Часть 2

Небо было голубым. Теперь оно затянуто серыми и чёрными тучами. Из туч льётся дождь. Дождь капает на меня. Дождь капает в меня. На похоронах. Здесь и сейчас я — Дмитрий Кабальеро-Романов. «Дмитрий» — в честь Деметры, богини плодородия. «Кабальеро» переводится с испанского — «рыцарь». Эта часть фамилии прискакала ко мне по материнской линии, как будто на коне. Значит ли это, что я — рыцарь, посвящённый культу Деметры? Хм. Возможно. Бог создал меня ещё и поэтом. Поэтому я любил блядей. И умел находить друзей — и среди богинь, и среди людей. Меня зовут Дмитрий Кабальеро, но друзья зовут меня DK. Так называйте и вы. Может, тогда я напишу что-то, что сделает нас друзьями. «Романов» — часть фамилии, что я унаследовал от отца. И потому идёт дождь. На его символических похоронах мы хороним пустой ящик. Его тело давно перевезли на родину, в Калифорнию. Сегодня, четвёртого июля, дождь превращается в ливень. Он заглушает заупокойные гимны похоронного отца Гио — друга семьи, друга отца, друга матери, моего друга. Он не священник в строгом смысле и не просто ритуальщик: человек из похоронного агентства, одновременно «священник-ритуальщик», «агент небесного бюро», хоронивший многих. Его голос звучит как голос священника, хотя в нём слышится ремесло. Ему приходится выкрикивать каждое слово, будто пробиваться сквозь стену воды; ливень делает голос ломким. Ливень заглушает жужжание квадрокоптеров: они висят над процессией, и их камеры бликуют от капель. На корпусах светятся эмблемы Instagram, YouTube, TikTok, Disney, Netflix, Amazon, X, GramCorp, PanOpticon Media, NeonStream, OmniView, CloudPulp, MetaLiturgy. Ту землю, привезённую из Калифорнии, которую мне велено было бросить на гроб, я швыряю в квадрокоптеры. Люди прибывают и прибывают на Рублёвку, где идёт похоронка. По приглашениям — это похороны, на которые нужны приглашения, почти как свадьба. Журналистов не пускают — они выпускают квадрокоптеры. Приезжают разные люди: Варламовы, Гартоновы, Пелтасоны, кто-то, кто понимает, что похороны — единственное место, где он выходит в свет, поэтому стильно одевается. Постаревшие до полной морщинизации Моргенштейрны и совершенно не поддающийся старению Тимати. Между ними — Султана Франц, дочь президента, чавкающая жвачкой в чёрном платье с открытым декольте, на которое засматриваются люди в первом ряду: мэр Астольфо и его супруга Дана Дель Рей, экс-футболист ЦСКА и Зенита, будущий тренер национальной сборной АЛИ без зонта, но в знаменитой бейсболке Von Dutch.  Султана, завидев кого-то из тех, с кем у неё старый бифф, резко бросает, не понижая голоса, так, что даже хор и квадрокоптеры на миг будто сбиваются с ритма: — В переулке между булок, мы с тобой встретимся, придурок. Журналисты давно окрестили её манеру поведения как «dirty free» — стиль грязной свободы, в котором дерзость соседствует с сексуальностью. Сама же Султана считает, что Романов был последним настоящим мужчиной Европы, нарциссическим и великим. Далее идут случайный Ломуэли, потомственный шулер Порохов, Граф Ростов-папа, доктор Живаго и его стремная племянница, Мастер и Маргарита, Локи и Спайдермен, Мерсо, Патрик Бейтман, Джейси Пинкман, Уолтер Белый, Эль Боро и Алхимист, работающие верной службой на фабриках отца на Рублевке, мегабогатый мистер Си с параличом на каталке, его сын в маске, скрывающей рот и нос.  