Часть 1

В тот роковой день Ника спалилась: катана, которую она украла, наконец выдала её. Ким увидел её раньше, чем она успела спрятать клинок: стояла слишком спокойно, с руками сложенными, как у гимназистки, и с лицом — чистым, холодным, будто уже принявшим судьбу. Она послушно села в его машину. Ким тихо доедал своё корейское блюдо — кимчи-чиге в пластиковом контейнере, ещё тёплое, пахнущее острым перцем, чесноком и чем‑то домашним, что никак не вязалось с его холодной манерой. Он ел медленно, почти бесшумно, и пар от супа поднимался к стеклу, оставляя на нём мутные, тревожные разводы. Ника сидела рядом, ровная, напряжённая, как гимнастка перед прыжком. Катана лежала у неё на коленях, будто приросшая к ней. В московском сумраке её кожа казалась фарфоровой, а маленький белый пластырь на переносице превращал её в треснувший плакат какой-то чужой эпохи. Она поправила пластырь — быстрым, привычным, почти машинальным движением. — Как ты… будучи корейцем… вообще попал во всё это? — спросила она спокойно. — Якудза. Москва. Машина. Водитель. Это же не похоже на судьбу, это похоже на ошибку. Ким замер. Медленно поднял голову. Он снял очки — и это почему‑то было не жестом угрозы, а жестом уязвимости. Тёмные глаза уставились на Нику с непониманием и чем‑то похожим на смущение.  Он будто впервые услышал вопрос, адресованный ему как человеку, а не функции. И отчего‑то заговорил на английском, словно этот язык был для него менее опасным: **I was born into an environment surrounded by yakuza within the ethnic Korean community. As a kid, it was normal for me to be around people with missing fingers and full body tattoos. In the end, I became a yakuza myself. Having experienced life in the yakuza, I would like to utilize this in my ambitions as a politician. ** ** «Я родился в среде, где вокруг меня с самого детства были якудза из корейской общины. Для меня было совершенно нормально видеть людей без пальцев, с татуировками на всём теле. В итоге я сам стал якудза. И, пройдя через эту жизнь, я хочу использовать этот опыт в своих политических амбициях.»** Тут прозвучала деталь, которую невозможно было заметить со стороны: в её правом ухе мигнул маленький серебристый девайс — **ИИ-переводчик**, почти незаметный. Он тихо и безэмоционально транслировал английскую речь Кима на русском. Потому Ника понимала каждый его оттенок, паузу, интонацию. — Хотите фокус? — неожиданно предложил Ким, и по тому, как он произнёс эти слова, с особой интонацией, Нике стало ясно: русскому его толком так и не научили. Он говорил его звуками, но не чувствами. Она кивнула коротко, почти военным жестом: — Hai. Ким снял перчатки — чёрные, кожаные, обтягивающие кисти так плотно, словно они были ему второй кожей. На внутренней стороне поблёскивали крошечные сенсорные присоски — будто он только что вышел из какого‑то техно-храма или хирургического отсека, где пальцы служат инструментами, а не частью тела. Его руки были тонкими, жилистыми, исполосованными старыми рубцами — как карта его прошлой жизни. — Magic trick, — сказал он с заметной гордостью. Он вытянул правую руку вперёд. Большим пальцем левой руки резко оттянул собственный большой палец назад — так легко, будто это был шарнир, а не кость. Затем повторил то же со всеми фалангами левой руки — один за другим, с хрустом, похожим на тихие трещины льда.  Ника смотрела равнодушно.  Ким, словно завершал ритуал, негромко пропел хокку: *指は折れぬ　 血の道（みち）語る　 冬の影* («Пальцы не сломлены — но рассказывают дороги крови тени зимнего утра.») Она чуть подняла голову — жест не удивления, а признания. Его жестокое хокку было слишком точным, слишком настоящим. — Как жe вы, Ким, попали в Москву? — спросила она всё тем же ровным голосом, чуть поправив катану на коленях. Катана лежала идеально: параллельно её бёдрам, как линия судьбы. Ким сглотнул, его голос стал суше обычного: — By the incident. The incident is not settled yet, and there is still bad blood. ИИ-перевод мягко проехал по внутреннему уху Ники: *«Инцидент не закрыт. Есть кровавая вражда.»* Она уточнила спокойно, почти ласково, будто спрашивала не о преступлении, а о погоде: — Можете рассказать об этом? Он покачал головой, опустив взгляд: — No, I can’t talk about it. If I do, things will get rough. I could get killed because of it. It is not settled yet. **«Нет, я не могу об этом говорить. Если скажу — всё станет плохо. Меня могут убить за такое. Вопрос ещё не решён. »** Ника усмехнулась уголком губ — не зло, а как врач, который давно знает диагноз и просто ждал, когда больной сам скажет правду. Ким, смутившись, торопливо спрятал свою полу‑ампутированную, наполовину роботизированную левую руку обратно в узкую чёрную кожаную перчатку, словно запечатывая секрет. — Вы будете убиты в любом случае, Ким, — вставила Ника. — Среди корейцев популярно христианство… не знаю, практикуют ли они исповедь. Но в вашем случае — это исповедь другому богу. Она еще раз слегка наклонила голову, будто слушала что‑то, недоступное обычному слуху. — И далеко не самому милосердному. Ким молчал. Воздух в машине стал тяжелее, будто в салоне потускнел свет. Ника смотрела на него спокойно — слишком спокойно. Переводчик-ИИ в её ухе мягко тикал, переводя его дыхание, едва уловимые фразы, внутренние дрожи языка. — You will be killed anyway… — повторила она тихо и бесстрастно. **…Тебя всё равно убьют.»** ИИ-перевод шепнул Киму в ответ перевод его же мыслей — обрывочно, тревожно. Ким поднял глаза. Что-то в её голосе было не человеческим. Не угроза. Не жалость. Судьба. Он сглотнул. — Why… why do you talk like that? — спросил он наконец. — As if you know something… impossible to know. **— Почему… почему ты так говоришь? Будто знаешь то… что знать невозможно.** Ника еще немного наклонила голову, пластырь на переносице едва дрогнул. И тогда она сказала очень просто, без спектакля: — Потому что я — не девочка, Ким. Не человек, который случайно сел в вашу машину. Катана лежала на её коленях, как атрибут, как жезл, как древний символ, найденный в Москве 2056 года среди стекла и неона. Она поправила катану двумя пальцами, как поправляют корону или диадему. — Я — богиня, — произнесла она. — Богиня победы. ИИ-переводчик в ухе Кима сбился, попытался подобрать слова, перескочил сразу через три языка, выдав что-то вроде: *“Victory-entity… divine agent… higher sovereignty…”* Ким отшатнулся. Не физически — внутренне, едва заметно. — Don’t joke, — прошептал он, пытаясь улыбнуться. — Это… невозможно. Ника медленно вздохнула — тихо, почти лениво. — Я редко шучу, Ким. Даже когда улыбаюсь. Она посмотрела на него прямо, и глаза её стали серебряными — не от света, а от того, что взгляд был глубже, чем должен быть взгляд молоденькой девчонки. — Богиня победы, — повторила она. — Никто не побеждает возле меня случайно. ИИ-переводчик, снова поймав ритм, шепнул Киму в уху перевод её слов — и это только усилило ощущение ритуала. Ким почувствовал, как холод прошёлся по его спине. Ему вдруг стало ясно — не логически, а животно: *если она говорит это так… значит, она действительно так думает.* — А почему… почему вы говорите мне это? — прошептал он. Ника улыбнулась — той ледяной, античной улыбкой, которая не принадлежит Москве, XXI веку, ни человеку. — Потому что ты думаешь о своей судьбе, — сказала она. — И о том, почему оказался здесь. А истина всегда приходит к проигравшим первой. Катана на её коленях тихо звякнула — как знак согласия. — На самом деле, Ника-тян, я думаю, зачем вы украли катану? Посвольтэ спросит… зачем? — пробормотал Ким, сжимая пистолет так, будто тот был его последним аргументом в мире, где аргументы давно закончились. Ника, несмотря на то что ствол смотрел ей прямо в грудь, держалась язвительно, почти насмешливо — будто это был не допрос, а плохая попытка школьника сбить её дыхание. — Ты всё равно не поверишь, Ким, — ответила она, поправляя пластырь на переносице так спокойно, словно речь шла о простуде. — Эта катана моего даймэ. Он подарил её городу. Москве. Это символ мира — между нами и китайцами. Так говорил Ким. Ким моргнул. Её спокойствие раздражало его, резало изнутри, как соль по открытой ране. Именно это спокойствие и сломало в нём что-то, что до того ещё держалось. Ника сидела прямо, величественно, катана покоилась у неё на коленях — не как оружие, а как знак статуса. Она повернулась к нему медленно, как будто её внимание стоило больше, чем его жизнь. — Я всё думаю… кто ты такой, Ким? Он не ответил. — Нет, правда. *Кто ты?* — повторила она ровным, ледяным тоном. — Ты же не якудза. Не босс. Не воин. Ты… — она искривила губы, будто подбирая слово, — **чибарё**. Знаешь это слово? Ким резко напрягся. Слово ударило, как нож из прошлого. — Мелкий корейский мальчик, которого в Японии даже собаки не уважали. Шестерка. Пёс без стаи. — Ника наклонилась к нему еще ближе, её волосы скользнули по его плечу ледяной водой. — Ты всегда был никем. И — главное — ты это знал. — Замолчи, — выдохнул Ким. Но Ника улыбнулась — медленно, хищно. — Ты не познаешь победы, Ким. Никогда. Потому что победа — это не про тебя. Она чуть отклонила свою голову от его лица. — Хочешь знать, почему? Её голос стал мягче. Опасно мягким. — Потому что ты всё время рядом с победителями. Но сам победителем — не становишься. Ким еще раз сглотнул. Пальцы дрогнули на пистолете. И тогда она добавила ровно, тихо, почти нежно то, что стало точкой бифуркацией его эмоционального состояния: — Потому что рядом с тобой богиня. Богиня победы, но ты — не из её мира. Ты никогда не был избран ею.  