Часть вторая

17 марта Мы постепенно привыкаем жить, как муж и жена. Провожать друг друга, когда уходим по делам, жить в одной комнате, есть и отдыхать вместе, несмотря на разницу в режиме дня. Фархад — та еще сова, и по выходным может спать до одиннадцати. К этому моменту я уже успеваю устать и зверски проголодаться, а обед у нас обычно около двух. Впрочем, госпожа Марзийе не против, чтобы я «таскала куски». По-моему, она вообще поставила себе целью откормить меня до приличествующих замужней даме форм. То есть килограмм до ста. — Моему сыну нужен суповой набор? Нет, ему нужно, чтобы было за что подержаться! — повторяет она, и я только смеюсь в ответ: — Тетечка, милая, такими темпами я через год перестану в двери проходить! Уж не знаю, как там с дверями, но я все-таки снова поправилась, хоть и совсем немного. С другой стороны, те отметины, которые появляются у многих женщин после рождения ребенка, стали почти не заметны… или я перестала их выискивать. Наверно, потому что Фархад любуется мной так же, как раньше, и весьма бурно выражает свое восхищение.  Сколько ласковых слов говорит он мне, какие оды поет моему уму, характеру, внешности… Как тут не возгордиться, как не поддаться тщеславию? Я уже говорила ему, что мне могут навредить все эти дифирамбы. А он ответил, не моргнув глазом: — Я просто говорю, что думаю. Как всегда. Судя по всему, он и вправду думает, что кожа у меня как лепестки лилии, губы — тоже какие-то там лепестки, глаза — то ли агаты, то ли звезды, и вообще я представляю собой нечто среднее между газелью и райской птицей. Сие диковинное существо сияет в лунном свете, весьма грациозно передвигается и при желании может поджечь человека взглядом. Более того, как оказалось, я обладаю вековой мудростью (ну да, мне как-никак уже двадцать четыре — старею!), великолепным чувством юмора и ангельской добротой. Смешной! Видимо, за время разлуки у него в голове накопилась критическая масса комплиментов, и их нужно куда-то девать.  Не скажу, правда, что он вообще не обратил внимания на те недостатки, которые появились в моей внешности. Заметил он и припухлость щек, и переспелую тяжесть грудей, сквозь кожу которых проступила сетка вен, и растяжки на животе, и чуть располневшие бедра. Только во взгляде его не было ни тени отвращения. Сочувствие — да. И нежность, много-много нежности.  Более того, я снова, в который уже раз убедилась, что любящий взгляд во всем видит красоту. Помнится, когда мне было лет двадцать, я вдруг осознала, что мне безумно нравится… нос Фархада, о чем я не преминула сообщить.  — Ты серьезно? Красивый нос? У меня? Шахи, это же клюв, — рассмеялся он, а я строго поправила: — Глупости. У тебя гордый орлиный профиль.  — Значит, орлиный клюв… А еще у меня кожа темная. И волосы вон какие… как ни расчесывай, как маслом ни мажь, все равно во все стороны торчат. Может, постричься под машинку к шайтану, а? Нет, тогда уши торчать будут… — Да ну тебя! Ты хуже Симин! — я в шутку ткнула его кулаком под ребра и тут же чмокнула прямо в «орлиный клюв»…  …так вот, оказалось, что Фархад, в свою очередь, почему-то восхищается моими ногами. Обычные, казалось бы, ноги — худые лодыжки и икры, острые колени, бледные бедра, которым явно не достает упругости. Но ему они нравились с самого начала, еще, наверно, до того, как он понял, что влюбился. Когда мы подходили опасно близко к той территории, куда вход до свадьбы запрещен, его руки очерчивали контуры, скрытые под юбкой и чулками. Наверно, невозможность увидеть все своими глазами еще больше распаляла его воображение. Не знаю. Тогда мне было не до вопросов. Я сама отчаянно пыталась разгадать, что скрывается под плотным хлопком рубашки, под темной материей брюк, и только ощупью могла изучать горячее, гибкое, еще совсем мальчишеское тело.  