Если бы про этот его день снимали фильм, он вышел на порядок бестолковым, на порядок – бездарным, может, даже наивным или жалким. Зрителя бы только вкратце ввели, что дела всей жизни он лишился неделю назад. Пожалуй, даже бы толком и не показали, что там случилось и как это произошло, объяснять бы тоже никто ничего не стал. Вот так просто: сначала человек живёт, ходит на работу, думая, что что-то имеет, а потом встаёт одним декабрьским тёмным утром и совершенно спокойно принимает душ, выпивает чашку крепкого кофе, смотрит на балконную дверь пару минут, постепенно понимая, что давно уже не курит, и, собравшись с мыслями, поднимается из-за стола и добирается до участка по пробкам, не сразу сообразив включить радио. Какаши никогда не соображал его включить. Только если пробка была слишком затяжной и стоять в ней становилось совсем невыносимо. Через один переход он уже бы сидел на утреннем совещании, мечтательно подпирал подбородок ладонью и совсем никого не слушал, потому что смысла во всём этом действительно уже не находилось. А потом вдруг, внезапно, когда двое коллег странно переглянулись, молча поднялись со своих мест и направились к выходу, бросив «мы на обед», он бы посмотрел в окно и увидел его – хмурое, тёмное небо, с которого сыпется почти-снег – мелкие крупинки странной массы и странного цвета, не долетающие до земли, тающие в воздухе этого серого города. Сакуре Харуно этот человек позвонил бы за три часа до конца рабочего дня, прикинулся представителем какой-нибудь мутной компании с нелепым названием, наплёл ерунды про корпоратив, чтобы с ней увидеться, получил разумеющийся отказ и положил трубку телефона. К китайцам в бар он всё равно бы спустился, собираясь немного потянуть отъезд домой, взял бы самого слабого, почти безалкогольного пива, съел салат, порцию утки по-пекински, поозирался вокруг, чтобы выяснить, у кого здесь можно одолжить сигарету, и тут же забыл, зачем вообще поворачивался – в дверях стояла она, прижимая к животу свою сумку и кого-то искала. А где все, спросила бы она. Уже ушли, ответил бы он. Она бы не поверила – в пол восьмого всё, как правило, только начинается. И была бы права. Какаши бы сдался тут же. Но человек-то не Какаши, верно? Человек абстрактный, и вот он бы гнул до конца – ответил, что из-за того, что она не пришла, все так рано и разошлись. Она бы сморщила нос (потому что Сакура Харуно не была вовсе никакой абстракцией, она была бы реальной Сакурой Харуно – и та всегда так реагировала), назвала его лжецом и отвернулась в поисках официанта, показывая, что разговор окончен. Возобновить диалог ей бы всё равно пришлось – сложно делать вид, что среднего качества лапша тебя так сильно интересует – вот и Сакура Харуно сдалась, накручивая ту на палочки. Он рассказал, как дела идут в участке, пока её нет, она – нехотя, но всё равно – чем занимается в отпуске, как готовится к грядущему году и проходит ежегодный марафон «что же подарить родителям». Технику для кухни – не ошибешься, подсказал Какаши. Сакура призадумалась, они сошлись на мультиблендере, хотя кто в здравом уме использует мультиблендер, Какаши так и не понял. Кто-то вроде моих родителей, ответила она. Я тоже не готовлю – созналась Сакура. Какаши не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Хотя сейчас было вовсе не Рождество, но началось всё именно тогда. Вероятно, прошло бы и исчезло, словно ничего и не было, не вздумай он сэкономить ей деньги на такси и не сманипулировать патрульным в участке: ты представляешь, там девушка на улице, совсем потерялась и не помнит, где живёт, нужно помочь! Делать патрульному было нечего – пришлось помогать и везти этих двоих до дома Сакуры. Экономить на своём такси Какаши не стал – подумал, что если вдруг согласится подняться к ней, как она, к слову, предлагала, тут же всё испортит. С Сакурой Харуно нужно знать меру, это он давно понял. С Сакурой Харуно нужно знать меру ровно до тех пор, пока она вплотную не подберётся, когда ни ближе ступить, не сдать назад уже невозможно. Такое вот допустимое расстояние было у Сакуры, и Какаши его абсолютно уважал. – Ты же понимаешь, что у нас ничего не получится? Она лежала на его груди, щекотно дышала на кожу и совсем приятно пахла. Какая это по счёту ночь, Какаши уже сбился, то ли сейчас уже десятые числа февраля и где-то на юге страны начинают цвести персиковые деревья, то ли целая вечность прошла и никаких персиков нет и в помине – всё давно вымерло, сгинуло, исчезло, было уничтожено техногенной катастрофой, стёрто апокалипсисом, что только в его воображении и остались эти