Множество тросточек, фирменных и стильных дизайнерских зонтиков, очки общей стоимостью в тысячи биткоинов или миллионы двойных рублей. Кто-то идёт с голограммой Данилы Багрова. Братья Блюз обнимаются с ритуальщиками. Офицер Мария Воронова и блондин пробираются через толпы друзей, меценатов, мелких рэпперов в законе, копов, чиновников, старых и молодых, русских и нерусских, русских славянского происхождения и русских неславянского происхождения. Красивые, потянутые модели, кольца, браслеты, цветы и гимны с платками. Слёзы — на глазах, под вуалями, слёзы под амфетаминами, сопли кокаиновые, жуйки, жуйки везде. Вместо цветов, вместо закуски — виски, мескаль, водка, много водки. Гала-зеваки. Маски. Маски тоже были. Вигилянты теряются в толпе. Охраной похорон занимаются байкеры, ведь эта часть Рублёвки живёт в состоянии постоянного страха: полный развал социальной структуры привёл к власти байкерских банд. Несколько зонтиков держат в руках молодые крепкие юноши. Чёрные зонты прикрывают головы от усилившегося ливня. Священник-ритуальщик отец Гио стоит посередине; за ним раскинулся огромный столетний дуб. Дядя М что-то жепчет Дяде Г, и тот возводит руки к небесам. Я смотрю на небо, пытаясь увидеть знак, который жду. Дядя А обнимается с кем-то в толпе. Дядя Д сидит на инвалидном кресле с каменным лицом. Неделю назад он хоронил на этом же кладбище своего родного брата, Дядю Л. Журналисты и зеваки скопились у ворот, как мухи на Вельзевулла. Какие странные мухи. Я знаю, вокруг кого они слетелись. Я знаю, на кого больше всего нацелены объективы квадрокоптеров. На неё — на Стеллу Кабальеро. Она стоит рядом со мной, её вытатуированные руки обнимают моего брата, подростка лет десяти. Мой Лил Бро. Она - моя мать. Рыжеволосая женщина, 39 лет, среднего роста, одета во всё чёрное. Вуаль скрывает глаза, но мы видим её лицо. Всё ещё привлекательна благодаря baby face. Глаза полны слёз. Седая прядь в красных волосах. Стертая улыбка с червоточинкой. Мне жаль, что текст не передаст её запах и энергетику. Нежная, но непоколебимая. Твёрдая, но хрупкая. Решительная пожертвовать всем, включая жизнь, ради любимых, и всё же теряющая их. Сильная, но на последнем дыхании. Мой текст принес слёзы в эти ангельские глаза, которые вопрошают: сколько ещё потерь она выдержит? Чёрное небо, серые тучи. Сколько ещё трещин мы получим? Текст не передаст, как бы она хотела, чтобы судьба дала ей выбор — и она без тени сомнения пожертвовала бы собой. Но Санта Муэрта не дала такого выбора. Мой рассказ не передаст, что значат все эти её татуировки — на руках, на шее. За каждой татуировкой стоит история, прожитая в далеких калифорнийских краях, миллионы слёз и тысячи миль позади. И текст не передаст, что, хотя она хотела умереть вместе с мужем в один день, клятву ему сдержать не смогла. Жизнь встала между ними, разорвав обещание. Теперь ей придётся мучительно жить — ради двух сыновей, ради которых она не имеет права умереть и воссоединиться с любимыми. Текст не передаст, как она ходит в церковь по воскресеньям. Никогда не опаздывает. Держит охапку цветов и свечей. Исповедуется только отцу Георгию. Чего она там часами обсуждает, интересуется мой Лил Бро, рофля. «Ма, пойдем!» — дергает ее за юбку. На похоронах я обнимаю ма, она крепко держит Лил Бро. Хочет казаться скалой — ведь нас снимают на видео. Её глаза вопрошают небеса. Синее небо, чёрные тучи. Сколько ещё трещин Стелла получит? За каждой татуировкой — история, прожитая миллионы слёз и миль назад, в далеких калифорнийских краях, давно-давно. Санта Муэрта не позволила Стелле умереть в один день ни со своим отцом и бандой в ЛА, ни с мужем в Москве. Текст не передаст, как она ходит в церковь по воскресеньям. Никогда не опаздывает. Держит охапку цветов и