part 2

      Рэбэ просыпается от каких-то резких движений — это Ран уже проснулся и сел в кровати, выискивая резинку для волос.       — Спи, — говорит он, холодно глядя на неё из-под полуопущенных век. — Я сам справлюсь.       — Я всё равно уже не смогу уснуть, — Иноэ чувствует себя жалкой, но, увы, ничего не может с собой сделать. — Я приготовлю тебе чего-нибудь.       — Хорошо, как хочешь, — безразлично говорит Ран, но не сводит жадного взгляда с точеного, чуть худощавого тела. — Но сначала... пойдёшь в душ? Вместе со мной?       — Да, пойду, — горько выплёвывает Рэбэка, вставая с постели. Собственная нагота при свете дня смущает и злит — она краснеет, прикрывая разрисованное засосами тело одеялом и ищет, чем можно прикрыть его.       — Ты сейчас серьёзно? — Ран приподнимает брови жалостливо, явно не понимая её действий, смотрит также, — словно видит перед собой какую-то ненормальную.       — Днём быть обнажённой совсем другое дело, нежели ночью, — тихо шепчет девушка, цепляя какую-то футболку с кресла.       — Блять, — он не говорит — процеживает слова сквозь ровные зубы. Парень молча встаёт, натягивает бельё. Потом добавляет: — Не нужно. Ни душа, ни еды. Мне пора.       Сердце пропускает не удар — целые циклы. Рэбэка словно во сне смотрит на то, как он надевает штаны, застёгивает ширинку, ремень, а затем неторопливо идёт в ванную, кажется, совершенно про неё забыв. Тихой тенью девушка направляется за ним, наспех натягивая на голое тело футболку, которая осталась с прошлых его визитов — и в груди шевелится что-то нехорошее, потому что Ран обходится с ней слишком жестоко, слишком беспощадно, слишком ублюдочно. Так, как она совершенно не заслуживает. Тот уже натянул куртку — на спине опять эта гребаная надпись. «Рокухара Тандай».       Да, влюблена Рэбэка в преступника. Она забывает об этом чаще, чем следовало бы.       — Не хочешь остаться? — предпринимает она попытку, до последнего надеясь. Что ему не всё равно на неё.       Хайтани глубоко, демонстративно вздыхает и чеканит:       — Я же, блять, тебе уже сказал. Нет.       — Но...       Воспользовавшись — ушёл. Трахнул — и потерял интерес.       Унизительно. Не то, как он с ней обращался. Унизительно то, что она позволяла ему это. Но пора прекратить это — самой.       В груди что-то странно теснит; это был порыв — длиною в одно мгновение, распирающий изнутри, как бывает с тем, кого гнобят в школе — он терпит, терпит и терпит, пока однажды ему не надоест и он не крикнет с отчаянием, думая, что сможет своим криком добраться до чёрствых сердец своих мучителей: перестаньте! И эта чёртова вспышка — до смеха короткая, отчаянная, словно крик подстреленной птицы, которая не понимает, отрицает понять эту несправедливость по отношению к себе — овладевает ею, мутит рассудок. Этот порыв толкает её к поступку, как ей кажется, вполне справедливому — и Рэбэка забывает то, с кем имеет дело, забывает, что каждый поступок несёт свои последствия, что за него придётся отвечать. Это и называется ответственностью, и никто, никто не понесёт её, кроме самого совершившего какое-либо деяние.       — Ран, — зовёт она его тихо, надтреснутым голосом. Он разворачивается, смотрит всё также презрительно, устало, словно на доставучего ребёнка. Это лишь больше поджигает порыв, снова теснит грудь злостью и детской, долговременной обидой. — Ты грязный ублюдок, Ран. Не приходи, — её голос срывается на визг — отчаянный и горький: — Просто не смей приближаться ко мне! Не смей звонить в эту чёртову дверь! Ты не заслуживаешь даже простого секса со мной, проваливай к чертовой матери!       Он смотрит — пристально, долго, его лицо абсолютно бесстрастно, как и взгляд. Но Рэбэка только сейчас понимает, что ей так просто это с рук может и не сойти, но сделанного не воротишь. Она готова к последствиям, какими бы они ни были. И дышит она сорванно, сжав кулаки так, что от ногтей на внутренней стороне ладони остаются красные полумесяцы.       Наконец Ран заговаривает.       — Ты серьёзно? — и его губы разъезжаются в усмешке — едкой, как кислота. И Рэбэка мечтает, чтобы эта кислота разъела когда-нибудь его внутренности, чтобы сдох в мучениях — так быстро любовь превращается в ненависть, но не в её случае. Сейчас ей движет лишь обида. Рэбэка слишком слабая и жалкая, чтобы вздёрнуть подбородок и сказать, не соврав, что ненавидит его всеми фибрами своей нежной души. Даже сейчас она готова упасть к его ногам, стоит ему ласково об этом попросить. Но он не просит — а Рэбэка не говорит ничего, только ждёт с завидной терпеливостью, что он скажет дальше. И он говорит — размеренно, держа паузу между предложениями: — Это я ложусь под тебя, ни о чем не спрашивая и не возражая? Это я пускаю тебя в свою квартиру и обрабатываю раны? Это я теку по тебе как последняя, потасканная блядь?       Его слова бьют хлыстом по остаткам гордости — удивительно, но они ещё остались и еле-еле трепыхаются, словно рыбëшка, выброшенная на берег. Девушка сминает губы, чувствуя его презрительный взгляд. Но ему мало — он хочет уничтожить её, подмять под себя, превратить остатки её достоинства в пыль и пепел.       — Я никогда ни о чем тебя не просил, Рэбэ. Ты сама раздвигала ноги и пускала меня в квартиру, хотя могла бы этого не делать. И почему после этого я — ублюдок? Ты просто дура, Рэбэка. Тупая идиотка без принципов и взглядов. Из всего у тебя есть только смазливая мордашка и фигура — пользуйся ими, раз мозгов нет.       Рэбэка не хочет плакать. Она лишь лепечет по-детски, но в груди Рана ничего не колышется — ему откровенно плевать на её нежную душу и боль, которую он причинил своей правдой. Ран никогда не лгал другим, а себе — особенно. И знает, что никогда ничего не чувствовал к этой малодушной идиотке. Только снисхождение и капельку жалости. Его влекло лишь тело — на остальных девиц член не вставал.       — Так почему ты сам не бросил? Так нравится играть на чувствах других людей?       — Нет. Мне на них похуй, а на твои — особенно, — он скалится уже со злостью. — Я никогда не давал тебе надежды. Ты сама впускала меня и трахалась со мной добровольно. Я ничего тебе не обещал.       Ран слишком самоуверен, думая, что Рэбэка не сможет ударить его — не ладонью, как обычная девушка, а кулаком, изо всех своих сил, до крови, хлынувшей фонтаном из носа. Рэбэка слишком самоуверенна, думая, что это сойдёт ей с рук.       Он не говорит ничего — и это пугает до ужаса и тонкого писка, когда она видит его бешеный, совершенно не человеческий взгляд.       Раньше Рэбэ, слыша об изнасиловании, думала — неужели жертвы не могут сопротивляться? Насколько это страшно? Что они чувствуют и как выдерживают?       Совсем скоро она это узнает — и узнала.       Её повалили на пол холодной прихожей, — где нет даже ковра — на живот, одной рукой без труда сжали запястья и завели над головой. Звенит бляшка ремня — и тело начинает крупно биться в агонии, горло сдавливает судорогой, но Рэбэка кричит отчаянно, брыкаясь:       — Отпусти! Ради всего святого, я поняла, Ран, отпусти! Не делай этого! Ну пожалуйста!       Тщетно.       Нет, — понимает она. — Жертва может сопротивляться и кричать, взывая о помощи.       Но не спастись.       Рэбэка умоляет, просит, требует отпустить и не делать этого. И в отчаянии кричит горькую, уничтожающую её изнутри правду:       — Я люблю тебя, Ран!       Тщетно.       Кажется, когда Ран беспощадно и размашисто толкается в неё — узкую, практически сухую, только немного смазки, чтобы не травмировать влагалище — и крепко, жёстко сжимает её шею ладонью, Рэбэка начинает понимать.       Почему секс — не изнасилование.       Почему жертва уже не может сопротивляться.       Почему от любви до ненависти — один шаг.       Почему небо голубое, а солнце жёлтое.       Почему трава зелёная, сочная и красивая.       Почему ничего не чувствует, даже ужаса — потому что она уже не в силах ничего изменить.       Почему люди смиряются.       Почему она была дурой.       Почему она больше не откроет дверь.       Ран изливается куда-то на ягодицы и бёдра — но если говорить честно, Рэбэке уже всё равно. Слезы катятся по щекам, обжигая их, подбородок адски жжёт — при каждом его толчке она проезжалась им по полу. А внутри всё усыпано осколками.       Ран встаёт, застёгивает брюки, а Иноэ всё равно на всё в этом мире — даже на то, что она выглядит так унизительно на полу узкой прихожей, вся в его горячем семени, засосах и без белья, изнасилованная и втоптанная в грязь.       Он ничего не говорит — уходит, громко хлопая дверью.       А Рэбэка наконец плачет, тихо всхлипывая.