сады. – Наверное, – ответил он и погладил её по спине. Кожа там была странная, рябая, будто на плечах и лопатках чего-то не хватает, чего-то, чем побрезговала природа и припрятала до следующей весны. – Я бы, может, даже и попробовала. Но мне страшно, а когда понимаешь, что ни к чему это не приведёт, то и бессмысленно как-то получается. – Думаешь, бесполезно? – Ну ты на нас посмотри, – рассмеялась она. – Ты вот хочешь семью? Какаши задумался – мысль оказалась тяжёлой для его опустошённого мозга. Ни один чёткий силуэт не выписывался. Жену он ещё мог представить, своего мопса – тоже, а дети? Кто такие дети и как с ними обращаться Какаши слабо представлял. – Пожалуй, – и он даже не соврал. – Серьёзно? – Я не против, – попытался он объяснить, – в смысле, у меня никогда не было чёткой позиции, но если её и нет, то значит, что и попробовать можно. – Я ни на что не намекаю, – сказала она, поднявшись с его груди, очень красивая, – тем более, что мы даже ведь и не встречаемся, просто если собираемся, то такие вопросы ведь лучше обсуждать на берегу? – И ты с каждым своим парнем это обсуждала? Какаши попытался представить, каково это – обсуждать всё на берегу. Стало забавно воображать, как он сначала заводит однодневных подружек, а после всерьёз размышляет, видит ли он их матерями своих детей. Какаши вспомнил последних трёх – ничего не получилось. – Нет, не утрируй, да и парней-то особо… А ты? Думал когда-нибудь? – Думал, – признался он. – И как это было? Кем она была? «Тобой» – он не ответил. Он ответил: – Да вот только что. Сакура поняла всё превратно – странно посмотрела, сощурила большие потемневшие глаза и улыбнулась: – Смешная шутка, капитан. Но мы только что обсудили, что у нас ничего не получится. А мне себя обманывать надоело. – Ну раз ты так решила. – Он решил сдаться, он об этом ещё немного подумает, вернётся к этой мысли и сообразит с ней что-то более вменяемое и вразумительное. – Так просто соглашаешься? – Хо-ро-шо. Почему ты так думаешь? – Потому что… – она сбилась, заправила прядь волос за ухо, раскраснелась ещё сильнее – она всегда краснела после секса – и продолжила: – предчувствие? Просто я всегда… – она сбилась во второй раз, подняла голову к потолку, поводила взглядом по его мутным, сумеречным очертаниям, прикусила губу, точно что-то сообразив, и опустила взгляд вниз, сразу поджимая рот. Какаши тут же всё понял. Он такое уже видел, с ним оно часто случалось, они с ним вообще давние друзья – Какаши Хатаке и женское разочарование. – Я понимаю, – попытался он, дотронулся до её колена, легко погладил, – не бойся меня обидеть. Обсуждаем всё на берегу, верно? – Да, но я… Ох, чёрт. – Да что уж там. – Он махнул рукой, но быстро передумал и вернул её на прежнее место – его руке там в самый раз – на её колене. – Тяжело ведь это, навряд ли ты когда-то представляла себя рядом со мной, и вполне заслуженно, я считаю. Всё-таки, я тебя доставал, слова хорошего за всё время не сказал, отпускал уничижительные шуточки, даже как коллеги мы не состоялись. – Есть такое. – Несмело кивнула Сакура. – По правде, я даже считаю, что ты вообще зря согласилась на такую авантюру и стала со мной спать. Веселья на пару раз, а после объясняй всем, что это у нас происходит. Ты ведь знаешь, ни от Обито, ни от Наоми у нас шансов отделаться нет. – Это верно. – Да и я так себе партнёр. Это все знают, все только пальцем у твоего виска покрутят, когда ты заявишь, что мы вместе. – Здесь она кивать не спешила, пусть он и видел отражение понимания в её глазах. – Да брось, – сказал он, когда она закачала головой, осмеливаясь не согласиться, – это же очевидно. – Ну, наверное. Но не совсем, – возразила Сакура, – есть же в тебе и что-то хорошее. Ты тоже по-своему заботлив, и учтив, и очень наблюдателен. Девушки очень любят наблюдательных мужчин. Заметишь ты какой-нибудь пустяк, а потом используешь, и так приятно сразу, что ты это заметил. Как с этим порошком апельсиновым. – Но минусов, однако, больше. – И не скажи, – пробурчала она, Какаши так и не понял: согласно или недовольно. – И ещё проклятие это! – Какое?.. Он правда не понял. Даже представить не мог, что такая глупость может иметь хоть какое-то значение, обладать каким-то влиянием и что-то для кого-то означать. Сакура Харуно, вот такая вот Сакура Харуно – нелепая с одной стороны, жутко очаровательная – с другой, вдруг окажется суеверной, вменяемой до ерунды, что болтают в кулуарах их участка. – Ну, про убойный и наш отдел. Детективов и… – Ты серьёзно? – А ты хочешь сказать, что это всё совпадения? – Это жизнь, Сакура. Копы иногда умирают, люди