Как же хорошо, что сейчас для нас открыты все двери, что нет никаких граней, и мы можем не мучаться совестью, что трогали друг друга, где нельзя. Теперь — все можно. И теперь Фархад имеет полное право воплотить в жизнь те смутные мечты, что так долго его терзали. Вчера мы сговорились уединиться до обеда, когда никого не было дома. Пока Фархад занимался своими делами, я сняла платье, оставшись лишь в комбинации и чулках. В комнате было тепло, и я могла бы совсем обнажиться, но я давно поняла — то, что слегка прикрыто, будоражит больше того, что открыто полностью. Так и вышло. Стоило ему зайти в комнату, как он обратил взгляд на меня и тут же устроился рядом на краешке кровати. Крепкие объятия, несколько летучих поцелуев в губы, в шею, в ключицы, его волосы и спина под моими пальцами — и все, мы оба вспыхнули, как спички. С необычной для себя прямотой Фархад предложил: — Давай сходим в душ. Вместе.  Я удивленно подняла брови и он поспешно добавил: — Не хочешь — я не настаиваю… Просто я читал когда-то один французский роман и там муж с женой… красиво так описано, и похоже на нас, и… тьфу ты, не знаю, что за чушь мне в голову лезет!  — Никакая не чушь. Я только за… представь себе, как это прекрасно, насколько близки должны быть люди, чтобы вместе купаться, мыть друг друга, собирать капли воды губами с кожи… — с каждым словом в голове у меня, как на экране кинозала, вспыхивали яркие, живые картины, с каждой картиной мне становилось все жарче. Думаю, Фархад тоже ясно представил себе, что нас ждет. По крайней мере, глаза его стали нестерпимо синими, ресницы задрожали, он облизнул губы в предвкушении и тихонько, хрипловато попросил: — Родная ты моя… птичка… только можно я сам, как сказать… ну, помогу тебе раздеться, хорошо?  — Хорошо, только потом я раздену тебя. Идет?  Он встал с кровати и опустился на колени.  Наверно, впервые в жизни — перед человеком. Мой гордый, несгибаемый, доблестный Фархад — и на коленях.  Передо мной.  Я не смогла на это смотреть. Я попросила, потребовала, приказала прекратить немедленно.  Он не стал ничего спрашивать — понял, что не время; без лишних слов сел на пол, дрожащими руками снял с меня один чулок, коснулся губами верха стопы, прямо у щиколотки, и поднимался выше, выше, прижимаясь все крепче, щекоча меня щетиной и растрепанными кисточками волос. Затем он чуть прикусил особенно нежный участок с внутренней стороны бедра, и с чуть слышным стоном поцеловал так глубоко и сладко, что по всей мне пробежали такие знакомые искры.  А потом — на бис.  И я не задавалась вопросом, как он так быстро этому научился. Лишь одна мысль мелькала в шальной, будто полупьяной голове: я хочу его губы, его язык — там.  Да, у меня тоже есть давняя мечта. Не знаю, откуда она взялась. Единственное, в чем я уверена — я не Ширин, и настаивать не буду, пока мы оба не готовы к таким вещам. Мне отвратительно то извращенное насилие, которому она подвергала своего мужа (то есть, простите, «братика»). Я не хочу никого унижать, не хочу принуждения. Мне думать об этом тошно.  