свечей. Исповедуется только отцу Георгию. «И чего она там по часу беседует? Что за грехи за неделю совершает?» — рофлит мой Лил Бро. Её глаза вопрошают небеса: «Прощай, синее небо. Я тебя прощаю. И прощай, чёрные тучи — сколько ещё трещин Стелла получит?» Я старался никогда не заглядывать в воспоминания матери. Сразу после того, как я однажды заглянул, я нашёл память, спрятанную в её комнате. В ней воспоминание, как мать ещё в Калифорнии молилась в церкви и плакала, потому что шла война, а она была влюблена в отца. Мольбы богине остались без ответа. Но ответила она — Санта Муэрта. И её слова мать запомнила навсегда. Вот что она ей сказала: «Стелла, настанет время, когда мир будет готов ко мне. Время, когда народ пойдёт войной на народ, раса поглотит расу, когда брат убьёт брата, пока не останется ни души. Готова ли ты услышать? — Я готова. И в этот день к власти придёт лидер, который разожжёт войну между царствами и настроит расы друг против друга. День, когда тёмные силы выстроятся вместе, и мир будет готов сгореть. На это потребуется лишь одна — финальная — искра». Мама была из мексикано-американской семьи. Родилась она как Стелла Кабальер Рохас и выросла она в Лос-Анджелесе — в Бойл-Хайтс, там, где улицы пахли бензином, кукурузными лепёшками и кровью. Район, где церкви теснились с наркобаррио, а граффити заменяли икону. Её дед — дон. Один из тех, кого в Лос-Анджелесе называли по имени без фамилии. Просто Дон. Для вас он - Дон Кабальеро. Он держал организацию, что простиралась дальше улиц — до границы и обратно. Говорили, что его люди были и в Тихуане, и в Хьюстоне, и даже в Майами. Я помню фотографию. Чёрно-белую. В доме матери она лежала в старом альбоме, пахнущем табаком и бензином. На ней — дедушка, ещё молодой, но уже с той осанкой, которая не знает поражения. Белая майка, свободные штаны, голова наголо выбрита, тонкая бородка — как у классического чоло. В руках у него бутылка пива. Рядом с ним маленькая Стелла. Лет шесть-семь, не больше. Улыбается так, как улыбаются только дети, которые ещё не знают цену крови. В руках у неё — «Узи». Автомат почти больше её самой. Дед держит её за плечо, как будто это самое естественное — передавать оружие, как игрушку. Они оба смеются. За их спинами — двор. На верёвке висит пиньята в форме полицейского поросёнка. Кто-то уже расколотил его битой, и из разорванного брюха сыплются конфеты. На фоне слышно — музыка, крики, вечеринка. Тени людей, танцующих под ранчеру, и запах барбекю, угля, пива. Всё это застыло в кадре, но всё ещё живёт внутри меня. Она была дерзкой дамой ещё подростком. Татуировки — первая на запястье, в память о подруге, которую убили на вечеринке. Потом цветы, имена, кресты, демоны, розы с шипами — целая карта, выцарапанная на коже, где каждый штрих был не украшением, а клятвой. Красивые машины. Низкие «чеви», «импалы» на гидравлике, сияющие хромом, будто куски солнца в пыли Лос-Анджелеса. Музыка из багажников, окна наполовину тонированные. Когда Стелла садилась в такой, казалось, что улица замолкала, чтобы услышать её смех. Красивые мальчики. Всегда старше. Всегда самые дерзкие. Те, кого на районе называли Flaite — слишком смелые, слишком быстрые, слишком яростные. Они гоняли на скейтах и били стёкла. Они носили цепи, бейсболки, надутые куртки, и каждый раз, когда один из них держал её за талию, казалось, что весь квартал ревнует. Скейтборды. Улица. Граффити. Крики на испанглише: — ¡Órale, mija, más rápido! И она мчалась, как будто не по асфальту, а по звёздам. Если бы звёзды на Аллее Заезд могли говорить — они