расстаются, да и другие люди тоже умирают, всякое случается. Кто-то встречается, кто-то женится, кто-то детей рожает, а кто-то – наоборот. Никакое это не проклятие. – Но ведь… – Кто тебе вообще рассказал эту чушь? – Наоми, – ответила она заторможенно. Он об заклад готов биться – до неё только сейчас дошло, что не всей информации от Наоми можно доверять. Если та говорит по работе – верь на все сто процентов, за рабочими пределами тем разговоров – вообще отвернись и не слушай, заткни уши и не вменяй ни единому слову – сплошное враньё. Какаши даже плечами пожимать не пришлось, не пришлось говорить очевидное «ну вот видишь», Сакура сама всё поняла. – Тогда почему… Почему расстались Рин и Обито? – Потому что… – Какаши сбился – она правда ждала от него ответа? – А ты не знаешь? Об этом Наоми тебе не рассказала? – Сакура помотала головой. – Ну разумеется, тогда легенда обрастёт ненужными, неподходящими сорняками. Они толком и не встречались на самом деле. То есть, встречаться они начали, пару раз на свидания сходили, а потом на корпоративе Рин начала подозрительно много спрашивать про меня. – Про тебя? Она что?.. Ох, нет. – Да-а, так всё и было. Рин Нохара была влюблена в меня, а не в Обито. Из-за этого и расстались. – А Сенджу? Хаширама Сенджу? – Я не уверен, это ведь так давно было. Но говорили, что он из-за работы и дома почти не бывал. Какая-то самая бытовая причина, каких миллионы. Про жену его брата тоже достаточно… предсказуемо, – он поморщился, такое определение ему совсем не нравилось, – они занимались делом якудза, сама понимаешь. Сарутоби – то же самое. Ещё и в самый разгар преступности, плодились, как кролики. Возьмёшь одно укрытие, тут же где-то всплывает ещё два адреса. Ну а Кушина… Про Кушину ты сама всё знаешь. И никакое это не проклятие. Она поджала губы, хмыкнула, улеглась обратно, притёрлась слишком близко, чтобы Какаши не решил, что в этом жесте нет ничего лишнего, горячо вздохнула на голую кожу груди и захотела стать одними мягкими волосами под рукой, замолчав. Какаши уставился в потолок, ощущая смутное желание, чтобы не этим всё закончилось – не одними волосами под рукой.

***

Какаши вышел из машины, брезгливо стянул запавший за «дворник» мокрый лист, обтёр руку о штаны и прислонился к капоту. Миленький домик, ничего не скажешь. Почему-то раньше он не замечал, как несуразно тот выглядит: высится на холме, вьётся кривой каменной дорожкой, мелкими ступенями, красуется цветастым забором, становится совсем обычным, стоит только взглянуть на наличники окон, и вновь взрывается в своей нелепости, когда замечаешь узорчатый орнамент какой-то ерунды на двери. Какаши ещё помнит, какой под этой дверью лежит коврик, горшки с какими цветами стоят на крыльце (засохшими), и что под потолок неумело приколочена на крупные гвозди музыка ветра. Хотя тут она не рассчитала – ветер с лицевой стороны дома почти никогда не дует – стоит впритык в крупной горе, откуда Какаши спустился минут десять назад на своей машине, по привычке вглядываясь в очертания городишка у подножья, чтобы найти её дом. Никогда не получалось. Он никогда не находил этот глупый, странный, крошечный домик. И почему-то никогда не находил его таким – глупым, странным и крошечным. Интересно, сейчас она покажется ему тоже глупой и несуразной? Она вышла минут через пять, закрыла дверь, громко ей хлопнув, и спустилась по ступенькам к дороге. Нет, понял Какаши, глупой и несуразной она ему вовсе не кажется. Она кажется ему пре… – Привет, – выдавил он из себя. Улыбаться вовсе не хотелось. – Привет, – сказала она. – Новая машина? – А, да. – Какаши поднялся с капота, выдавил из бычка сигареты тлеющий табак, растёр уголёк подошвой ботинка и бросил окурок в пустую пачку – по дороге где-нибудь выбросит. – А фургон куда дел? – Продал. Она как-то странно подняла на него глаза, неодобрительно глянула, будто он этому фургону в любви клялся, обещал его никогда не продавать и был с ним ни разлей вода, почти за уши не оттащить. Неправда, вообще-то, не клялся Какаши в любви никаким фургонам – купил на долгий отпуск, чтобы с вещами ездить было легче, но времени после отпуска не нашёл на продажу, оставил его себе и совсем не заметил, как прошла пара лет, а он также стоит в пробке в этом же самом фургоне по пути на работу. – А теперь будешь выпендриваться на этом? – она улыбнулась, сощурив глаза. Какаши улыбнулся в ответ, состроил задумчивую гримасу. – Да я вроде всегда… – Всегда выпендривался? – Так точно. Она права, конечно. Машина была старая, прямиком из восьмидесятых, Тойота «Хачироку», на такой еще Такуми Фудзивара тофу