К тому же, Фархад — человек смелый, он быстро преодолевает смущение, в отличие от меня самой. И в те минуты он тоже вел себя бесстрашно — без долгих раздумий стянул с меня трусики, запустил руки под сорочку, провел ими по животу вверх. Но шов мешал продвинуться дальше, и я скинула надоедливую тряпку сама, желая наконец-то ощутить долгожданные касания тонких пальцев и полных губ к груди, чуть дрожащей от тяжелого дыхания и стремительного биения сердца. «Почему он только смотрит? Почему же не приласкает?..» — думала я, но спросить вслух было неловко. Я вспомнила про купание, только когда Фархад заметил: — Ты же обещала, что поможешь мне раздеться, верно? — …да, точно. Прости, поплыла немного, — я принялась расстегивать рубашку, но пальцы плохо меня слушались (как потом оказалось, одну пуговицу я оторвала совсем, жизнь еще одной висела на волоске). Кое-как справилась и с остальной одеждой — и вдруг, сама не помню, почему и как, оказалась у Фархада на руках. Он засмеялся. Наверно, у меня было ужасно глупое лицо. А может, так, просто немного нервничал. Я ликовала, ведь он так давно не носил меня. Более того, раньше мы были полностью одеты, а тут — нагота к наготе, только друг для друга. Моя голова оказалась у него на груди — широкой, упруго-мускулистой, надежной, и я совсем было расслабилась. Но вот и ванная. Он бережно поставил меня на ноги, поцеловал глубоко, сладко, то поддаваясь мне, то толкаясь языком в ответ. Дыхание его совсем сбилось, по коже бежала зыбь, и стоило мне лизнуть уголок его губ, как Фархад с тихим стоном отстранился. Его жажду выдавал весь его вид: от блеска глаз из-под густых ресниц до румянца во всю щеку, от чуть выгнутой спины до твердой зардевшейся плоти ниже живота. Однако мне не удалось сразу приласкать его — как только мы встали под теплые струи воды, Фархад тут же взялся за меня. Каким же уверенным он стал… Легкими, невозможно приятными касаниями он мыл мои плечи и руки, убирал мокрые пряди с моего лица. Но нет, все же засмущался, опустил ресницы, когда я взяла его за запястье и подтянула покрытую пеной ладонь к своей груди. От влаги и мыла все ощущалось по-особенному, острее, слаще, так невероятно хорошо, что я не могла удержаться от вскриков, когда тонкие смуглые пальчики задевали мои соски. По всему телу будто расходились искры, я судорожно стиснула бедра. — Моя царевна, ночка моя лунная, какая ты белая, нежная, как жасминовый цвет… вся — белый бархат, только сосочки — как черешни… Тут уже мне настало время стесняться. Таких интимных комплиментов Фархад никогда не делал. Судя по всему, он и сам не понял, что сказал это вслух; а я в свою очередь не знала, что мне ответить. Как же мне хотелось рассказать ему, что он сложен, как Рустам-воин, что его кожа — золото и бронза, что глаза его — морские глубины, что у него губы — как горячий сироп… Конечно, сейчас, когда я пишу заметку в дневник, сидя в одиночестве и тишине, мне не так трудно подобрать слова, хотя здесь никаких слов не хватит. А когда мы близки — пусть о моих чувствах говорят те ласки, что я всегда готова ему подарить. И я тоже принялась его купать. Взбила густую пену, и руки мои пошли в пляс по мощным плечам, очерчивали линии мышц на спине, округлые контуры ниже, прошлись по бедрам, взлетели вверх, к животу, на котором с каждой неделей все сильнее проступал пресс, коснулись сосков — тоже похожих на спелые ягоды. И еще раз. И еще. Фархад сладко, во весь голос застонал, его полуприкрытые веки трепетали, румянец разливался по щекам вниз, по шее, до самых плеч; он пытался тереться об мой живот, чтобы хоть как-то снять напряжение. — Мальчик ты мой… хочешь, возьми меня. Я не против, Фархад, милый… Вот, потрогай, я уже совсем… ну, мокрая… — Здесь неудобно, — хрипло прошептал он. Его пересохшие губы коснулись моих, мы сплелись в объятиях и оказались прямо под душем, который теперь казался прохладным — настолько раскалилась моя