Часть первая

16 апреля 1955 г. И все же это случилось. Друзья Фархада предложили опубликовать мои дневники — с пятьдесят второго года и по сей день. Уж не знаю, почему мои заметки, разрозненные, местами глупые, местами злые и всегда крайне далекие от художественности, заинтересовали этих достойных молодых людей, прекрасно знающих разницу между литературой и пустой глупой графоманией. Но будь что будет. Все же их цели весьма благородны — на моем примере доказать, сколь вредны и бессмысленны некоторые предрассудки, распространенные в нашей стране, как они калечат судьбы наших женщин. Замечательно, конечно. Но это значит, что мне придется долго и мучительно вырезать некоторые моменты, которые я не хотела бы показывать в том числе самым близким людям. Да, даже самому Фархаду. Не хотелось бы, чтобы из-за меня раскрылись чужие тайны. Есть в этом что-то подленькое. И уж тем более не хочется, чтобы на глаза кому-то попались описания самых щепетильных (говоря прямо, интимных) моментов моей жизни, потому я и начинаю этот дневник — по-настоящему личный. Сложно отказаться от привычки записывать все и вся. Более того, писать о таком весьма приятно, увлекательно и я бы сказала, волнующе. Что ж… Начнём, как водится, с начала и вспомним записи, которые я сделала чуть больше месяца назад. 28 февраля 1955 г. Вчера вечером я снова пела в ванной. Спасибо тебе, Фархад. За небо в твоих глазах, за бархат твоего голоса, за застенчивую нежность, за ласковую улыбку, за все, за все, за все. В благодарность я бы расцеловала тебе руки —от кончиков тонких, но сильных пальцев, по сбитым костяшкам, по перекрестьям и дорожкам вен, до локтя, и обратно. Пока не буду. Не приходилось раньше. Неловко мне, и тебе будет неловко. Разве я не заметила, как ты отводишь взгляд, как дрожат длинные твои ресницы, как румянец трогает лицо — твое чеканной красоты лицо — бронзовой пыльцой? Вчера вечером я впервые за долгое время почувствовала себя цельной. Наверно, так и должно быть, когда выходишь замуж не по чужому корыстному умыслу, а по любви, не по человеческой воле, а по воле Аллаха. А я верю, это она и есть. Вчера вечером я не плакала в ванной, униженная и измазанная грязью. Я пела — от радости быть с тобой. Только вот не тебе я… (зачеркнуто) Нет, я не жалею ни о чем. Прошлое — прошло. Как ты всегда говорил: «Упал — встал, вытер сопли — пошел. Дорога дальняя, время не ждет, только вперед». 4 марта 1955 г. Милый, милый Фархад, радость моя, жизнь моя, душа моя, блеск глаз моих, трепет сердца моего, бесценный дар судьбы!.. Не знаю я таких слов, чтобы сказать, как я тебе благодарна, мой хороший, как люблю тебя. Пусть наше путешествие прервалось раньше времени, но за эту неделю я наконец-то смогла вздохнуть свободно. Только тревога за сыночка омрачала эту чудесную поездку, но все же я всегда была в курсе того, что происходит с Амидом. Госпожа Батуль — просто золото. Правда, ей сложно объяснить, что в трубку необязательно кричать во все горло… Что ж, благодаря этому Фархад тоже узнавал все из первых рук. Он искренне беспокоится за моего малыша, и кажется, по-настоящему готов усыновить его, если Кабад не справится с воспитанием. Более того, Фархад признался, что одного ребенка ему будет мало. Ему хочется, чтобы у Амида тоже была младшая сестренка. Впрочем, и братик подойдет. Мы уже успели поспорить из-за имени для него. С точки зрения моего дражайшего супруга, назвать ребенка Хусейном и тем самым обречь его на унылое существование в бесчисленной толпе тезок — отличная идея. Мне кажется, что лучше выбрать что-то более редкое и звучное. Например, Джамиль… Или Шахаб — «падающая звезда». А вот насчёт дочки, как говорится, мы достигли консенсуса. Азар, и только Азар. …нет, я не ревную. Совсем. Чем больше я узнаю об Азар Гольдаре, тем больше понимаю, почему Фархад влюбился в нее, почему сейчас так дорожит памятью о ней. Она жила красиво и честно, она