развозил. На своей вот Какаши будет развозить Сакуру. Почти одно и то же. – Две двери, – сказала она, – какая прелесть, – сказала недовольно. Мда-уж, не позавидуешь. Какаши хмыкнул, открыл водительскую дверь, забрался внутрь и дождался её. Она сразу как-то надулась, крепче прижала сумку к груди и постучала пальцами по коленям, осматривая скудный салон. Кто ж виноват, что его потянуло на старые гоночные тачки? Кто ж знал, что она позвонит ему посреди ночи и попросит отвезти её из какой-то глуши Нагано в Токио на один день. Если бы Какаши мог это предвидеть, он бы с фургоном ни за что в жизни не расстался, потратил лишний час в дороге, оставил на заправках в три раза больше, потому что та его развалюха жрала многим больше этой развалюхи, но распахнул довольно двери фургона и впустил её в этот фургоночный рай больших габаритов. Но Какаши – не провидец, и остаётся им только давиться близостью тесного купе. Она тоже оплошала. Могла бы жить где-нибудь в другом месте, куда не ведёт извилистый серпантин, и он бы смог нормально разогнаться на шоссе. Могла бы не уезжать из Токио и добраться, куда ей там нужно, на обычном метро, как нормальный человек. А могла бы вообще не звонить. – А назад пересесть можно? – тихо спросила она, поджав сумку ещё ближе к груди, внутри что-то зашуршало. – Если так перелезешь – пожалуйста. Кресло заедает. Сакура обернулась назад, примерилась к расстоянию между сиденьями, рассмотрела коробку передач и оставила свою идею, бросив сумку на заднее сиденье. Какаши тронулся. Она даже выезда из города не дождалась, полезла в бардачок на первом же светофоре, выбрала кассету «Дорз» шестьдесят седьмого года, откинулась на спинку и уставилась в окно. – Никто не вспомнит твоё имя, – подпела она Моррисону, – кока-колы бы, – сказала она ему, обернувшись. Какаши помнил закусочную на выезде, у них кока-кола стояла в автомате на улице – платишь на кассе, забираешь у выхода. Он там когда-то ошивался, выпивая банку за банкой, слушал и «Дорз», и «Битлз», и «Джефферсон Эйрплейн», и подпевал он тогда не «никто не вспомнит твоё имя», а «мне кажется, что я разорвусь на куски». В закусочной ничего не изменилось – холодильники стояли на месте. Та же вывеска, та же просроченная на пару лет акция в окне, даже продавец, которого Какаши разглядел за стеклом у прилавка, – тот же самый. Сакура вышла из машины, он вяло кивнул на вопрос, прихватить ли ему банку, посмотрел в навигаторе, где можно будет остановиться в ближайшее время, потому что кола – дело такое, и невпопад Моррисону уныло сказал: – И я кричу: сегодня всё, чего ты пожелаешь, я воплощу в реальность. Моррисон продолжал гнуть, что любить его нужно дважды. К моменту, как она вернулась, Какаши так и не определился, что из этого хуже. С одной стороны, ещё одного такого романа его сердце не выдержит, с другой, оно в любом случае разорвётся на куски. Она пшикнула банкой колы, насыпала в ладонь жевательного мармелада и опять отвернулась к окну. Вот какое дело, она позвонила ему посреди ночи и попросила его отвезти её из глуши Нагано в Токио на развод, потому что ехать с пятью пересадками ей не очень хотелось. Потому что она может воспользоваться его услугами. Потому что это он, Какаши, развалил её брак. – Какое твоё любимое воспоминание из детства? – спросила она, голос у неё был где-то далеко, будто говорила она за пределами его машины. Он обернулся, пытаясь понять, серьёзно ли она: впереди тянулась извилистая трасса, то слева, то справа нырял ручей, иногда превращающийся в реку, – ни одного намёка, что здесь есть повод для разговора, – сплошная дорога и больше ничего, Какаши почти свыкся с мыслью, что они будут молчать все три часа пути, один раз остановятся у заправки, чтобы избавиться от кока-колы, и перекинутся парочкой слов приличия ради. Сакура смотрела на него – она серьёзно. – Шутишь, что ли? – ответил он. – Ну, подумаешь. В приютах что, не бывает любимых воспоминаний? – Кроме ящика китайских груш – сомнительно. – Вам привозили груши? – Она подобрала колени, отклонилась к двери и повернулась к нему. – Целыми ящиками, ближе к ноябрю. Другие фрукты были так себе, один концентрат, но те груши… Пускай будут они. – Неудачный вопрос, – фыркнула она. – Ладно. А какие три книги ты возьмёшь с собой на необитаемый остров? – «Гарри Поттера», – Какаши даже думать не стал. – Нужно три книги. – Значит, две последние. – А ещё одну? – Библию. – Библию? – Всегда было интересно, что там такое написано. А ты? – Первые три части «Гарри Поттера», – пробурчала Сакура. – Кого ещё возьмём с собой на необитаемый остров? – Нам обязательно