бы говорили о Стелле. О том, как она целовалась на крыше «Мустанга» под сиренами полиции. О том, как танцевала в клубах Бойл-Хайтс так, что парни дрались из-за права стоять рядом. О том, как в её глазах отражались неон и гаснущие жизни. Она была подростком, но уже легендой улицы. Стелла всегда жила на границе. Днём она была уличной принцессой из Бойл-Хайтс — татуировки, красивые тачки, мальчики, у которых в глазах огонь, а на запястьях браслеты следственных браслетов. Ночью же она молилась. Тайком. Сначала бабушке, которая тащила её в храм Девы Гваделупе, потом сама — но не Деве, не Христу. Её тайная молитва была обращена к кому-то ещё. Молитва не для чужих глаз. Она шептала слова, которые никто не слышал, и чувствовала дыхание, холодное и сладкое, будто за её плечом стоит невидимая подруга. Санта Муэрта — Смерть как сестра, как тень, как зеркало. И Стелла знала: только она принимает её такой, какая она есть. А улица тем временем писала о ней легенды. Она была «wild child» — дикая дочь района. Та, что всегда выбирала дерзких Flaite, и та, что заставила школьного парня ради свидания написать её имя на полицейской машине. Сердце, стрелка, «STELLA» жирным шрифтом на капоте. Его схватили, закрыли, а она шла по улице с улыбкой, будто это не позор, а её личная коронация. Журналисты и рэперы позже пели строки, словно написанные про неё: “…wild child, got in some trouble back in the day But I don’t give a fuck about the reputation that you made…” И это было её кредо. Она могла смеяться на вечеринке, дерзко задирать юбку на скейте под прожектора полицейских фар, могла врезаться в ночь, как пуля, и всё же втайне шёпотом повторять слова, что звучали не как молитва, а как договор: — Если я умру сегодня, примешь ли ты меня, сестра? И Санта Муэрта шептала в ответ, что всегда была рядом. С улицы её знали как «грязную королеву граффити», девочку, что «spray paint our names in a heart on this cop car», в церкви же никто не знал её настоящих слёз. Две Стеллы — одна для чужих глаз, в татуировках и скандалах, и одна — тайная, которая несла на коленях свечи и боялась только того, что её молитвы однажды услышат люди, а не богиня. Когда в Лос-Анджелесе запахло кровью, а война за районы стала пожирать улицу, Дону Кабальеро пришлось сделать выбор. Он потерял дочь — мать Стеллы, её застрелили в на глазах у соседей в shooting by drive с уличной бандой, которая решила бросить вызов старому льву. Дона самого вскоре закрыли в федеральную тюрьму: враги радовались, друзья отмалчивались, а улица шептала, что империя рушится. Стелла тогда была подростком. Слишком гордая, чтобы плакать на людях, и слишком упрямая, чтобы слушать старших. Её дед, понимая, что Лос-Анджелес скоро проглотит девочку, отправил её в Мексику. Не в Мехико-Сити, где уже тогда всё кипело, а в Паломар — старый колониальный город, лабиринт переулков и разноцветных домов, где подземные дороги казались тоннелями подземного мира. В Паломаре она впервые увидела настоящую Мексику, не американизированную и не уличную, а древнюю, яркую, наполненную музыкой и смертью. Вечером мимо её окна проходили процессии Дня мёртвых: маски черепов, костюмы скелетов, свечи, алтарики с фотографиями и хлебом мёртвых. Это было похоже на праздник, но в глазах Стеллы это было напоминанием, что Смерть — здесь повсюду. Но Паломар не был убежищем. Там уже шла война. Там, среди сухих ветров и розовых закатов, где церкви соседствовали с борделями, а святые образы висели на стенах наркобаров рядом с портретами Кальехо, начался её миф. И именно в Паломаре она