Ким моргнул. Словно не понял. Словно не расслышал. Но ИИ-переводчик в ухе Ники аккуратно транслировал каждую вибрацию истины — и Ким *почувствовал*, как что-то древнее, холодное и огромное смотрит на него её глазами.  Ника подняла голос — впервые громко, резко: — ОТПУСТИ меня. Слышишь? Отпусти, старый пёс! Ты ничто, Ким! НИ-ЧТО. Её слова ударили сильнее выстрела. И Ким побледнел так, будто она действительно выстрелила — только не пулей, а манипуляцией, точной как клинок. — Даже здесь, в Москве, — произнесла Ника снова тихо, — ты всё равно только водитель. Ты даже не герой своей собственной жизни. Что-то в спокойствие Киме трезнуло. Он ударил по газу слишком резко — словно хотел задавить её язвительность рывком мотора. Машина сорвалась вперёд, вцепившись шинами в мокрый московский асфальт, будто пыталась сбежать от её слов. Несколько минут они ехали молча, но эта тишина не успокаивала — она давила, как воздух перед грозой, насыщенный электричеством. — Ты ведёшь себя так, будто я должна тебя уважать, — сказала Ника лениво. Так говорят не люди — так говорят те, кому страх других кажется скучной привычкой мира. — Но кто ты такой, Ким? Он стиснул зубы, молчал. — Водитель? — мягко добила она. — Мальчишка на побегушках? Шестёрка, которую кинули из одного синдиката в другой? Ким вцепился в руль так сильно, что костяшки побелели. — Stop, — прохрипел он. Ника снова наклонилась ближе, её голос стал тихим, тепло-полированным — смертельное спокойствие резало острее крика. — Ты всю жизнь доказываешь, что не пустое место, — сказала она. — Но посмотри на себя. Ты всё ещё тот же мальчик среди чужих мужчин. Никто. Тень. Функция. Он вздрогнул, будто она ткнула его ножом под рёбра. — Хватит… — его голос дрогнул, обнажив трещину. — Так кто ты, Ким? — Ника отодвинулась от него и её глаза сузились. — Кто ты такой? Он сделал резкий вдох — и этот звук был не дыханием, а срывом. — Я сказал: хватит, — выдавил он, но это звучало как просьба, а не приказ. Ника отодвинулась к креслу, еще дальше от Кима и словно ставила крест промолвила: — Никто не знает, кто ты. Даже ты сам. И в этот момент он взорвался — не от злости, а от бессилия. От того, что она увидела его насквозь. — Я заставлю такую тупую малолетку уважать меня… — зарычал он, и его дыхание коснулось её щеки, горячее, сбивчивое, почти пьяное. Он сорвался окончательно. Резким, почти паническим движением он вытащил изоленту из бардачка — широкую, матовую, серую. В отчаянном, судорожном движении он схватил Нику за лицо, дрожащими пальцами грубо прижал ленту к её губам — словно хотел заклеить не мясо, а смысл, ту правду, которую он не мог вынести. — Enough, — прошептал он, не глядя ей в глаза. Она не сопротивлялась. Только смотрела теми бездонно-ледяными глазами, в которых отражался не страх, а то же чувство, от которого люди в древности падали на колени. — Замолчи, — прохрипел Ким, заклеивая ей рот, будто хотел заставить молчать саму судьбу. Его руки тряслись — от ярости, унижения и того животного страха, который возникает, когда человек понимает: перед ним — не жертва. Он закурил, посмотрел на нее, слегка успокоился, и только тогда он снова ударил по газу — машина рванула вперёд, как загнанный зверь, унося их в ночь. Москва-2056 проносилась за окнами резкими, холодными вспышками —неоном, отражающимся на мокром асфальте, как на чужой коже. Город блестел влажно, тяжело, почти животно: выстроенные в ряд высотки казались позвоночниками гигантов, висячие сады — распахнутыми ребрами, а дроны-патрули скользили над мостами словно металлические хищники, чуя кровь. Старые сталинские фасады были покрыты проекциями: где-то шли новости, где-то реклама биокофе, а где-то — молитвенные стихи православной литургии, впервые введённой после Объединения Церквей. Павильоны-убежища на набережной мерцали тёплым янтарём, и этот мягкий свет иногда выхватывал профиль Ники — пол-лица, пол-мифа. Отражение на стекле превращало её в фантом, в девушку, сидящую одновременно рядом и за стеклом, как будто она принадлежала не салону машины, а самой Москве. Каждая вспышка ложилась на кожу Ники, скользила по шее, по ключицам, по фарфоровому изгибу скул, делая её ещё реальнее, и ещё невозможнее. Она сидела неподвижно, с заклеенным ртом — но не бессловесной жертвой. Напротив. Её тишина была телесной, ощутимой, как жар от человека, сидящего слишком близко. Глаза её скользили по городу так, будто она читала его, а не смотрела. Читала Москву — и читала его. Ким смотрел только вперёд, но чувствовал каждое её движение, каждое лёгкое изменение позы, каждый тихий вдох, который ИИ-переводчик у Ники в ухе случайно подхватывал и транслировал в виде сухих микрошорохов. Эти микрошорохи били Киму в виски, будто это её дыхание касалось его кожи. Он видел — не дорогу. Он видел то, что пытался заклеить изолентой. Её рот, который теперь молчал, но от этого только сильнее говорил. Её взгляд, который был направлен не на улицы Москвы, а сквозь него, точно под кожу. Он видел женщину, которая сидела тихо — слишком тихо, как сидят только те, у кого сила не в оружии и не в голосе, а в том, что происходит после того, как они молчат. Через какое-то время он оторвал глаза от дороги и бросил взгляд на Нику — на её заклеенный рот, на катану на коленях — и вдруг заговорил так, как не говорил ни с одним русским человеком: — Ты… наверное, слишком юна. Или слишком тупая. Или вообще ни черта не понимаешь, куда влезла, Nika-san.  Ким дышал тяжело, резко, так, будто каждое слово он вытягивал из старого шрама. Его русские слова проваливались в японские, как кирпичи в воду: — Это не игра. Это **仁義 (jingi)**. Он ткнул в катану. — Это *кодекс крови*. Кодекс тех, кто даёт слово — и умирает за слово. Он перевёл дыхание и продолжил, уже тише: — А ты… Он усмехнулся коротко, нервно. — Ты даже не знаешь, что такое **任侠 (ninkyō)**, да? Он поднял брови. — Романтизация для школьниц? Нет. Это — путь человека, который живёт *ради других*, а не ради себя. Понимаешь? Нет, конечно. Он повернулся чуть левее, глядя на мокрые улицы за окном: — В Москве мы недавно. Синдикат пришёл тихо, но кровь пошла сразу. Китайцы, местные ОПГ… Он покачал головой. — Ты не представляешь, насколько они хотели нас размазать. Ким снова ткнул пальцем в рукоять катаны: — Вот это… Он приподнял её, и металл тихо зазвенел. — Это **盃事 (sakazuki)** в форме меча. Он посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом. — Понимаешь слово *sakazuki*? Нет, конечно. Это клятва. Как принятие чаши между oyabun и kobun. Отношение отца и сына. Семья, связанная не кровью — *ритуалом*. Голос Кима стал странно священным: — Фудзивара-oyaji… Ойя. Голова. Kumichō. Он заключил мир с китайцами. И чтобы бетону больше не приходилось пить нашу кровь… Он подарил эту катану Москве. Ким смотрел, как блеск стали ложится на кожу Ники. — Ты держишь не меч. Ты держишь **символ jingi**. Символ мира, который стоил… Он сжал руль так, что побелели пальцы. — Стоил нам очень дорого. Он наклонился ближе — прямые, жёсткие тени легли на лицо. — Ты вообще понимаешь, что будет, если семья узнает, что ты украла её? Он усмехнулся и покачал головой: — Даже китайцы тебя бы за это не тронули — из уважения. Но мы… Он замолчал.  — Мы не трогаем таких просто так. Мы их забираем. Катана снова звякнула — как будто согласилась. — Ты думаешь, что я вожу машину клиентов? Он фыркнул. — Нет. Я kobun. Я — человек семьи. И если oyabun скажет… Он провёл большим пальцем по горлу. — Я сделаю. Без вопросов. Это — jingi. Ким откинулся назад и посмотрел на неё уже совсем иначе — как на что-то невозможное. — А ты всё ещё думаешь, что это игра, Ника-тян. Ника лишь хлопала глазками.  Ким ехал молча. Машина скользила вдоль реки, неон рвал мокрый асфальт на блики, а внутри у него выстраивался план — тот самый, который он не произнёс бы никому вслух. **«В любом случае твоя судьба не в моих руках»,** — подумал он, даже не взглянув на Нику. Это была полуправда. Настоящая — глубже: *её судьба была козырем.* Катана лежала рядом, как подарок судьбы, как победный кубок. Редкая работа, старое лезвие, подарок самого Фудзивары Москве — как символ jingi, как жест ninkyō, как публичная клятва мира. Украсть такую — значило не просто украсть. Это было оскорбление **клятвы крови**. Чёрная метка на всех. **Фудзивара** — *oyabun*, кумитё. Человек, который умеет держать мир железом и мягкостью одновременно. А **Рю** — его «вечный шурин». Собака без тормозов. Садист, расист, настоящий сын войны. Вся Москва дрожала перед ним, а сами якудза — ненавидели. Ким ненавидел его сильнее всех. По правилам階層 (*каисō*, иерархии), Ким обязан был доложить именно Рю. Для Рю Ким был **zainichi-поносом**, корейским мальчиком, которому дали руль, но не уважение. В Японии Рю плевал ему в глаза. В Москве — просто не замечал. Но если Рю узнает первым — вся слава уйдёт ему. И катана станет его развлечением, а Ким — очередным «корейским псом», которого можно пнуть. Ни в коем случае. Никогда. Ким давно нашёл обход. **Заказаги.** Телохранитель Фудзивары. Человек, который ещё в Японии смотрел на Кима как на равного. Как на «брата», а не на «грязного корейца».  Ким хранил его номер как святыню. Схема была проста — и блестяща: 1. Он звонит Заказаги. 2. Тот докладывает прямо Фудзиваре. 3. Рю остаётся в стороне, без славы, без добычи. 4. А Ким — герой. *Тот, кто поймал воровку, осквернившую святыню.