погибла, чтобы не встать на колени, не струсить, не предать. Я мечтаю так воспитать свою дочку (иншалла, она и вправду появится на свет в положенное время). Может, с именем ей перейдут в наследство и какие-то задатки характера? Глупое суеверие, конечно… но я иногда думаю, что есть в нем доля истины. …Я не ревную. Но мелькает в голове иногда мерзопакостная мыслишка: хорошо, что Фархад не был близок с Азар. Пишу это и самой от себя тошно. Какое, в конце концов, мне дело?! Наверно, есть во мне гнилая жилка собственничества и желание обладать кем-то невинным, причем обладать безраздельно. Одной, без соперниц и помех, развращать целомудренного юношу, пачкать его чистое тело и душу. Пару дней назад, когда мы уже улеглись спать, я открыла ему все эти отвратительные мысли. Фархад лишь крепко обнял меня, посмотрел мне в глаза серьёзно и печально: — Кто тебе внушил такие гадости? Зачем ты так про себя? — Затем, что это правда. Это как инфекция, как скарлатина или грипп. Я больна развратом. И очень заразна. — Ещё раз — это полная чушь. Ты достойная женщина, чистая, как горный ручей, и не смей так себя оскорблять. Разве ты виновата, что попала в такую кошмарную семейку? Даже если они и повлияли на тебя, это ведь… — он задумался, —…наносное. Оно обязательно сойдет со временем. Хотя, скажу честно, я пока никакого дурного влияния не заметил. Он рассмеялся. На меня будто подул теплый весенний ветер и унес тревогу в дальний угол. Я прикоснулась губами к ласковой улыбке Фархада, к щетине на его смуглых щеках, к кончикам пальцев, что поглаживали мое лицо. — Ты очень хороший… — Ты самая хорошая, — от этих трех простых слов мне стало тихо и светло. Я обняла его снова, крепко-крепко, думая, что скоро засну. Но тепло его тела, шелковая гладкость его кожи, близость алых губ — все это не давало мне забыться. Наверно, Фархад услышал, как часто я задышала, почувствовал быстрое биение сердца, потому что глаза его загорелись уже знакомым огнем. — Я сам какой-то ненасытный стал. Даже неловко. Каждую ночь тебе уснуть не даю, — усмехнулся он. — У меня не очень с диагностикой, но здесь все ясно. Синдром молодожена. — Да? А папа говорит, что «синдром молодожена» — это когда поясницу от нагрузки заклинивает. — Это уже осложнение. Шутки шутками, а в эту, четвертую нашу ночь, мы снова были близки. Я старалась обращаться с Фархадом особенно бережно, держаться поскромнее. Трудно это! Так и тянет вылизывать его золотистую кожу — от ямок за ушами до бедер, оставлять на ней следы зубов и засосы, впиваться в спелые вишневые сосочки. Как же ему это на самом деле нравится, как он сладко постанывает, как наливается у него все там, ниже живота… Я не знаю, почему так получается, но я чуть не плачу от наслаждения, когда Фархад в ответ ласкает меня. Видимо, наша подавленная, забитая чувственность, стоило ей дать волю, прорвалась наружу. Как газировка, если ее оставить на солнце, разболтать, а затем резко откупорить бутылку. А ведь я думала, что вообще не склонна к удовольствию подобного рода, и никогда не смогу испытать то же, что героини запрещенных романов. Нет, то, что чувствую я, гораздо лучше. Это — настоящее. Настоящие касания изящных и неожиданно сильных пальцев. Настоящие поцелуи, настоящее тепло и влажность малинового языка, что с нажимом очерчивает жилы на шее и ключицы, ублажает саднящие соски и распаренные бедра. Настоящая мощь точеных мышц, сияние невозможно синих глаз, упрямая жесткость каштановых прядей, непривычно коротких, настоящий аромат гостиничного мыла и домашнего печенья. Настоящий голос — глубокий напевный баритон, настоящие смешки, вздохи, стоны. Настоящее смущение и колебания перед тем, как дотронуться там, где так влажно и так нужно. Та наполненность на грани боли, когда он (наконец-то!) берет меня — настоящая. И вспышка, судорога, небо в алмазах, искры из глаз — тоже по-настоящему. Не устану повторять: спасибо, родной. Спасибо.