впервые влюбилась. И звали его Алехандро — отсылка к песне Леди Гаги. В тех словах, что она пела, угадывалась судьба Стеллы: Я знаю, что мы молоды, и я знаю, что ты можешь любить меня, но я не могу быть с тобой вот так больше… Алехандро. Он был именно таким — молодой, горячий, сияющий, как солнце Мексики, и в то же время обречённый. Стелла любила его так, что её глаза горели, как огни на аллеях заездов. Он был вигилант, воюющий в Паломаре против картеля, настоящий безумный рыцарь уличной войны. Но были и другие строки: Не зови моё имя, не зови моё имя… Роберто. Роберто, её кузен. Старше, с холодными глазами. Он любил её своей, с темными флюидами любови, и ненавидел Алехандро так же сильно, как желал Стеллу. Его ревность была не подростковым капризом, а костяным ножом в сердце. Паломар жил в дыму. Вигиланты и картель развязали бойню. Политические убийства, похищения, расстрелы на улицах. Журналистов убивали и вешали на столбах для устрашения, а тех, кто пытался писать правду, растворяли в кислоте. Людей похищали с похорон, священников — прямо у алтарей. На площадях находили тела без голов, с вырезанными на груди словами «TRAIDOR». Это был город, где даже стены пахли страхом. Именно в такой атмосфере они и встретились. Это произошло на светском рауте у мэра Паломара, где собрались чиновники, люди из бизнеса и представители картеля. Там же был Алехандро — в костюме, чужом для него, но с холодной решимостью в глазах. Всё выглядело прилично, пока на глазах у всех он не достал оружие и не застрелил коррумпированного чиновника, работавшего на картель. Паника, крики, бокалы с вином падали на мраморный пол, оркестр остановился. Стелла видела это воочию — и впервые поймала его взгляд в тот миг, когда мир трещал, как зеркало. Позже они столкнулись на одной из тусовок для «золотой молодёжи» Паломара. Он уже был в своей стихии — с цигаркой, в кожаной куртке, с глазами, полными тьмы и ярости. Он подошёл к ней как будто случайно, но между ними сразу возникло что-то большее, чем просто встреча. В нём было то, что в песне: Она не сломана, она просто ребёнок… Но её парень как отец, как её отец. Стелла ещё не знала, что её жизнь перевернётся, но уже была внутри его судьбы. Война в городе накалялась. Картель теснил вигилантов, те уходили в горы, оставляя за собой лишь легенды и кресты на дорогах. Стелла должна была сбежать с Алехандро. Ночь, машина на окраине, связка ключей, план до последней минуты. Всё было готово. Но Роберто узнал и донёс Дону. Тот сидел в американской тюрьме ADX Florence в Колорадо, в той самой, где держат самых опасных. Дон слушал молча, курил сигару, а в его глазах отражалось пламя — не то тюремное, не то адское. Роберто подстроил встречу. В день побега Стеллу «провели» прямо в засаду. Ночь в Паломаре загорелась огнём: картель явился во всей силе, вооружённый до зубов. Перестрелка была как конец света — автоматные очереди рвали воздух, стены домов крошились от пуль, псы выли, и даже колокол на старой церкви сорвался, ударяя в ночь. Алехандро пал. Его кровь залила пыльную плитку перед алтарём Санта Муэрте. Его голову отделили, чтобы унизить его имя. А Стелла, вся в слезах и копоти, держала его обезглавленное тело на коленях. Перед чёрной Мадонной Смерти она обнимала то, что осталось от её солнца. Так на её коже появились новые татуировки — как зарубки памяти, как клятвы, выбитые иглой. Чёрные линии на руках — следы той ночи. А Дон и его картель были горды. — Наша ядовитая девочка, — говорили они. — Привела ублюдка Алехандро прямо в наши руки. И никто из них не заметил, что именно в ту ночь родилась Стелла, которой уже никогда не быть простой девочкой. И такой она вернулась в Лос-Анджелес.  