* Ему нужно было лишь довезти катану. Целой. А девчонка была лишь бонусом. Он даже не хотел думать о том, что мог бы сделать с ней Рю, если бы узнал первым. Рю любил ломать чужие вещи. И людей — тоже. Ким был рядом с ним слишком долго, чтобы не понимать, чем это закончится. **Нет.** Он позвонит Заказаги. Фудзивара услышит его имя первым. *Имя Кима.* НеКанаэ. Не Рю. Не любого другого. **Кима.** Это был шанс стать кем-то. Не корейским мальчиком, не «собакой», не водилой. А **человеком, который принёс катану обратно**. Человеком, которого заметят. Человеком, которого послушают. В его голове тепло разлилось, как саке после ночной смены: чувство судьбы. Большой, тяжелой, наконец склоняющейся в его сторону. Онпосмотрел на Нику. На её связанную фигуру. На её ледяной взгляд. Она была не человек. Она была **монета судьбы** в его руках. Он даже не понял, что переоценил себя в этот момент. Что судьба любит слушать — но не любит послушных. Онпросто вел машину. Сжимал руль. И ощущал, что всё наконец пошло по плану. Ким остановил машину, вытащил телефон из кармана, дрожащими пальцами набрал номер Заказаги. Гудок. Второй. Третий. Наконец — щелчок. — *Moshi-moshi…* — голос Заказаги звучал странно приглушённо, будто он прикрыл трубку ладонью. — *Hashimoto?* Ты где? Я сейчас… — шум усилился. — Я на совещании! Ким сразу понял: плохой момент. Очень плохой. На заднем плане громко шумели мужские голоса, слышался деловой японский, было ощущение большого кабинета. Потом — русская речь: строгая, уверенная. Ким совсем забыл, что *Фудзивара в мэрии.* — Заказаги! — выдохнул Ким, стараясь говорить тихо, чтобы Ника не слышала под изолентой. — Мне срочно нужно, чтобы вы доложили *oyabun*. Это важно! Это… по поводу катаны. Заказаги, кажется, даже не сразу понял: — Что? Сейчас? (Слышно, как он оглядывается.) *Oyabun* в кабинете у мэра. Здесь решается вопрос на миллионы биткоинов. Ты что, с ума сошёл? Но Ким настаивал: — *Onegai da…* прошу. Мне нельзя говорить Рю. Я нашёл катану. И ту, кто её украла. Девчонку. Я её связал. Я должен говорить напрямую оябу… — *Yamero, yamero…* (хватит, хватит), — прошептал Заказаги. — Ты не понимаешь. Сейчас ни одна собака не может отвлечь Фудзивару. Даже Рю. Имя Рю прозвучало как предчувствие. И тут — за спиной у Заказаги раздался голос, тяжёлый, как удар цепью: — *Nani yatteru no, omae?* (Что ты там делаешь, придурок?) Голос Рю. Низкий, холодный, лениво-весёлый. Ким замер. На том конце проводов послышался шорох — Заказаги пытался что-то объяснить. — Это Хашимото, — прошептал он. — Он говорит… про катану. Он поймал девчонку, которая украла… — **Отдай сюда.** — резко сказал Рю. — *Ima sugu.* (Сейчас же.) И через секунду в трубке раздалось дыхание другого человека — тяжёлое, властное. — *Kora, Hashimoto…* — голос Рю потянулся в ухо, как холодный дым. — Скажи мне, что за херню ты устроил? Кого поймал? Ким сглотнул. — Девчонку… она украла катану из музея… — *Sugoi naa.* (Вот это да.) — Рю засмеялся. Цинично, громко. — Ты действительно хочешь привести **какую-то шмару** в мэрию? *Baka zainichi.* (Тупой корейский ублюдок.) Лицо Кима покрылось холодным потом. — Я… я хотел доложить напрямую *oyabun*… — *Omae wa atama okashii ka?* (Ты ебнулся, что ли?) — голос Рю взорвался. — Ты хочешь позор на весь город? Притащить туда **дешёвку**, связанную как свинью? Ты — **корейская срань**, которая вообразила себя героем? Ким дрожал. Он уже понимал: план разрушен. И тогда Рю спросил: — Она японка? — Нет… — Русская? — Наверное… — Значит, белая? — Да… Пауза. Тяжёлая. Грязная. — Она сексуальная? — спросил Рю почти буднично. Как будто речь шла о товаре. — Нууу… — Сколько ей лет? — Я… я не знаю. На вид очень молодая. Молчание. Настолько тихое, что даже шум мэрии пропал. — *Yoshi.* (Ладно.) — сказал Рю. — Слушай внимательно, корейский болван. Отвези её в **отель “Украина”**. Запри в номере. Сиди рядом. Жди нас, пока мы не освободимся. Голос стал холодным, как сталь катаны: — Если она красивая — **мы пустим её по кругу. **А ты посмотришь. Тебе не привыкать. Смех, словно рвущаяся бумага. — *Omae no haha mitaina mon da.* (Твою мать ведь так же пускали по кругу, верно?) И: — **И всё. Конец связи.** Щелчок. Линия оборвалась. --- Когда машина свернула на набережную и перед ними выросла громада гостиницы «Украина», Ника впервые ощутила лёгкое смещение реальности — как будто её бросили из знакомой Москвы в чужой сон. Она не ожидала оказаться здесь, у сталинской высотки, сияющей золотыми шпилями и отражающейся в тёмной воде реки,  как в глазах хищника. И уж тем более — что её подведут к парадному входу, по которому ведут «приличных людей». К этому моменту у неё был не только заклеенный рот, но и связанные руки. В какой-то миг — когда она чуть сместила на коленях катану, и тень от лезвия прошла по его шее — Ким реально подумал, что эта девчонка способна натворить бед. Настоящих. И быстро, почти профессионально, связал ей запястья — так, как связывают тех, кто всегда на секунду быстрее, чем должен быть. Пока они приближались к отелю, Ким продолжал свой рассказ — тот самый, в котором много английского, много пафоса и странной, почти трогательной честности: *“When I came out of prison, became an ordinary citizen and returned to society, the one thing I wanted to do the most was to pay taxes in Nippon. Being a former anti-social element, I thought it was my duty to live within the rules of society.”* **«Когда я вышел из тюрьмы, стал обычным гражданином и вернулся в общество, больше всего я хотел платить налоги в Ниппон. Будучи бывшим антисоциальным элементом, я считал своим долгом жить по правилам общества.»** Ника слушала молча — потому что не могла иначе. Но её глаза говорили. Говорили всё. Каждое имя, каждый звук, каждое слово, которое он произносил, оказалось для неё как будто часть большого уравнения, которое она решает в уме.  Он говорил ровно, словно читал биографию, которую впервые вообще кому-то доверил. ИИ-переводчик в её ухе шептал, смешивая языки, переключаясь между японским, русским, английским — делая момент ещё интимнее, ещё страннее, ещё теснее. *“I run an advertising agency in a certain area of Tokyo and I did pay my taxes. We published a free magazine and run websites with content related to this area.”* **«Я руководил рекламным агентством в одном районе Токио, и да — я исправно платил налоги. Мы выпускали бесплатный журнал и вели сайты, посвящённые этому району».** Он говорил медленно, будто боялся забыть выученный текст. *“The area is Akihabara Electric Town… anime, hentai, electronics… You know. The way this free magazine works was simple: if you run a company, store, or shop, you can advertise in my magazine for a certain charge, and we’ll include it in the next issue.”* **«Этот район — Акихабара, Электрик-таун… аниме, хентай, электроника… Ты знаешь. Схема работы журнала была простой: если у тебя есть фирма, магазин или лавка, ты платишь за рекламу — и мы включаем тебя в следующий выпуск».** Он действительно говорил так — как кандидат, который всё ещё верит, что люди слушают. Ника смотрела на него спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, что ему становилось жарко. Слишком жарко. Она сидела рядом — связанная, молчаливая — но её присутствие было тяжёлым, как если бы она касалась его бедра при каждой кочке дороги. Машина остановилась у парадного подъезда. Под круглыми лампами охранники казались статуями, а лакированные двери — горлом, которое готово проглотить их обоих. Ким обернулся к Нике. Его лицо было жёстким, но голос — почти осторожным. Словно он боялся не её — а того, что увидит в её глазах. Именно этот страх — тихий, животный, внутренний — делал напряжение между ними почти физическим. Почти осязаемым. Почти сексуальным, но не в том смысле, что тело хочет тела — а в том, в котором сила хочет покориться силе. — Я хочу спросить, Ника-тян… вы будете вести себя нормально? — он говорил медленно, словно проверяя каждое слово. — Если пообещаете, я сниму ленту. И... развяжу руки. Мы войдём как люди. Цивилизованные. Не как… — он запнулся, — не как животные.  Он смотрел ей прямо в глаза, пытаясь прочитать там хоть что-то, кроме ледяной насмешки. — Если же вы начнёте кричать… — он кивнул в сторону узкого тоннеля сбоку. — Тогда мы зайдём через чёрный вход. Как… грязное животное. Ника подняла глаза. Посмотрела на него долгим, ровным хотя и несколько театральный взглядом. Глаза сказали: «Да». И она потвердела слегка кивнув головой. И Ким поверил, что она будет тихой. Она подчинилась. Она приняла правила.  Ким, растроганный этим призрачным, едва уловимым согласием, выдохнул, как человек, который наконец получил подтверждение собственной значимости. — Good girl… finally. — прошептал он с нежностью, которая ему же и не принадлежала. Он подумал, что его длинная, страстная исповедь — его путь от татуированных корейских кварталов до Akihabara Electric Town — пробила лёд. Что внушила ей уважение. Что он теперь, наконец, не «никто». Он медленно отклеил ленту от её губ, будто боялся причинить боль — хотя сам же её и наносил. Освободил руки. Лента упала на коврик машины. Ника медленно размяла пальцы, и это движение было слишком плавным, слишком кошачьим, слишком живым — как у существа, которое на секунду позволило себя связать, но никогда не переставало быть опасным. Когда Ким открыл дверь, Ника вышла первой. Она не бросалась, не кричала. Наоборот — шла чинно. С той идеальной осанкой, которая всегда обескураживала мужчин, заставляя их чувствовать себя менее собранными, менее достойными, менее собой. Он позволил ей взять катану — не потому, что доверял ей, а потому что не мог оставить столь ценную вещь в салоне. Ника несла её аккуратно, как музейный экспонат, и шла рядом с ним так тихо, что Ким впервые за весь вечер подумал, что его история действительно произвела на неё впечатление.  *«Моя история её тронула. Я пробился. Я для неё кто-то.»* Эта мысль согревала его. И именно поэтому она была его самой большой ошибкой. Стоило им переступить порог гостиницы, как всё изменилось. Мрамор вспыхнул под ногами, зеркала вытянули их фигуры, превращая Кима в длинную, нервную тень, а Нику — в ослепительный мираж, будто поднявшийся из другого слоя реальности. И именно в этот момент, едва войдя, Ника позволила себе короткую, колкую реплику — почти шепот, почти смешок. Потом ещё одну. Ещё острее. Она склонила голову, и её волосы блеснули под люстрой так, будто и свет играл на её стороне. Взгляд Ники скользнул по Киму — долгий, изучающий — и вернулся к нему уже с той жёсткой, почти ленивой насмешкой, которой она пользовалась, когда хотела поставить человека на место. Она смотрела на него так, будто перед ней снова стоял **тот самый «чибарё»**, маленький корейский мальчик-шестёрка, которого мир вытирал о пороги. И именно здесь, под хрустальными люстрами, Ника повернулась к нему и сказала тихо, но отчётливо, так чтобы только он услышал: — Ты правда думал, что уважение покупают рассказами? Хашимото‑сан… вы неисправимы. Ким замер. Ника улыбнулась — быстро, дерзко, как девчонка, которая **толкает локтем льва ради эксперимента**, только чтобы посмотреть — заскрипят ли его клыки. Он понял, что она смеётся над ним. Опять. Снова. И что самое страшное — удовольствие в её глазах было неподдельным. Ким мгновенно понял, что ошибся, освободив ей рот и развязав руки — он схватил её за шкирку, не стесняясь ни камер, ни людей, резко, как непослушного подростка, повёл в сторону лифтов. Она не сопротивлялась. Просто шла — с улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Хватит игр, — прошипел он. — Ты пойдёшь нормально. Хоть раз. Ника шла легко, позволяя тащить себя, как будто это был не захват, а странный танец. А катана тихо позвякивала в её руках, ухмылялась вместе с ней. Лифт мягко закрыл двери, отрезав их от остальной Москвы.  Внутри лифта холодный белый свет делал лица плоскими, будто бумажными куклами. Ким стоял напротив Ники, держа ладонь на ножнах катаны — привычка, ритуал, остаток той дисциплины, что когда-то держала его в живых. Ника стояла спокойно. Слишком спокойно. Плечом к зеркалу. Ким продолжил говорить — быстро, вдохновлённо, будто боялся, что лифт едет слишком быстро: — When I started my company there, this area had a very bad reputation for crime… There were many conflicts between business owners… disputes over copyrights… trouble was everywhere. But, given my experience in the underworld, I know how to talk to these people… If you pay an advertisement fee to Hashimoto, any trouble can be avoided… **— Когда я начал там своё дело, у района была очень дурная репутация…Криминал, постоянные конфликты между владельцами магазинов… споры из-за авторских прав… неприятности — на каждом углу.Но, учитывая мой опыт в якудза, — я умею разговаривать с такими людьми. Если ты платишь рекламный взнос Хасимото — любые проблемы исчезают.** Ника кивнула. Легко. Вежливо. Почти академично. Ким вдохнул глубже — и пошёл дальше, будто его биография наконец нашла слушателя: — From the age of eighteen to twenty, I was a gang member. From twenty to twenty-seven — yakuza. And from thirty-four — chosenzoku. People of Korean descent are still not equal in Japanese society. So I formed a group of more than seventy members… all with Korean roots. Same blood… same fate… **— С восемнадцати до двадцати я был обычным уличным гангстером. С двадцати до двадцати семи — якудза. А с тридцати четырёх — *чосэндзоку*. Люди корейского происхождения в Японии всё ещё не равны… — Поэтому я собрал свою группу. Больше семидесяти человек. Все — корейской крови. Одна кровь… одна судьба…** Лифт поднимался выше. Гул усиливался. Ким говорил всё быстрее, боясь сам себя остановить. — I never wanted to be a criminal, you know… If there was a way to go back in time, like in that movie… Back to the Future… I’d go back to when I was zero. I never wanted to hurt my parents’ dignity… I wish I wasn’t born into that life… **— Я никогда не хотел быть преступником, понимаешь… Если бы был способ вернуться назад, как в том фильме… *«Назад в будущее»…* Я бы вернулся туда, где мне было ноль. Я никогда не хотел разрушать достоинство своих родителей… Я… просто не хотел родиться в такой жизни…** Ника подняла руку и медленно поправила пластырь на переносице. Обычный жест. Но в тесном, белом пространстве лифта он выглядел интимным — как прикосновение к чему-то хрупкому и настоящему. Ким впервые увидел её по-другому. Не как «малышку-соплячку». Не как угрозу. Не как трофей. А как девушку, которая могла бы — в другой жизни — просто слушать его. Понимать его. Не издеваться. Сердце Кима невольно сбилось с ритма. Он впервые понял, какая она на самом деле красивая. Не глянцево — а болезненно реально. Светлая кожа. Отблеск волос в зеркале. Морозная чистота взгляда. Он на мгновение забыл, что она — его пленница. И тогда она робко подняла глаза и сказала ему тихо, мягко, на шёлковом японском: — あなたを欲しがってる… («Я хочу тебя…») Ника облизала губы и медленно стала улыбаться уголком рта. И тихо рассмеялась. Они поднимались на лифте, чьи зеркальные стены отражали Кима и Нику сотнями призраков, будто она застряла в калейдоскопе из своих же движений. Цифры этажей вспыхивали красным, и каждый новый этаж был как отсчёт к чему-то непоправимому. Пока лифт пролетал этажи ее смех становился хрупким, лёгким, но в нём звучало и издевательство — тонкое, хрустящее, как лёд под каблуком. Ким вздрагивал. Мир треснул пополам: то, что он принял за внимание, оказалось наживкой; то, что он принял за уважение — ловушкой. Её глаза сказали всё: «Ты снова поверил. И снова проиграл».  Лифт мягко звякнул, открываясь на этаже. Их ждал номер. И что-то ещё — то, что кто-то из них двоих не переживёт. Он держал Нику крепко, за воротник её куртки, как уличный пёс, поймавший добычу, и так они направились к номеру. Она шла рядом, стараясь не спотыкаться. Коридор встретил их мягким ковром и запахом дорогого кондиционера, каким-то неестественно стерильным. Ким толкнул дверь номера, и они вошли. Внутри всё сияло — белые простыни были натянуты так, словно ими прикрывали мрамор саркофага, на столике стояли фрукты, а за огромным панорамным окном Москва раскинулась золотым ковром огней. Ким говорил, не умолкая. Его слова, обрывки японских и английских фраз, вплетались в русский, словно в его голове шли сразу несколько голосовых потоков, которые текли как лениво текла Москва-река за окном. — Duty, duty, duty… — повторял он, будто оправдываясь. — Якудза учит: защищать имя, честь, своих младших. Даже если приходится платить пальцем… Ким стоял возле окна, будто ему нужно было подпереть собой стекло, чтобы оно не рухнуло под тяжестью его воспоминаний. Москва сверкала внизу — золотая, роскошная, равнодушная. Ника сидела на краю кровати, катана лежала рядом, как домашнее животное, которое может в любой момент разорвать хозяина. Ким говорил, как будто открылся невидимый клапан, и теперь он уже не мог остановиться. — But as it often happens… — он провёл рукой по лицу, словно стирал что-то оттуда. — I was born in a place where yakuza were everywhere around me. All my ‘uncles’… their whole backs covered in ink. Full suits. Dragons, tigers, demons… — он выдохнул. — As a kid, it was normal for me if you had a finger missing. That’s how I grew up. Missing fingers were like… school badges. **— Но, как это обычно случается… — Я родился в месте, где якудза были повсюду вокруг меня. Все мои “дяди”… их спины были полностью покрыты татуировками. Полные “костюмы”. Драконы, тигры, демоны… — Для меня, ребёнка, было нормально видеть людей без пальцев. Я так вырос. Отсутствующие пальцы были… как школьные значки.** Ника поднимала бровки, но молчала. — The way I was raised… — продолжил он. — That was the way to be, if you wanted to be a real man. Sacrifice. Discipline. Violence. I made it my obligation — to honor my family, my blood — to make many sacrifices. Maybe toomany. **— Как меня воспитывали… Так и должно было быть, если ты хочешь стать настоящим мужчиной. Жертва. Дисциплина. Насилие. Я сделал своим долгом — чтить свою семью, свою кровь — и приносить много жертв. Возможно… слишком много.** Он замолчал на миг, сжал кулаки. — I don’t know if my mom is stubborn or ashamed… — голос его стал мягче. — But she never says she wants to see me. Never. I often have bruises when I visit her. Not because she hurts me — but because I always… bring trouble with me. Это часть того, кто я есть. Всё равно я прихожу. Пока она жива, это мой долг. **— Я не знаю, моя мама упрямая или ей стыдно… — голос его стал мягким, проваленным. — Но она никогда не говорит, что хочет меня увидеть. Никогда. У меня часто синяки, когда я навещаю её. Не потому что она меня бьёт… а потому что я всегда… приношу с собой неприятности. ** Ника томно изучала Кима, но не как человека, а как один из своих артефактов. — People ask me: “What is your identity, Mr. Hashimoto?” — он криво усмехнулся. — Difficult topic. Strange topic. The answer: i am zainichi. **— Люди спрашивают меня: “Что вы за человек, мистер Хашимото?”