кожа. А потом мы утоляли жажду друг друга, жадно, порывисто, будто в первый раз. А ведь действительно, мы впервые делали так одновременно. Его палец внутри меня. Потом на отчаянно бьющейся жилке выше. Потом два — внутри. Он толкается навстречу моей намыленной руке. Я нажимаю крепче, перебираю пальцами, вылизываю его ключицы, прикусываю плечо, или шею, или не знаю, что, наклоняю голову, чтобы впиться, наконец, в налитой, безумно чувствительный сосочек. Мы едва слышно шепчем обрывки слов и тут же чуть не кричим в голос. Танец пальцев, губ, тел, сердец. Тайный языческий ритуал из глубины веков, у которого свой смысл, свой ритм, свои песни. Глубокий, густой баритон Фархада — как песня… Его пальчики играют на мне, внутри меня, ударяют по самой главной, самой нужной клавише, еще раз и еще раз. — Да, вот так… Искры перед глазами, судорога по телу, до боли сладкая пульсация между бедер, так хорошо, невыносимо хорошо… — Шахи джан, не могу!.. — я вернулась с небес на землю. Бедный мой Фархад! Со своей «вспышкой» я совсем забыла гладить его в ответ, довела почти до края — и бросила так. Он дрожал, выгибал спину, бедра его будто сами собой подавались вперед, и казалось, что он едва держится на ногах. — Прости, родненький, прости, огонек мой! Я до сих пор не понимаю, как такая мысль пришла мне в голову. Наверно, дурман в голове смешался с чувством вины, с остатками дикого возбуждения, с необычностью обстоятельств. Тем не менее, я совсем потеряла стыд. Я поцеловала его — там. Самый кончик. И сорвалась, начала грубовато вылизывать, впиваться ртом в распаленную твердую плоть, никем, кроме меня, не тронутую, податливую на малейшее касание. Раньше только у меня от наслаждения подступали слезы. Теперь я убедилась, что так бывает и с мужчинами. По крайней мере, Фархад, непривычный к таким развратным ласкам, чуть не заплакал, настолько хорошо ему было. Отошел немного — и принялся извиняться за то, что попал мне на лицо, убеждать, что никогда бы не стал заставлять, что больше так не надо делать, что ему хоть и понравилось, но это унизительно для женщины, поэтому я не должна… — Сама захотела, сама сделала. Что же тут унизительного? Все хорошо, я только рада доставить тебе удовольствие. — Точно?.. Я хотел сказать — никто раньше не принуждал тебя такое делать? — он посмотрел мне в глаза, чтобы удостовериться, что я не навру с три короба только ради его спокойствия. Конечно, я ответила честно, как есть: — Ты про Кабада? Ему и в голову не приходило меня к чему-то принуждать. Он, конечно, дурак, но не настолько же. Думаю, он сразу понял — попроси он меня о таком, я бы его послала, куда пастух овец не гонял. Фархад улыбнулся: — Да, это ты можешь… Давай закругляться, что ли? Мы ополоснулись напоследок, помогли друг другу обтереться, долго и сладко поцеловались, но почему-то у меня уже не было желания продолжать, я вполне насытилась близостью, хоть близости как таковой у нас и не было. Меня клонило в сон — посреди дня, когда тетечка должна была прийти из гостей, а Митра — со школы. Наверно, у меня просто накопилась усталость от учебы, от работы, от тоски по Амиду. Не знаю. В любом случае, я против обыкновения прилегла на край кровати — и провалилась. Проснулась я только через час, заботливо прикрытая одеялом. Моя одежда была строго, по-армейски разложена на стуле. Слышно было, как Фархад что-то ищет в кладовке, стараясь не шуметь. Сквозь задернутые шторы пробивался луч солнца. Мне было по-настоящему хорошо и спокойно, будто я очистилась от всех тревог, всего утомления, всего наносного. А может, это все весна. Кто знает?