нужны все семь частей «Гарри Поттера»? – Ты ещё спрашиваешь, – он посмеялся. И некстати заметил, как дрогнуло её горло. – С тобой невозможно, – сказала она после недолгого молчания. «Дорз» затягивали финальную умолкнувшую музыку. Сакура продолжила говорить. Какаши не слушал – Какаши слушал: прежде чем я погружусь в глубокий сон, я хочу услышать. Он подпел, толком не понимая, что такое говорит. Сакура удивлённо моргнула на призыв вернуться в его объятия. Как хорошо, что у неё плохо с английским. Какаши выдохнул, когда она продолжила: – Всегда так – ты никогда не слушаешь. То есть, делаешь вид, что слушаешь, и ещё делаешь вид, что не слушаешь, и никогда толком нормально не понять, слушал ты на самом деле или нет. Ты бы знал, как это раздражает. Конечно, он знал, как это раздражает. Если бы это не раздражало, он бы никогда больше так не делал. – А ещё ты никогда не отвечаешь на вопрос нормально. Казалось бы, что такого ответить на вопрос и назвать три книги… – Я тебе не соврал. – Ты хочешь сказать, что правда взял бы с собой вот это? – Ты правда хочешь обсуждать это, пока я везу тебя на твой развод? – Ну началось, – вздохнула она, кассета замолкла и с щелчком отключилась. Надо же, прошло только полчаса. Следующую кассету Какаши выбрал сам, протянул руку до бардачка, Сакура вжалась в кресло, подаваясь назад, как от прокажённого, фыркнул Какаши вслух или просто про себя подумал, как это на самом деле неприятно, он так и не понял, вставил «Сюрреалистическую подушку» в магнитолу и вернулся к рулю. Плохой выбор, осознал он на второй песне, но делать было нечего. Хорошо, что у неё плохо с английским. Плохо, что у него с ним всё нормально. Дорога тянулась слишком медленно, казалось, до Токио они никогда уже не доедут. Ручей обвивал дорогу, выворачивать руль приходилось каждые тридцать секунд, то появлялись, то исчезали придорожные магазинчики, белые домишки, маленькие гостиницы с разбитым газоном, наверху, за завесью рыжих деревьев, приближалась Хида. Какаши притормозил на новом повороте, посмотрел в сторону открытой дороги и остановился у обочины – холодный пот прилип к спине, сиденье под ним провалилось куда-то в бездну, последняя нить с реальностью оказалась потерянной. Конечно, разве мог бы он поверить, что она взаправду позвонит ему, человеку, который разрушил её жизнь, посреди ночи и попросит её добить такой долгой поездкой? Да она бы и с десятью пересадками поехала до Токио, лишь бы его не видеть. Они это давно обсудили и давно всё закончили, а старый рок, банки колы и дурацкий орнамент на её двери с кривой музыкой ветра – уже давно в прошлом. Он, мокрый от пота, повернулся к пассажирскому сиденью, Сакура была на месте – смотрела вперёд перед собой на осколочный горный хребет и молчала, лицо у неё было жёлтое, восковое. Она моргнула, сбросила всю кукольность и сказала: – Хорошо, что остановились, я в туалет хочу. Какаши посмотрел перед собой – деревня без всяких указателей, если не ломиться в дома, никуда и не сходишь. – Давай дальше проедем, – сказал он сухим горлом и тронулся – останавливаться на этой дороге было нельзя. Они проехали ещё немного, взяли один поворот, нырнули в короткий туннель, указатель у выезда говорил, что до Хакубы оставалось восемнадцать километров, Грейс Слик говорила позвать Алису. Какаши старался думать о белом кролике, об Алисе и Стране чудес, но всё сбивался с мысли, помнил: Алиса погналась за кроликом и упала в нору, а дальше что? Могла бы она оказаться где-нибудь в Хакубе, как вдруг оказался он? Вот так залезаешь в британскую кроличью нору, а выпадаешь где-нибудь в Японии, на другом конце света, бывает же. Какаши усмехнулся, обтёр мокрый лоб рукавом рубашки. Грязный ручей по левую сторону вильнул вокруг маленькой деревни и исчез, оставил только высохшие рисовые поля и каскады жёлтой травы по берегу, Грейс Слик тоже куда-то исчезла, зато появилась Стиви Никс. Странно, подумал Какаши, у него не было этой кассеты. Но Сакуре нравилось, она барабанила пальцами по стеклоподъёмнику в такт, и когда Стиви Никс говорила «у-у», Сакура покорно подпевала ей в ответ. Никаких слов – только пара коротких «у-у». А где вообще находится эта Хакуба? Какаши сверился с навигатором – в другой стороне. Вообще не в стороне Токио. Он должен был выехать на платную трассу, завернуть налево на развязке в Нагано, а он повернул направо и оказался вообще в другом месте. Вот откуда взялся хребет Хида, эта мелкая проселочная дорога в трещинах, неизвестная Хакуба, и Стиви Никс в его бардачке тоже появилась наверняка из-за этого – из-за того, что он повернул не