— Трудный вопрос. Странный вопрос. Ответ простой: я — дзайнич.** Он посмотрел на Нику, неуверенно. — Так японцы называют корейцев, живущих там поколениями. Always outsiders. Never equal. Он прошёлся по комнате, шаркая ботинками по ковру. Это смутила Нику, не было похоже на японскую традицию обуваться заходя в дом, и в отличие от Кима Ника сняла свою обувь.  — My father… I lost him very early. Too early to remember. My mom always said either “he is dead” or “he is in America”. I couldn’t understand which one was true. Maybe neither. **— Мой отец… я потерял его очень рано. Слишком рано, чтобы помнить. Мама всегда говорила то «он умер», то «он в Америке». Я не мог понять, что из этого правда. Может… ничего.** Он остановился у стола, взял виноградину из фруктовой вазы, покатал её между пальцами. Ника массажировала свою ступню. Сначала левую, потом правую. Ким отметил про себя, что щиколотки у нее были самой изящной формы, что он мог когда-либо видеть.  — My mom worked in a hostess club in her teens. Met a yakuza there — my real father, Mr. Hashimoto. He was in the Tosei-kai clan from Kabukichō. They divorced while she was pregnant with me. The next man was from Anegasaki-kai. The third — from Yokohama’s Sōai-kai. Number four — a salaryman. Tired of criminals, maybe. Number five — Yamaguchi-gumi. Number six — Inagawa-kai. **— Мама работала хостесс в клубе, будучи совсем подростком. Там она встретила якудзу — моего настоящего отца, мистера Хашимото. Он был из клана Тосэй-кай, Кабуки-тё. Они развелись, когда она была беременна мной.  Следующий мужчина был из Анэгасаки-кай. Третий — из Сōай-кай в Йокогаме. Четвёртый — офисный клерк. Устал от преступников, наверное. Пятый — Ямагути-гумми. Шестой — Инагава-кай.** Он бросил виноградину обратно в тарелку. Ника легла на живот, подперев подбородок руками, а ее ноги мягко поднялись вверх и переплелись в воздухе. Ступни кокетливо покачивались, следуя своему маленькому ритму. Казалось она рисует пальцами ног фигуры которые способна увидеть лишь она одна. — Six “fathers”. Out of all of them, only number four — the salaryman — is still alive. **— Шесть «отцов». И из всех этих шести жив только четвёртый. Тот, кто вообще не был якудзой.** Тишина легла на комнату, как пепел. — When I was two, maybe three, — тихо сказал он, — there were gunshots in a café. We escaped through the back door. A bullet hit a vase. Splinters hit my head. I still remember the sound. That was the day I understood: the yakuza world always collects its dead. Always. **— Когда мне было два… может, три, — тихо сказал он, — в кафе началась стрельба. Мы выбежали через чёрный ход. Пуля попала в вазу. Осколки врезались мне в голову. Я до сих пор помню этот звук. В тот день я понял: мир якудза всегда забирает своих мёртвых. Всегда.** Он посмотрел в окно, руки опустились. — As a yakuza you live however you want… but in return, you die young. Он повернулся к Нике. Она выглядела расслабленной настолько, что это не могло не сказаться на Киме. Он стал говорить тихо — так тихо, будто каждое слово выталкивалось из него с усилием: — *I was born into death.* Ника медленно моргнула. Как будто под ее ладонью что-то толкнуло изнутри, - она медленно подняла плечи. Грудь оторвалась от поверхности постели. Позвонок за позвонком – ее спина начала тянутся дугой. Коленки скользнули под тело, ступни опустились. Через секунду она уже стояла на четвереньках. Спина прогнулась мягкой но тяжелой дугой. Голова вытянулась вперед, плечи расправились, а задница слегка приподнялась – достаточно, чтобы Ким смог убедиться в огромных округлостях ее булок. Она задержалась так буквально на мгновение – будто она слушала воздух вокруг себя. Ника проверяла, правильно ли пространство реагирует на нее. В чем-то она убедилась, и практически ритуально перенесла вес назад и опустилась бедрами к пяткам. Спина распрямилась плавно, по вертикали, как если бы ее поднимала не мышца, а невидимая струя воздуха снизу вверх. Руки поднялись по ногам – сначала к коленям, потом выше, и остановились на бедрах. Голова поднялась последней. Подбородок вверх, шея вытянулась, глаза были полуприкрыты. Линия спины стала цельной, сильной, без единого излома.   Потом встала. Подошла ближе — всего на шаг, но этого было достаточно, чтобы воздух между ними стал плотным, как натянутая струна. Она наклонила голову так, будто принимала исповедь не от мужчины, а от кающегося духа. Её голос был мягким. Нежным. Опасным. — **Жаль… что ты сам этого не замечаешь.** Это прозвучало не как сочувствие, а как диагноз. Как приговор богини, которая видит всё чуть дальше — до конца дороги, до конца судьбы. Ким вздрогнул. Он понял две вещи сразу: 1. Он рассказал ей **слишком много**. 2. Теперь в её глазах он полностью раздет — **истинно**, не телесно. Он продолжил, голос становился ровнее, будто он снова скатывался в своё детство — туда, где мужчины были татуированными призраками, а мальчики мечтали потерять пальцы, чтобы стать «настоящими». — *In my childhood… I dreamed of losing a finger,* — сказал он неожиданно. — *Thought it was cool. A way to prove yourself. To give your finger to the boss — значит стать мужчиной. Настоящим.* *В детстве… я мечтал потерять палец, Думал, это круто. Такой способ доказать, что ты чего-то стоишь. Отдать палец оябуну — значит стать мужчиной. Настоящим.*» Он сам не заметил, как сказал это — будто выронил тайну, которую всю жизнь держал под кожей. Ника сидела на краю кровати, чуть наклонив голову. В её позе было что-то древнее, почти храмовое — она слушала не его слова, а **эхо жеста**, который он уже собирался совершить. И тогда она сказала спокойно, тихо, почти шёпотом: — **Покажи.** Это было не просьбой. Не капризом. Это был **приказ богини**, которой не отказывают.   Ким моргнул. И подчинился. Он поставил свои тяжёлые ботинки плотно друг к другу — как маленькие стальные тиски. Достал нож — японский, складной, с чёрной рукоятью, будто это был кусок его прошлого, спрятанный в металле. Положил тонкое лезвие между носками обуви. Потом вынул из мини-бара деревянную палочку — как в дешёвых лапшичных, которые всегда пахнут утекшими судьбами — и положил её поверх стали. Так, словно это был палец. Так, словно он делал это уже сотни раз. Движения были слишком точными. Слишком привычными. Затем он накрыл эту странную конструкцию белоснежной салфеткой отеля «Украина» — чистой, почти священной тряпицей, которой скрывают то, что не готовы видеть. — Вместо палки… — произнёс он, словно за кем-то повторяя. — Палец. Ты зажимаешь… и давишь. Он сжал ботинки. Палочка хрустнула. Резко. Грязно. Как ломается кость. Как ломается судьба. Короткий треск висел в воздухе — и был почти интимным звуком: два человека, одна тайна, один жест. Ника подняла голову. Её глаза блеснули — не страхом, не жалостью. А **интересом**. Сакральным. Божественным. Ника слегка улыбнулась — леденящей, тихой улыбкой существа, которое слышит музыку в чужой боли. Её голос стал едва слышным, но от этого — более опасным: — Ты делал это? — спросила она. — Да, — ответил он просто. — Потому что есть легенда… — он говорил уже шёпотом. — If you can cut your finger off by yourself — you have the guts to crush a whole crew of a rival clan… — **Ты показываешь мне то, что должен был показать своему боссу… а показываешь это мне. Почему?** Она знала ответ. Он — нет. И поэтому она смотрела на него так, как смотрят боги на смертных, которые сами приносят им дары — без просьбы, без сделки, по чистой слабости души. Он поднял на Нику глаза — тёмные, влажные, мальчишеские. — Я хотел быть победителем. Я хотел быть нужным. Ника наклонилась над импровизированной сценой самоувечья — белый текстиль, сталь, дерево, тяжёлые ботинки Кима. И тихо сказала: — А теперь ты — просто человек, который однажды хотел быть богом. Но не смог.  Ким дёрнулся так, будто она ударила его мыслью — *она не боится его ни на секунду.* Ника вернулась на постель, села у края спокойно сказала: — Ким… хочешь фокус в ответ? Сделай пару снимков. С катаной. Это будет сюрприз для Рю. И продолжай рассказывать — мне интересно. Имя «Рю» ударило по нему, как камень. Ким замер. Он не ожидал, что она сама это предложит. Это ударило в самое слабое место — **желание быть важным**. Он взял телефон обеими руками, как оружие, и начал снимать. Ника медленно поменяла позу: царственная, с катаной вдоль бедра, как тень богини, которая сошла в чужой номер лишь на миг. — Продолжай, — сказала она мягко. — Мне нужно слышать историю, пока ты снимаешь. Расскажи как ты учился в школе. Ким сглотнул и продолжил: — Меня выгнали из обычной японской школы… I was a troublemaker. Хулиган. Неуспеваемость… и… нож у меня был с детства. Butterfly knife. Shirt sword. Так я оказался в северокорейской школе. All classrooms had portraits of Kim Sung and Kim Jong… Мы учились на красном ковре — отдельная комната для «класса великого генерала». Он снимал, а пальцы у него дрожали. — Там меня называли *yakuza-kid*… даже среди корейцев был аутсайдером. A freak. Discrimination everywhere. Ника медленно скользнула ладонью по катане, меняя угол так, чтобы сталь поймала свет — и чтобы Ким дрожал ещё сильнее. — Когда кореи объединились, я был в последнем выпуске северокорейской школы. Мы создали банду — тридцать человек. А потом меня заметили в Инагава… второй по величине синдикат. 