Когда Стелла вернулась в Лос-Анджелес, это уже была не та дерзкая девчонка с татуировкой-закорючкой и скейтбордом. Она вошла в квартал как тень, как ожившая легенда: все, кто знал её маленькой девочкой с «Узи» за пазухой, теперь видели женщину, чья кожа стала картой боли и клятв, чья душа несла в себе ночь Паломара. Её называли сестрой Смерти, подругой Санта Муэрте, и эта аура была сильнее любого пистолета. Никто не решался тронуть её: в ней видели посланницу божества улиц. Иногда ночью, в шумных клубах или на пустынных трассах, она вдруг ловила в голове строки той песни, что будто предсказала её жизнь: «Не зови меня по имени, не зови меня по имени… Алехандро». И каждый раз, когда слышала на улице это имя, её сердце сжималось, как будто нож снова входил в рану. Тем временем сам Дон Кабальеро продолжал сидеть в бетонной клетке ADX Florence — американской тюрьме для тех, кого называют «живыми мертвецами». Но даже из этой темницы он держал руку на пульсе: письмо, дошедшее до Стеллы через адвоката, содержало всего одну строчку, выведенную чётким почерком: «Ты — моя кровь, моя ядовитая девочка, и ты ещё возьмёшь своё». Эти слова были не просто напутствием, а приговором, печатью, которая навсегда закрепила за Стеллой роль наследницы и оружия. Церемония продолжается на кладбище, куда мы с вами возвращаемся. Летний дождь хлещет барабаной дробью по черным зонтам, по траурным костюмам, по свежей земле. Небеса решили сами отмыть город от крови. Земля липнет к обуви, каждый шаг отдается чавканьем, грязь Ромашкинского леса жрет живых, лепит из них новую глину с запахом мокрой травы,  миксует с тяжелым вкусом цветов и дорого парфюма под ремикс глубокий, густой и печальный звук дудука. Все стоят плотно, плечо к плечу - теснота давит, будто сама смерть толкает нас в могилу. Черные плащи! Черные плащи расходятся уступая место белому цвету. На кладбище ниппонцы - Рю Минамото и Гэндзи Фудзивара, пост-якудза одетые в татуировки и завернутые в белые костюмы, которые на их фигурах сияют в дождевых каплях, словно саваны. Как и предписывает их традиция траура, они двигаются медленно в очках, и во всем белом, чтоб склонится в поклоне перед Стеллой. В первом ряду уже шелестят шепотом языки, ульи от предрассудков зашевелился: - «говорят, именно они…» -«да, без них не обошлось…» -«смотри, как спокойно идут…убийцы же?» -«тише! Убить их надо, а не пускать сюда…» -«смотрите, смотрите московиты и рублевцы, это они…ниппонцы…убийцы…предатели» -«tell’em that god’s gonna cut ‘em down…» -«…иди и скажи вон тому лжецу, и этому, скрытому маской лицу, шулеру, сплетнику и подлецу…Бог покарает их» -«Кровь врага на хамоне меча лучшая гармония». Дядя М, Дядя Г и Дядя А, самые близкие к покойному, заслоняют плечами собой Стеллу, но она глаза с небес опускает, дождевые капли стряхивает с ресниц, кивает и взглядом велит им отступить - Ниппонцы подходят и соболезнуют нам. Толпа - гулом, шепотом вскрывает нарыв: -«что она делает? Совсем без страха?» -«да их надо отсечь от семьи…» -«бог создал черный и белый цвет, и все что во тьме, выйдет на свет…» Толпа замолкает. Султана, наскучившая траурной обстановкой, сидит сбоку, рядом с Тимати и мэром. Дождь скользит по ее темному платью, которое прилипло к телу, подчеркивая изгибы фигуры. Она поднимается, аромат ее духов мгновенно пробивает себе дорогу сквозь тесноту, - где не хватает воздуха, где дыхание людей сталкиваются, как ножи. Она