туда. Что в его машине делает Сакура, Какаши тоже не особо понимал. Дорога утонула в лесу, никаких гор на горизонте уже было не видно, дыры латали свежими лепёшками асфальта, но местами трещины проседали, и машина ухала колесами, Какаши пришлось сбросить скорость и плестись по колдобинам, подпрыгивая на возвышениях мелких мостиков через коричневый ручей. Через четыре поворота они наконец увидели первого человека – женщину в соломенной шляпе в огороде. Он бы мог остановиться и спросить, в какой стороне Токио, только вот он и сам всё знал – нужно повернуть назад, доехать до Нагано и на развязке выехать на платную дорогу. Какаши проехал мимо женщины, у самой большой на его памяти ямы был воткнут плакат с призывом голосовать за какого-то местного политика. Сакура усмехнулась, Какаши бы посмеялся, только вот запчастей на его древнее гоночное корыто уже толком и не найти. Дорога начала незаметно набирать вверх крутым серпантином, от ручья совсем ничего не осталось, только чёрная бездна деревьев под дорогой. Слишком долго это для восемнадцати километров, подумал Какаши, будто он эти километры пешком идёт. Ему даже почудилось, что никакого руля в руках у него нет, да и сиденья под задом – тоже. А всё эти странные песни виноваты. – Вот тут давай, – сказала Сакура, подняв голову на указатель: название парка, значок сортира и парковки. – А на английском написано то же самое, что и на японском? – спросила она, когда он поставил машину, и они вышли на улицу. Какаши взглянул на указатель. – Ну да. Написано там почти ничего не было – одно слово, слепленное из трёх. Череда кандзи казалась монструозной громадиной над этим иноземным аскетизмом. – Где ты ему научился? Английскому? – В школе, – ответил он, пожав плечами. Где же ему ещё учиться? – А ты почему не выучила? – Да кто ж меня будет учить? – рассмеялась она, прикрыв рот. – Не смеши. – Ну алфавит-то ты знаешь? Сакура прищурилась, наклонила голову и стиснула лямку сумки на плече. – «С» знаю, и ещё последнее – «парк», да? А что между ними не понимаю. – «А» и «Н». «Сан», два раза. Солнце. – Ну да, – согласилась Сакура. – А у нас «сан» – совсем другое. Какаши дёрнул бровью – и правда, он об этом даже и не думал никогда. – Пойдём, Какаши-сан? – спросила она, широко улыбнувшись. Ощущение реальности, которое Какаши только что приобрёл, поплыло куда-то в неизвестность. Там и останется, пожалуй, навеки, там, где она называет его так не потому, что язвит, а потому, что узнала, что в других странах это не приставка, а целое слово. Солнце. Парка тут почти не было. Парочка несчастных деревьев, несколько лавок и вид на грузную низкую снежную хребтину. Он плёлся за ней и думал, как нещадно хочется курить. В пачке не хватало штук десяти, он встряхнул её, сигареты глухо зашуршали по обёртке. Странно, он же в начале поездки выкурил последнюю и точно помнил, как сунул её в пустую пачку. Сигарета лежала в ладони так, как и должна была лежать: невесомый вес, неосязаемая белая бумага, запах, на который обоняние уже не реагирует. – Уж потерпел бы, поели бы и покурил, – сказала она. – Поели? У нас времени нет. Мы из-за этого крюка наверняка уже опаздываем. Сколько сейчас?.. – Он потянулся к карману – телефона не оказалось. Он проверил задние карманы – тоже пусто. – Времени у нас ещё уйма, – успокоила она, дотронувшись до его запястья. – Только двенадцать. Наверное, оставил в машине. Наверное, этот жест – просто жест и ничего более. Она столько раз к нему прикасалась, что странно, что он вообще его почувствовал. Сакура отняла руку, достала два бенто из сумки – скудновато, по две порции онигири, но он уже столько не ел, что и её худо приготовленные онигири съелись за считанные минуты. Готовила она всегда отвратительно, он пробовал её еду несколько раз за все эти годы, и сразу же сказал, что Сакура Харуно и плита – вещи несовместимые, вещи опасные и едва ли пригодные для жизни. Сакура никогда не спорила. – Знаете, Какаши-сан, – вдруг сказала она, – а я всё хотела вам признаться после той истории. – После какой? – спросил он, не понимая, что его больше смущает – что она так к нему обращается или что он совсем ничего не понимает. – Ну, после той, где у нас были очень плохие отношения, но мы были женаты. – Ты про себя и Саске? – Господин… всё-таки был добр ко мне, а зачем… Зачем вы его вспомнили? – Ух ты, – выдохнул Какаши, «господином» этого наглого засранца Сакура никогда ещё не называла. – Ну, наверное, потому что я не совсем понимаю, о чём ты говоришь. – Вы забыли? – Она посмотрела на него прямо, удивлённо подняв брови. Почти оскорблённо – будто