220 членов. Millions of dollars on racketeering… And porn industry… Он говорил и одновременно снимал, снимая и одновременно расклеиваясь. Но **поворот начался здесь**. Ника вытянула ногу, легла на бок, выгнула тело так, что катана стала продолжением её позвоночника, символом победы — *и смерти*. И только после этого она начала раздеваться. Не быстро. Не медленно. А именно так, как раздевается существо, которое знает: **каждое движение — оружие. Каждый жест — приговор.** Сначала она провела пальцами по бедру — лёгкая, будто небрежная линия, но в ней была та самая древняя власть, от которой мужчины всегда теряли голову. Её пальцы скользнули к краю ткани, и юбка дрогнула на её талии. Она подняла взгляд на Кима — ровный, прозрачный, почти научный. Как будто изучала реакцию. Как будто проверяла, на что он способен, когда перед ним раздевается *не человек, а миф*. Юбка сползла первой. Не упала — *сползла*, медленно, мягко, скользя по её бедрам, будто ткань боялась разлучаться с её кожей. Свет от окна задерживался на каждом сантиметре, подчёркивая линии, которые казались слишком идеальными для обычной девушки. Ким судорожно сглотнул. Телефон в его руках дрожал. Ника слегка повернулась — чтобы свет падал правильнее, чтобы катана усиливала силуэт, чтобы её тело выглядело ещё более опасным. Она перекинула волосы на одну сторону, открывая шею — белую, хрупкую, почти нарисованную. Потом сняла рубашку. Тоже без резкости. Она расстёгивала пуговицы одной рукой — медленно, методично, словно это был старинный ритуал. Каждая пуговица — как отсчёт. Как шаг к чему-то, от чего Ким не мог оторваться. Когда рубашка распахнулась, она не стала снимать её сразу — позволила ткани упасть на плечи, задержаться на локтях. Это выглядело не как раздевание, а как явление. Как оголение статуи, к которой никто не имеет права прикасаться. Ким выдохнул — коротко, сдавленно. Ника видела это. Чувствовала это. И потому пошла дальше — только потому, что он уже был полностью в её власти. Она поднялась на колени. Плечи её освободились из ткани. Рубашка упала с неё так, словно сама поняла, что ей больше нечего тут делать. Фигура Ники, чистая, светлая, опасная, вырезалась на фоне панорамного окна. Она положила катану вдоль позвоночника вновь, выгнула спину, словно делала поклон древнему богу, и сказала: — Снимай и Продолжай. Говори дальше. Мне нужно твое прошлое, Ким. Она провела ладонью по своему животу — медленно, как будто рисовала невидимую линию от грудной клетки до бёдер. — Пока ты говоришь правду… я буду продолжать. Ким сглотнул. Он не мог понять — раздевается ли она *для него*, или *против него*. Правильный ответ был: ни то, ни другое. Ника раздевается **как богиня**, которая знает: *эта нагота — тоже оружие.* Он поднял глаза — и увидел Нику. Она стояла перед ним — в одном белье, катана перекинута через плечо, как крыло божества, вернувшегося на землю только затем, чтобы разрушить чью-то судьбу. Она смотрела на него не глазами девушки — глазами существа, для которого**его откровения — всего лишь сырьё, материал для ритуала.** Будто каждое слово, каждое признание укладывается в незримую мозаику, которую видит только она. Ника медленно подняла голову; глаза её сверкнули хищно. Она сказала: — Ты отдал им палец. Теперь отдашь мне историю. Всю. Её голос был мягкий, но треснувший — тот самый, который делает мужчин беспомощными, как дети перед бурей. Она встала. Медленно. Растянуто. Как кошка, примеряющаяся к прыжку. Пластырь на переносице едва дрогнул, когда она наклонилась вперёд, и этот крошечный жест почему-то заставил Кима ощутить жар под кожей. Катана была на уровне её бёдер — символ победы, символ смерти, символ того, что она *не принадлежит ему и не боится его*. — Go on, Ким, — сказала она. — Я же сказала: мне нужно слышать историю. Он открыл рот, будто возвращаясь из воды. — Regarding my prison experience… — начал он, поднимая камеру. Тень его руки дрожала, а её тело — нет. — The first time it was because of a fight. Second, third and fourth time… also fights. Fifth time — I broke the law against carrying a sword. Sixth — violated a gun law. Seventh — blackmail. Ninth — blackmail again. Он вслух сбился в цифрах, понял это, моргнул. — The eighth… — пробормотал он, уже не понимая, что говорит. — The eighth was the big one. Before twenty-seven I went in. I came out… at thirty-four. — Восемь лет, — повторила Ника, выговаривая это так, словно вкусила слово. — Eight years, — подтвердил он. Она шагнула к свету от окна. Блики города легли на её кожу, словно она была литой бронзой. И тогда — без пафоса, без кокетства, без спешки — она опустила пальцы к краю ткани на бёдрах и позволила ему увидеть не процесс раздевания, а саму *идею* раздевания. Это было не про тело. Это было про власть. Панцу скользнули вниз так, как скользит в сторону дым от свечи — беззвучно, неизбежно, как жест древнего обряда. Ника повернулась боком, так чтобы свет от окна превратил её тело в чистую, гладкую линию — идею девушки, идею победы, идею опасности. Она не пряталась и не выставляла себя напоказ. Она стояла так, как стоят статуи, которым поклоняются и которых боятся. — Продолжай, — сказала она. Тихо, почти равнодушно. — Я слушаю. Ким продолжал: — My clan… dissolved after a big incident. My boss died. I felt… betrayed. There were lawsuits. New laws. Japan started hunting yakuza. Discrimination everywhere. No job. No life. For a moment I thought… maybe I can be a normal citizen. A man with future.  Ким продолжал фотографировать — делал это медленно, неровно, будто каждый кадр требовал от него усилий, которых у него давно не осталось. Его пальцы дрожали над экраном, а сама комната казалась пропитанной вибрацией света, полузвуком напряжения между ними. Ника умела превращать уязвимость в оружие лучше, чем любые катаны мира. Ника лежала на кровати, белые простыни холодили кожу, а свет люстры играл на катане, отражаясь в глазах Кима. Он фотографировал каждый её жест, аккуратно, почти ритуально, фиксируя движение, которое казалось одновременно невинным и опасным — будто она позировала не ему, а какому-то древнему духу, чьё присутствие нельзя увидеть, но можно почувствовать. Она приподнялась на локте — движение короткое, точное, словно выверенное в танце старой школы кабуки. Свет люстры скользнул по её плечам, по ключицам, по чёткой линии шеи, и Ким машинально сделал ещё три снимка подряд. Ким стоял рядом — всё ещё пахнущий горьким соусом и тенью дешёвого такояки, который он ел в машине. На лице его лежали полосы усталости, как зарубки от старых, невыигранных битв. Он пытался говорить по-русски, но слова рвались наружу, переплетаясь с японским и английским, как если бы его собственный язык больше не принадлежал ему. Она потянулась рукой назад — движение почти театральное, как у балерины, снимающей с себя какой-то ненужный реквизит. На секунду Киму показалось, что он видит не девушку, а **богиню, которая сбрасывает с себя один из своих символов**. Следующее её действие было почти дерзкой игрой. Она сняла с себя деталь одежды — не медленно, не соблазнительно, а **властно**, и, даже не взглянув на неё, мягким, хищным жестом бросила её Киму, словно бросала вызов, как в древних ритуалах, где женщина выбирает того, кто достоин её взгляда. Ткань ударилась ему в грудь — лёгкая, но будто несущая вес её насмешки. Он вздрогнул. Телефон чуть не выскользнул из пальцев. Он говорил. Но уже давно не понимал, что именно говорит — потому что она управляла каждым его словом. Каждым кадром. Каждым ударом его собственного сердца. А её поза — идеальная, вырезанная из света — оставалась неизменной. Ника слушала. Властвовала. И спокойно ждала его следующего признания. — Then… the Emperor died. Nippon fell into chaos. Succession trouble. And… I realized… I have no clan. No homeland. No future. Ника наклонилась вперёд, её волосы упали на плечи, а кровь от ранки на губе оставила красную отметину на катане.  — Я уверена, Ким… — её голос был почти шёпотом. — ты хочешь везде посмотреть. Сказав это Ника развернулась тазом прямо перед лицо Кима, слегка задев нос Кима кожей своих бедер, застыла и раздвинула свои огромные булки. На ее лоне не было ни намека на волосы, все было гладкое словно и бритва не касалась ее кожи никогда. И Ким понял, что до того момента никогда не был свидетелем того, что розовый цвет может быть таким красивым.    Ника через плечо смотрела прямо в него, серо-голубым, нечеловечески спокойным взглядом. Ника усмехнулась и добавила: — Ты же знаешь, Ким… Ты просто фотограф. И фон. Я не делаю это для тебя. Тебе нельзя меня трогать. Эти фразы ударили в него больнее автоматной очереди. Словно кто-то одним движением вынул из его груди все иллюзии, оставив только пустоту. Он моргнул несколько раз подряд — как человек, который на секунду потерял опору под ногами. Улыбка на её губах была тонкой, почти несуществующей — но именно поэтому разрушительной. Она не смеялась. Она *констатировала*. Ким опустил глаза. Его рука дрогнула — не от страха, от поражения. — Всё, что я пережил… — произнёс он глухо, медленно, будто каждое слово поднимал из глубины. — Тюрьмы. Гангстерские войны. Потерянные пальцы… политика… налоги… Он вдруг коротко усмехнулся. Смех был хриплым, пустым, будто сорвавшимся с ржавого железа. — Всё это была подготовка. Реальная подготовка. Судьба даёт шанс… переиграть игру. Heh… And now… now I’m here. With you. Он смотрел на неё — не как мужчина на девушку, а как человек, который наконец увидел смысл в своих бессмысленных годах. Ника слушала, но слушала не его — а тот внутренний ритм, который пробивался сквозь его голос: треск прожитой жизни, фантомная боль от ампутированного пальца, запахи тюремных ночей, пустые коридоры политики, иллюзии власти. Она знала этот ритм. Ритм человека, который всю жизнь пытался стать победителем — но никогда не замечал, что играет не в ту игру. Свет лампы скользил по её коже, по металлу катаны — серебристой, холодной. Москва за окном сияла, как гигантская икона, написанная жёлтым электричеством и туманом, будто сама хранила тайну их встречи. Ким стоял у края кровати и вдруг улыбнулся — почти по-детски. — Я всегда хотел быть победителем… — пробормотал он. — A winner.  