поднимается - и в проходе становится еще темнее. Она шагает уверенно по мокрому камню, каблуки ее лакированных туфель с красной подошвой цокают по мрамору, а тонкие ремешки на щиколотках, облепленные дождем, блестят, как змеи. Широкий вырез платья открывает массивный, тяжелый бюст - и каждая капля дождя падающая на его упругую поверхность, заставляя грудь сверкать драгоценной чешуей в тусклом свете. Джельтмены, Я бы вам не говорил, что Ее сиськи как верхушки Горы Фудзи во время муссона, вы так подумали б и сами. Султана вклинивается в нашу семейную троицу, наклоняется к уху мамы и лил бро, шепчет им что-то, потом поворачивает глаза ко мне. Ее голос прорывает траур, как катана сквозь ткань.   -« ты сын Романова?» - спрашивает она, снимая черную вуаль со своего лица. Я встречаю ее яркие, обжигающе-китайские глаза с оттенком японской стали впервые, обведенные в черноту воронего крыла, слишком живые для этой траурной эпохи, источающие эросом бросивший вызов танатосу. Мое внимание скользит ниже. Огромный бюст распирает декольте. Каждая капля дождя делает ее платье только смелее, как и ее стиль dirty free.  - Я Усаги Цукино, но для тебя я - Султана. Я слышу ее запах, я слышу ее дыхание, оставшееся от жевательных резинок, которые она тянула весь день.  Она властно рукой поднимает мой подпорядок, отрывая мой грустный взор и я смог увидеть ее губы. В них живет кавказская сила, это чувствуется в каждом движении ее челюстей. Они жуют жвачку.  -когда ты вырастишь, мы непременно познакомимся ближе… и станем друзьями. Ее дыхание пахнет мятой и чем-то влажно-летним, и я понимаю, что нет букв в алфавите, нет слов в языке, и никакой текст никогда не передаст того чувства, когда она наклоняется, и ее губы оказываются на моих. Мы сталкиваемся слизистыми.  Поцелуй долгий, властный, глубокий, крепкий, дерзкий, чужеродный, обновляющий, и в то же время весьма грязный, словно жизнь решила обнажить мою уязвимость и осмеять траур вокруг. Я ощущаю сладкий яд липкой похоти, от жевательных резинок которые она тянула весь день. Это как натянуть новую, стильную одежду прямо на немытое тело: свежий ветерок ткани скользит по грязной коже, и в этой резкой смеси - одновременно стыд, наслаждение и освобождение.    Она закидывает меня в водоворот, ее язык накручивает танцы в моем рту, настоящую лезгинку. Нет меня, нет Султаны, на мгновение есть только мы, слитые в каком-то великом, древнем существе, покоившемся на дне мирового океана, и когда оно поднимется из недр наступит Рагнарок. Теперь я понимаю как Султана может любого мужчину сделать Драконом. На прощание она прижимает меня плотно, я тону в мягкой жаркой тяжести ее грудей. Ее объятия и теплые и жаркие одновременно. Мокрые ткани не скрывают, а только подчеркивают жар ее тела.  — „¡Madre de Dios!“ — выдыхает Стелла, глядя прямо на нас. Кто-то из дядей уже тянется ее отодвинуть, но она сама разворачивается резко, взглядом - как выстрелом, уходит обратно к своему месту, к Тимати и мэру Астольфо. Медленно. Под дождем. В мокром платье, что прилипло к ее талии, подчеркивая каждую линию ее тела. Каблуки чавкают в грязи, а ее огромная задница двигается так, что ее провожает весь первый ряд. Слышно, как кто-то из толпы ропщет:  -«она с ума сошла…прямо на похоронах…» -«это Султана… ей все можно…она dirty-free» Я вынимаю из рта жевачку, оставленную в нем Султаной. Султана - настоящая женщина. Не змея. Но рожающая Драконов. А я умел заводить друзей и среди богинь, и среди блядей.  Ох… о чем это я? Отвлекся.  Избранность или одержимость? Да, какая разница.