***

      Две полоски.       Ещё два теста — оба положительные.       Как? Когда? Почему? За что?       Ни на один из этих вопросов Рэбэка не может дать ответа.       — Я беременна, — говорит она своему отражению в зеркале — на неё смотрит какая-то незнакомка с потухшим взглядом, впалыми щеками и отвратительными мешками под глазами. — От Рана.       С его последнего прихода прошёл месяц. Подавленная, практически убитая Иноэ сама не помнит, как жила и что она делала. Лишь сон, плач, туалет и снова сон. В полицию пойти она не рискнула — во-первых, Ран бы вылез сухим из воды, а ей бы этого никогда не простил. Во-вторых, даже после этого на подсознательном уровне девушка продолжала оправдывать его, виня во всём себя, хоть и знала, что это неправильно. Рвоту и плохое самочувствие она списывала на стресс, как и сон — это была защитная реакция её организма.       И только через месяц поняла, что у неё задержка на три недели.       И вот — она беременна.       От Рана.       От преступника.       От человека, который изнасиловал её.       Ужасно?       Омерзительно?       Гадко?       Да.       Да.       Да.       Но делать уже нечего.       Хотя нет, — понимает она. — Есть выход.       От своего ребёнка Ран не откажется — а если же да, то терять ей уже нечего.

***

      — Ты кто?       У него светлые волосы с голубым мелированием, смуглая кожа, витиеватая татуировка на правой руке — совсем, как у Рана. Острые черты лица, высокие скулы, тонкие губы ниточкой и сиреневые глаза — тоже точно такие же, как у Рана, — только у этого парня они подернулись дымкой какой-то меланхолии, на радужке каплями растеклась апатия. Он даже не посмотрел на неё — но Рэбэке становится плохо.       Потому что ей кажется, что она смотрит в зеркало.       В его лице — её отражение.       Они так похожи, так близки своим общим горем, что Иноэ уже сочувствует ему.       Только сейчас он, щурясь, вглядывается в её лицо и шепчет тихо:       — Марин? — но затем моргает, видимо, поняв, что стоит перед ним не некая Марин. — Нет, ты не Нарита. Кто ты?       Наверное, Марин Нарита — его любимая, — думает Рэбэка.       Да, они определённо похожи.       Два человека с разбитым сердцем.       — Твой брат — Ран? — спрашивает она, хрипя. Тот кивает. — Он изнасиловал меня.       Когда Риндо кидает быстрый взгляд на её лицо, ему кажется, что он видит перед собой Марин — её облик слишком часто преследует его, особенно в последнее время. Но это не она. У незнакомки голубые глаза, бледные розовые губы и белая кожа. И разбитое сердце.       Мы похожи, — думает он.       Слова про изнасилование делают больно — ему жаль эту девушку, которая имела глупость разозлить его безумца-брата. Жаль, что она вообще с ним связалась. Жаль, что всё так по-блядски дерьмово.       И он сглатывает — знает, что сейчас ему снова придётся нести ответственность за поступок брата, знает, что нужно разбить ещё одно сердце также, как он разбил Марин два года назад.       Рана нет дома — он в клубе, веселится.       Риндо не может вообще в лишний раз выходить из дома — ему как-то не по себе, слишком пусто.       Он практически ненавидит Рана, когда девушка говорит:       — Он дома? Я хочу поговорить с ним. Очень сильно.       Язык не поворачивается сказать, что он сейчас в компании девиц в клубе — пьёт, курит и веселится, когда сама она старательно пытается склеить осколки своей жизни. Но их нужно выбросить — и начать новую, чистую, не запятнанную ублюдочностью Рана.       Её голос, её поведение, её глаза и сам её вид — Риндо знает, что она продолжает любить Рана, что так тупо надеется на лучший исход.       