он действительно забыл что-то важное. – Ладно, так даже лучше. Просто знайте, что мне бы больше не хотелось этим заниматься. Не думаю, что мы с вами… Я бы просто хотела быть с вами, вот и всё. Сохранить то, что у нас есть. У Какаши никаких слов не было. И с Сакурой у него тоже ничего уже не было. Она ушла от него через пару месяцев отношений, сошлась с Саске и выскочила за него замуж, а после вновь появилась на горизонте, и он только плечами смог пожать, уже предвидя грандиозный провал всей этой истории. Вот что было: было серое Токио, были редкие ночи, что она с ним проводила, был запах чужого мужчины и её ежедневная дрожь, его ежедневное непонимание, почему она до сих пор с ним, и её внезапное исчезновение тоже было – прямиком в Нагано, куда Какаши ещё ездил несколько месяцев, как полный идиот, чтобы потом она заявила, что это он во всём виноват, и порвала с ним. – Доел? – спросила она, заглядывая в его бенто. То давно было пустое. Она потянулась к нему, убрала его обратно в сумку и достала банку колы. Какаши, не понимая, что ему говорить, хлопнул своей банкой, выпил всё за несколько глотков, скурил сигарету, просунул бычок в пустую банку до быстрого шипения и обернулся к ней. – Так ты хочешь, чтобы мы попробовали ещё раз? Она встала со скамейки, потянулась, выгнула пальцы до щелчка в суставах и помотала головой. – Ну, если как друзья. Нравится тебе быть моим другом? – Да не особо, – признался он, поднимаясь на ноги, нужно было куда-то выкинуть банку. – А спать будем? – Можно, – ответила она, немного подумав. – Как и говорили: ничего не получится, – улыбнулась она и протянула ему мизинец. Какаши взял его в свою ладонь – занял целых два пальца – и легонько потряс. – Пойдём? – Она махнула в сторону дальше по дороге. – Только в магазин зайдём, пить хочется. Он шагал за ней, в стоячей воде рисового поля живописно красовался каменный оскал горы, хлюпал сигаретный окурок в банке. С парковки Сакура быстро свернула, он придержал её за плечо и сказал, что возьмёт телефон. Сакура нахмурилась, но вернулась за ним к машине. – Нигде нет, – заключил Какаши после недолгого осмотра – он всё проверил: бардачок, под сиденьями, за сиденьями, задние кресла – тоже. – Позвони мне. – Позвонить тебе? – Ну да, не могу найти. – Как же я тебе позвоню? – спросила она, глупо улыбнувшись. – Пошли давай, хватит дурака валять. Тоже придумал мне. Она перешагнула три разметочные линии прежде, чем он понял, – Сакура ведь права: на дворе восьмидесятые, и никак она ему не позвонит – её телефон остался в её доме, а его – в токийской квартире. Никаких других телефонов не существовало. По крайней мере, не тех, которые он мог бы возить в своей машине. Но они ведь... Они же обсуждали какую-то книгу, про какого-то мальчика с иностранным именем. Из какой страны мог быть этот мальчик, Какаши так и не вспомнил. Он шёл за ней, за её тонкой спиной в цветастой, розовой блузке на несколько тонов светлее её волос и тормозил от ощущения, что что-то забыл, что-то оставил где-то позади, но никак не мог вспомнить, что именно. Наверное, слишком многое он забыл позади, чтобы об этом сейчас вспоминать. Уже ничего не имеет значения. В магазине глухо звякнула связка колокольчиков, Сакура остановилась возле морозильника и встала, рассматривая фруктовый лёд. – Я больше ягодный люблю, – сказала она, прислонившись к заиндевевшему стеклу, – а ты? – Никакой. Всё равно одна химия. – Да и какая разница? Всё равно все умрём. Ты что будешь? – Пломбир. – Как всегда, – вздохнула она, прихватила две упаковки и пошла между рядов к кассе. Продавщица отложила журнал, наклонила голову, когда Сакура ей мелко поклонилась, за её спиной выпуклый телевизор беззвучно крутил новости – что-то про аварию в Советском Союзе. Какаши повернул голову, глянул на календарь у служебной двери у самого конца прилавка – третье мая. Третье мая? Какаши повернул голову ещё раз – не показалось. Третье мая. Сколько ж времени прошло? Когда он встретил Сакуру, была только середина октября. Они добирались от Нагано до Хакубы семь месяцев?! Восемнадцать километров?! Нет, ошибка какая-то. Она же давным-давно опоздала на свой развод. – А сколько отсюда до Нагано? – спросил он у кассирши. – Туристы, что ли? Ну, километров сорок. Какаши покосился на Сакуру, она вовсе не выглядела так, будто опоздала на развод на семь месяцев. Она выглядела так, будто всё нормально, и всё, что Какаши должен сделать, – заплатить за мороженое. – Понятно, – сказал он, доставая бумажник. – Сколько с нас? – Сто приседаний. – Что? – Он поднял голову. – С вас сто приседаний. – Но ведь на