Ника усмехнулась — мягко, но так, что его уверенность в своих словах треснула. — Ты думаешь, что фото с катаной — просто для Рю? — её голос был ровным, как лезвие. — Нет, Ким. Я даю понять: я — не твоя богиня. Ника смотрела на него сверху вниз — как богиня, которая видит уже не мужчину, а **итог**. Она подняла катану лёгким движением, и свет лег на её плечи, на шею, на линию ключиц, превращая её наготу в нечто одновременно священное и опасное. — Я — богиня победы. А всё, что с тобой происходит… — она провела пальцем вдоль лезвия, — это Ананке. Ким всмотрелся в неё — и не увидел девочку. Увидел судьбу. Ника повернулась боком, так чтобы камера фиксировала силуэт, линии её тела, точность жестов. И в этот момент он замер — почти трепеща. Потому что видел перед собой не просто обнажённое тело. Он видел **своё прошлое** — все свои поражения, тюрьмы, драки, разочарования, попытки стать больше, чем он есть. Увидел свою жизнь, сложенную как оригами, которое кто-то сейчас осторожно разворачивал, чтобы показать ему внутреннюю правду. — Отмотал срок, дроча в камере, — продолжала она, и голос становился ровным, почти клинически холодным, — у тебя было так много времени подумать. Ты вышел, стал снимать девушек на камеру, и решил, что это — стратегия. Ты разработал план, надо признать, почти трогательно идеальный: переиграть судьбу. Ты стал политиком, начал платить налоги… но и там судьба тебя переиграла. Но ты и после этого не отчаялся. Когда якудза исчезли, когда весь ваш мир рухнул — ты оказался здесь. Молчаливый водитель. Не победитель. Наблюдатель.  Она чуть присела, почти грациозно, словно на сцене. — Дорогой Ким… тут всё просто. Я не твоя богиня. Я богиня победы. Всё, что с тобой происходит, — это не хитрость, не случайность. Это Ананке. Я разделась перед тобой, чтобы дать понять: я открываюсь так же, как ты открылся передо мной. Это не игра. Но если хочешь игр — могу познакомить тебя с Ананке. Милая такая «милфа», любит хитрецов наказывать. А я… я по жизни только с победителями. **The winners, Kim, not runners-up.** Конечно, спасибо за попытку, но… — Не говори мне глупостей, — перебил Ким, резко приближаясь. — Ты обнажена для меня. Значит, я победитель. — Нет, — спокойно ответила Ника, даже не дрогнув, — я обнажена, чтобы показать тебе то, чего ты не получишь. Она чуть наклонила голову, глаза сверкнули стеклянно-холодным светом. — Я обнажена *для него*. Она указала на дверь. Ким обернулся — в дверях никого. Пустота. — Он сейчас зайдёт, — сказала Ника, слишком спокойно. — Может, на пару секунд задержится. Но он — победитель. Ким дернул щекой, усмехнулся: — Зайдет? Ну-ну. Он подошёл к двери, оттянул затвор, распахнул её — коридор был тих, пуст. Ким вернулся, глаза его сузились. — Любите играть в игры, сучка-тян? — Это не игра, — сказала Ника, стоя на постели, словно на подиуме. — Просто время — тонкая штука. Иногда ошибаешься в секундах. — Ошиблась? — Ким фыркнул. — Да мне плевать. Он тронул дверь, собираясь захлопнуть… потом передумал. — А впрочем, — сказал он, — пусть остаётся. Посмотрим, кто в неё войдёт, когда я войду в тебя. — Я серьёзно, Ким, — стоя на постели, говорила Ника, — он придет, просто я ошиблась в секундах… Ким схватил Нику за ноги, резко стянул её к краю постели, удерживая так, будто хотел доказать ей свою власть, своё превосходство, то самое мнимое “победительство”, которое она только что высмеяла. Ника попыталась отвернуться, но Ким силой прижал её, закрывая ладонью рот, — грубо, по-животному, как человек, который боится, что смеются над ним, и потому становится ещё жестче. Он уже собирался вставить свою корейскую «морковку» в Нику, закрывая ей рот. И в этот момент  Я вошёл в номер  и выстрелил Киму в висок. Тихо. Почти буднично. Как будто так и должно быть. Один выстрел. Короткий, сухой. Пуля вошла ему прямо в висок. Он рухнул на пол, издав глухой звук, как упавшая статуя, будто на нём вдруг выключили свет. Тишина распалась на осколки, и только Москва за окном продолжала блестеть, как ни в чём не бывало.  Я потянул тело Кима с Ники — оно оказалось удивительно тяжёлым, почти безжизненно-плотным. И поскольку он успел засунуть свой поганый язык в её уста, на губах Ники была кровь — чужая, тягучая, оставшаяся после его отчаянной, неловкой попытки подмять её под себя. Она провела ладонью по губам, размазав красное, и улыбнулась мне — коротко, насмешливо, почти торжественно. Кровавая улыбка полетела к моим губам.  — Вот он, мой победитель. — Что ты наделала… ты сделала меня убийцей! — вырвалось у меня. Голос сорвался. Ника посмотрела на меня так, будто всё это было сценой в пьесе, где она — режиссёр. — Ты знаешь, что это всего лишь текст, — спокойно сказала Ника. — Знаю… значит, я не убийца… — пробормотал я, пытаясь услышать собственный голос как будто со стороны. Ника подошла ко мне — спокойно, легко — и пальцами, испачкавшимися кровью, провела по моим волосам, как будто укладывала их. Она обмазала мои волосы кровью, словно гелем, уложив их в непослушные пряди. Её жест был одновременно нежным и пугающим: спокойствие после бури. Ее волосы блестели в свете люстры, а её стройные ноги, едва касаясь пола, сверкали на свету, изящные и соблазнительные. — Мне кажется, я его убил… — повторял я, словно в судороге. — Дорогой, — сказала Ника, — я богиня победы, а не богиня убийств. Богиня убийств — это Инанна. — Мне кажется, я его убил… — снова шептал я. — Милый, Дима… — она положила ладонь мне на щёку. — Ты не убийца. Ты спасал свою любимую от чужих рук. Он напал — ты защитил. Это и есть победа. — Я убил его. Я убил его! — вскричал я. — Нет, — Ника мягко улыбнулась. — Формально — нет, ну формально нет, Символически — да. В тексте — да. В реальности — нет. — Да как нет? Вот он лежит в крови! — Ты его не убил, успокойся. Это всего лишь символическое убийство. Это символ. Всё, что ты видишь, — только форма. Он не мёртв. Даже пуля в черепе — не повод умирать в наше время. Она фыркнула. — Ты бы удивился, сколько людей живут с худшими травмами. Но переживание всё равно давило на грудь. Казалось, что Ким настоящий. Что страдает. — Ну, взвали на него карму, — пробормотала Ника, — Это не мои траблы. Пусть Ананке разбирается. — Я не уверен, что я убийца… — повторял я. — Ты не убийца. Успокойся. Успокойся. Он жив. Пуля, конечно, попала ему в черепушку, но он жив. Ты его не убивал. Я же сказала: пуля была символическая. Он очнётся. Врачи сделают своё. Мы выбежали из номера — коридор был уже наполнен тревожными постояльцы: Кто-то высовывался из дверей, кто-то с глядел с балкона, кто-то звонил на ресепшен. В лобби стояла китаянка в строгом костюме, с аккуратно собранными волосами, маленькими очками и лёгким акцентом, спрашивая: — Что случилось? Вы пострадали? — Всё хорошо, — бросил я и протащил Нику мимо. Мы быстро пробежали к автомобилю на стоянке. Двор гостиницы «Украина» освещался яркими лампами, машины подрагивали от ветра, а прохожие торопливо прятались от осеннего холодного ветра.  — Надо добраться до особняка Новикова, — сказал я. — Конечно, — кивнула Ника, её длинные ноги легко запрыгнули в машину, и кожа блестела под светом фар, её движения были хищными, быстрыми, уверенными, как у существа, которое уже знает, что ночь принадлежит ему. Мы проехали по набережной, мимо московских высоток, мостов и огней вечерней Москвы, по тихим улицам к Рублевке. Дорога заняла около часа — облетая патрули, избегая камер, маневрируя между частными охранами. По пути Ника тихо хрустела пакетиком чипсов, что-то вроде классических Lay’s со вкусом сметаны и лука, и смеялась, когда крошки рассыпались по её коленям. В доме Новикова стоял старый стационарный телефон — единственный безопасный. Я обзвонил все больницы города. В конце концов услышал женский голос с лёгким китайским акцентом: — Пациент Ким? А кто его спрашивает? Вы родственник? Я замолк, растерявшись — то ли от счастья, что Ким жив, то ли потому что нужно срочно придумать легенду. — Он в порядке? — спросил я. — Мы не можем давать информацию, если у вас нет с ним родственных связей. Вы кто ему? — холодно спросила девушка. — Скажи им, что его убийца, — захохотала Ника. Я положил трубку. — Я ж сказала, что он будет жить. — Ника усмехнулась, растягивая слова..  — Что ж, я преступник, но не убийца. — А какая разница? — жуя чипсы, поинтересовалась она, — всё равно же символично. — Что ж, преступником я был всегда. — Я вытер руки о себя. — А убийцей — нет. Хотя формально меня уже сажали за убийство, которого я не совершал. — Вот видишь: символически по документам ты убийца. Был им. Был убийцей. А на самом деле — никогда. В этом весь бред этого текста: кто ты в реальности — не имеет значения. Главное, что написало о тебе, и как это будет прочитано. Полная бессмыслица. — Да… — Хорош, ныть, — сказала Ника, — ты победитель, ты со мной. И кстати… вот твой приз. Она подняла катану — блеск металла пересёк комнату, как вспышка. Мы вышли на крыльцо особняка. Ветер с реки хлестал по лицу. Москва сияла вдали. Пейзаж с особняка Новикова был освещён вечерним светом, дул ветер, и мы зависли на трилистнике. Вот так наверное Новиков выходил к краю берега реки Москва и наслаждался моментом как мы с Никой, пока Новиков не поймал рыбку. Рыбка оказалась не простой… Пустой бассейн сиял зелёными отблесками — не от воды, а от ламп, которые давно никто не менял.  