ценнике было… Нет, он помнил, одно мороженое – тридцать восемь иен, второе – шестьдесят две. Какие ещё приседания? Ведь если он сейчас расплатится приседаниями, то ни до какого Токио уже не дойдёт. Какаши вернулся к морозильнику, изумлённо уставился на ценники, кассирша оказалась права – тридцать восемь и шестьдесят два приседания. Знаменитая японская денежная реформа, и как он мог забыть, ведь столько лет прошло с тех пор, как министры отменили деньги и ввели новую валюту. Никак в голове не уляжется. Ну, дурак. Когда он проснулся, за стеной бормотала Стиви Никс. По потолку стелилось тёмное, пасмурное утро. В тумбочке шумно тикали наручные часы. Сон, радостно выдало очнувшееся сознание. Всего лишь сон, успокоил он себя. Разумеется, никогда у него не было никакой Тайоты «Хачироку», даже грузовика не было. И Стиви Никс он никогда не слушал. Да и… что там последнее было? Денежная реформа? Какаши тупо усмехнулся, прикрыв глаза. Надо же такое придумать: вместо валюты – приседания. А вот была ли Сакура замужем за Саске? Какаши повернулся в её сторону – вот она: по-сонному тёплая, розоволосая, полуголая, с заложенным носом. Она умудрилась подхватить какую-то простуду в середине августа. Все остальные события сна начали рассасываться, утопать, исчезая в реальности. А вот этот вопрос про её возможное замужество почему-то остался, обидчивый такой, неприятный. Он попытался от него отмахнуться, но она заворочалась, громче засопела, просыпаясь, и открыла глаза. – М-м… доброе утро. – Доброе утро, – ответил он, горло пересохло, обида встала поперёк. Он бы принял всё, но почему же не признаться сразу? Она странно хихикнула, потёрла кулаком один глаз и запинала одеяло в ноги. – Такой бред приснился, – проговорила она. – Согласен. – Тебе тоже? Что помнишь? Какаши выпил стакан воды, хрипло, будто не берёт это на свой счёт, выложил всё, что помнил. – А вот это про Саске?.. – Да ни за что в жизни. – Сакура толкнула его в плечо. – Лучше уж тогда за тебя. – Да… – обомлённо пробормотал он, обречённый только на такие односложные ответы, – всё остальное из головы тут же вымело, выдуло, замуровало и аннилигилировало. – А мне приснилось, что ты возил меня со школы на велосипеде. Только почему-то потом твой велосипед превратился в коня, и ехали мы не домой, а куда-то, куда я ехать уже не особо хотела. Только я не поняла, зачем нам туда. Даже место не помню, одного коня. Ну и тебя. Она болтала ногой в воздухе, водила пальцем по его голому животу, вскинула голову и посмотрела, тихо улыбнувшись. – Позавтракаем? – спросил Какаши. Когда они закончили с завтраком, никаких событий сна Какаши уже не помнил, но в голове засело отчётливое: просто знайте, что мне бы больше не хотелось этим заниматься; не думаю, что мы с вами… Я бы просто хотела быть с вами, вот и всё; сохранить то, что у нас есть. Ему пришлось крутить эти слова про себя весь день. Ближе к вечеру, в конце концов, когда они успеют закупить еды в супермаркете, а он, крутя забытую зажигалку в кармане куртки на парковке и рассматривая хмурое, серое небо, вдруг предложит ей наконец съехаться, поймёт, что с этими словами было не так: их говорила Сакура, и вместе с тем не она. Какая-то другая Сакура. И, пожалуй, какому-то другому Какаши.

***

То есть, вы уверены, спросил он её. Ведь это единственная возможность… Не говорите ерунды, перебила она, это давным-давно не единственная возможность быть вместе с вами. В нашем доме уже пару лет не было посланников Императора. Даже понеси я вам ребёнка, Какаши-сан, даже этого бы никто не заметил… Сакура-сама, изумлённо пробормотал он – что же она такое говорит? Я же не серьёзно, попыталась она его успокоить, но если рассматривать это… в теории… я бы вовсе не удивилась, если бы и на это Император закрыл глаза. Я говорила с Цунаде-сама после смерти Господина Учиха, тихо продолжила она после паузы, когда Какаши вновь был готов её слушать. То есть, сразу после его смерти… Я спросила, как на самом деле наш с вами контакт здесь влияет на нас там, в других мирах… Какаши-сан, мне это не нравится. Даже если нашу судьбу определил Император, и мы уготованы друг для друга здесь, я не уверена, что мы созданы друг для друга там. Нам стоит всё оставить, вы меня понимаете? Понимаю, согласился он. Вы правы, согласился он ещё раз. Я люблю вас здесь, сказала она, и где могу, тоже люблю, но вы сами видели последствия… Я могу позволить только себе такую судьбу, но если её возможно изменить, сделав лучше, пусть это будет значить, что я должна вас оставить… принять такое решение может только та Сакура. И только тот Какаши.