Я вдохнул. И почувствовал, как тревога поднимается со дна груди, как ржавчина. На дне бассика — подростки со скейтами, смеющиеся, катящиеся по сухой глубине, как будто этот бассейн всегда был их рампой. От бассика тянуло сыростью, эхом и странным ощущением заброшенности. Бассейн — пустой, как и я, но у него кафель потрескался, а у меня что треснуло? В этой среде очень гармонично присутсвовала Ника. Она была одета в чёрное мини-платье, полупрозрачные рукава свисали, как крылья живой тени. Чёрные сетчатые колготки, криво затянутая лента-гартер, короткий тёмный корсет стягивал её талию так, будто она держала свою силу под контролем только из вежливости. На шее у неё лежало ожерелье из крупных, ледяных бриллиантом. Каждый камень сиял по-разному, будто собирал в себе огни ночной Москвы, разбивая их на холодные брызги света. На бедре — подвязка, тонкая, будто нарисованная, но усыпанная драгоценными камнями. На пальцах — кольца. Каждое кольцо было отдельной историей: одно — с осколком рубина, другое — с зелёным холодом изумруда, третье — как капля чёрного льда. Запястья обнимали браслеты — тонкие, гибкие, как змеи, в которых зашита роскошь и новая угроза как защита от сгаза. На одной из её щиколоток, прямо над изящной костью, смотрелся чужеродно, почти цинично, электронный браслет домашнего ареста. Чёрный, матовый, с маленьким светящимся индикатором.  Её волосы спадали мягкими волнами, и в них блестели частицы пыли, похожие на звёздную муку. Свет из разбитых ламп ловил её волосы, их бледное сияние, и образ становился опасно соблазнительным — как обложка порно-фанфика, которая обещает грязь, а приносит трагедию. Ника стояла, облокотившись на перила бассейна, одна нога была чуть согнута, пятка упиралась в металлический каркас, взгляд — сверху вниз. И вот она повернулась ко мне. Прищур — лукавый, хищный. Уголок губ — дерзкий, как у девочки, которая точно знала, кого именно она доведёт до сердечного приступа и оргазма, оновременно. — Ты знаешь… — её голос был низкий, почти ленивый, как у кошки, которая протягивает коготь,  — Вся эта хуйня с якудзой…  - она прикусывала губу совсем чуть-чуть, —…завела меня не по-детски. Ника подошла ближе ко мне так тихо, что казалось — она выросла из воздуха. Настолько, что сетка на её ногах едва шелестнула о воздух. — Не пойми меня неправильно, — она провела пальцем по собственному плечу, и блестящая накидка едва заметно качнулась. Она слегка тряхнула плечами, и накидка съехала на один сантиметр, — текст текстом… — она встряхивала волосами, пахнущими пеплом и мятой. — Но я всё-таки ганста шлюшка.. Она медленно взяла меня за руку — мягко, как кошка берет когтём рукав, не царапая. Вся она будто бы светилась изнутри — от прожекторов, от граффити, от меня. Мы шли вглубь холла — и мне становилось хуже. Зал особняка Новикова был огромный и когда-то роскошный, но теперь — изуродованный временем или каким-то странным бунтом, стал похож на храм и притон одновременно. Когда-то это место сияло хрусталём, золотом и итальянским мрамором, а теперь битые лампы, рваные постеры, тени на стенах — всё выгрызено хаосом. Холл особняка — тот самый, мраморно-золотой ещё десятки лет назад — превратился в логово банды «Чёрные скорпионы». Запахи — пыль, дым, влажная ткань, и странная… сладость, какая бывает только в местах, где слишком долго тусили люди. Холл — весь в граффити: леопардовые маски, драконьи силуэты, корейские теги, японские демоны, русские надписи, обрывки лозунгов банд.и яркая надпись: **NO GODS NO BOSSES**. Плитка треснула. На полу — брошенные подушки, куртки, стулья, как будто здесь когда-то шла война между уличными племенами. **СКОРПИОН СПАСАЕТ МЁРТВОЕ СОЛНЦЕ** — гласит надпись на одной стене. На другой — **МОСКВА УМРЁТ, А МЫ НЕТ**. И именно этот хаос почему-то подчёркивал идеальность Никиной фигуры.   Она шла вперёд — с лёгкостью и дерзостью пантеры, у которой в лапах и мир, и сюжет. Я почувствовал, как приступ поднимался в груди. Пол под ногами был завален мусором: десятки пустых бутылок «Кока-колы», сотни пустых пачек жвачки — будто кто-то здесь молился не богам, а сахарозе, скатерти от «Новикова» валялись под пустыми коробками пиццы со странным сочетанием вкусом: мороженое, карамель, курочка. Всё это — не грязь. Это были следы ритуала, следы банды, следы судьбы.  Ника тянула меня к дивану в центре холла — я уже чувствовал, как внутри что-то дрожит, как будто реальность начинает трескаться по швам, как стекло под ледяным ветром. Но она вдруг остановилась. — Стой, — сказала она тихо. — Ещё немного. Мне нужно подготовить ноги. Она отпустила мою руку, шагнула на свободный участок пола — туда, где мусор от «Чёрных скорпионов» образовывал странный бытовой алтарь: банки от колы, жвачки, перевёрнутый скейт. Босоногая на одну ногу. Разувшаяся незаметно, походя. Колготка натянулась, как сеть, поймавшая свет. И — не глядя на меня, пока я чувствовал каждой клеткой, что приступ уже поднимается — поставила ногу на спинку старого барочного стула. Высоко. Без стеснения. Она наклонилась вперёд, медленно, пока ладонями не коснулась голени. Коленка её почти прижималась к плечу, и я увидел, как под рваными чёрными колготками как перекатываются сухие тени мышц. Она поставила ногу на край старого мраморного подиума, где когда-то стоял фонтан. Она держала спину идеально прямой. Ладони скользнули по голени. Коленка почти коснулась её плеча. — Это чтобы не разорвало, — сказала она через плечо. — Тебя. И меня. И текст. Иногда нужно чуть размять реальность, понимаешь? Граффити «ЧЁРНЫЕ СКОРПИОНЫ — УЛИЦА НАШ ХРАМ» мерцали за её спиной, словно фрески, ожившие для этого ритуала. Мусор под ногами вдруг казался частью ритуала: жвачки как магические печати, коробки от пиццы — как обеты стихиям, пустые банки — как отзвуки прошлых боёв. Она сделала выпад — глубокий, точный — и на секунду напоминала статую из древнего храма, ту самую, на которую бросила свои сетчатые колготки. Волосы упали ей на лицо, и она слегка встряхнула ими — по-кошачьи, по-уличному, по-ведьмински. — Угу… — протянула она, всё ещё растягиваясь. — Ноги должны быть готовы. Если тебя накроет — я должна тебя удержать. Она изменила позицию: опустила ногу, поставила другую — уже на подлокотник дивана — и повторила наклон, будто проверяла баланс мира на прочность. Пыль с дивана поднялась. Пицца-хавок с пола хрустнул под её изящной щиколоткой. — Вот так, — сказала Ника, выпрямляясь. Пальцы её слегка коснулись бедра, поправляя край чулка — Теперь выдержу. Потом поднялась, вытянула руки в стороны — длинно, красиво — и шагнула обратно ко мне. Ника плюхнулась на диван — бесстыдно, дерзко, как хищница, которой храм принадлежит по праву с дерзко, скошенной усмешкой. Закинув ногу, сетка на колготках блеснула опасной геометрией. - ОМГ, как же я намокла. Тут приступ прорвал меня окончательно. Сначала — дрожь. Паническая атака. Потом — темнота. Потом — дурные мысли, зацикленные в руминации, как кролик внутри уробороса. Потом эти ебучие видения - дракон, вырывающийся из мирового океана, чтобы сожрать солнце. Огненные псы, набрасывающиеся на девушку. И Ника среди этого хаоса.  Я рухнул, схватил Нику за колени, сполз к её ступням — к этим чертовым сетчатым чулкам, и закричал — так, что голос стал рваным. Я бился в истерике. Земля уходила. Дракон ревел, солнце ломалось. Я плакал. Я кричал. Я хватал воздух ртом. А потом… всё стихло. И я увидел её лицо. Глаза глубоко мерцали, словно в них лежал не один мир, а несколько. Лицо Ники **светилось** — не физическим светом, а чем-то высшим: спокойствием, хищной нежностью, тем огнём, который мог родиться только у богини, пережившей вечность. Она коснулась моих щёк кончиками пальцев — медленно, так нежно, будто я был не взрослым мужчиной, а кем-то, кого она впервые нашла. — Тшшш, бро… всё хорошо. — сказала она и ее голос — будто влажная ткань на перегретом лбу. — Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. Ни сегодня, ни до конца дня Она подняла мою голову, поцеловала мои скулы — нежно, будто возвращала меня с того света. — Никогда не променяю вкус твоих скул, — шепнула. — Ни на одно пророчество. Она коснулась моих губ пальцами — легко, будто изучала. И улыбнулась. — Ляг ко мне, — сказала она тихо. — Это был тяжелейший день.  Я положил голову ей на живот — и он был горячим, как печь. Он был горячим — как батарея, как печь, как центр мира. Ника хмыкнула, стянула последнюю туфлю носком, потом легко, почти небрежно сняла сетчатые колготки и бросила их на статуэтку льва. Статуэтка будто приняла дар. - Знаешь, что я думаю?.. - Она сорвала с себя корсет — так легко, что казалось, он исчезает в воздухе — и бросила его на коробку с недоеденной пиццей. И сказала тихо, дерзко, но уже без намёков: — Нам нужно закончить эту главу, милый, и переходить к следующей. Но перед этим нам с тобой нужно как можно скорее… Её дыхание было сладким, горячим, почти мифическим. Ника наклонилась ко мне, прижалась лбом, и тихо, едва слышно, на ухо сказала: "Я ведь ганста ведьма. И перед тем как мы перейдём к новой главе… нам нужно пойти в душ. Вдвоём. Чтобы ты… заставил меня там левитировать."