За годы тоски он отточил чутьё — так изголодавшаяся собака трепещущимися ноздрями улавливает слабейший запах пищи. Ошибки быть не могло. Риндо мигом её узнал — любовь, безответное глубокое обожание, которое отскакивало и не возвращалась; осторожную, тихую любовь, которой на всё наплевать — она жила себе и жила, даже если и обращались по-свински. Так знакомо, что и не удивительно. Внутри у Риндо что-то туго натянулось, обернулось вокруг Рэбэ шалью, только она и почувствовала.       — Нет, его нет дома, — нескладно говорит Хайтани, потирая указательным пальцем переносицу. Рэбэка догадывается, что он носит очки. — Когда он тебя изнасиловал?       Надежда змеёй ускользает из рук — скользкое чувство остаётся на ладонях и сердце, щиплет-разъедает-убивает медленно и беспощадно.       — Около месяца назад.       Она теряется. Риндо смотрит с сочуствием — то с жалостью, то с грустью. И не понять никак, что он чувствует на самом деле.       Беги — говорят его глаза.       Рэбэка хочет убежать.       — И чего же ты хочешь? — раздражённо спрашивает он, а внутри всё жжёт от сострадания. — Что он извинится перед тобой? Сделает предложение? Ран — редкостный ублюдок, такого нужно ещё поискать. Ему похуй на тебя, твои чувства, переживания и проблемы. Ты же не беременна, я надеюсь?       — Нет, — ложь соскальзывает с языка так легко, сама собой, что Риндо верит ей.       Рэбэка понимает, читает его взгляд — за грубостью парня прячется забота и понимание. Возможно ли, что его потускневший взгляд — дело рук или слов Рана? Возможно ли, что он ненавидит брата и лишь хочет помочь ей, оберегая от собственных ошибок?       — Тогда уходи, — отрезает Риндо.       Беги — говорит он сквозь.       И млеет, когда её мягкие губы касаются его щеки, оставляя лёгкий, но полный чувств поцелуй.       Рэбэка замечает татуировку на ребре его правой ладони, и она — не часть этого чернильного монстра, который просвечивает сквозь белую домашнюю футболку. И она не похожа на нечто самостоятельное. И ощущение, словно и она, и этот парень — кусочки чего-то.       Нецелые, зависимые, одинокие.       — Спасибо. Не говори Рану, что я приходила.       Первый шаг всегда тяжёлый — но остальные легче.       Риндо смотрит вслед золотистой копне волос.       Вспоминает, как несколько дней назад увидел Марин у киоска с коктейлями. Две тугие, толстые косы, блестящие на солнце огненным маревом, прищуренные, с маленькими вкраплениями грусти глаза, нежная, но чуть печальная улыбка. Белое лёгкое платье на бретельках, загорелая кожа и рука парня на тонкой талии.       Риндо до сих пор её любит — поэтому уходит, сливаясь с толпой и оставаясь незамеченным.       У них только одна татуировка осталась навечно, но жизни и пути у них раздельны. Так будет всегда. Таков его выбор.       Рэбэка бежит вниз по ступенькам, вниз, к свободе.       «Беги!» — кричит Риндо беззвучно, прислонившись лбом к дверному косяку. Ему хочется заплакать, как в детстве, найти и уткнуться в плечо Марин, вдохнуть её запах, обвить её руками и уснуть, зная, что она будет рядом, когда он проснётся. Она — а не её призрак и витающий запах, — уже практически полностью исчезнувший — в комнате от её толстовки. Он теряет её изо дня в день — самое лучшее, что случалось с ним в его жизни. Риндо бьёт кулаком в дверь в отчаянной злобе и безвыходности.       Таков его выбор.       А она ещё бежит по ступенькам вниз, думая о том, чего уже нельзя изменить. Нельзя обернуть время вспять, коснуться пальцем звезды, купить человеческую жизнь, стать мужчиной, вернуться к Рану. Совершенно новым, материнском движением Рэбэка кладёт ладонь на свой пока ещё плоский живот, где крохотным комочком теплится жизнь её ребёнка.       Она не станет его убивать. Родит, будет воспитывать, учить, и возможно, найдёт ему отца — гораздо лучше Рана.       Всё будет хорошо, — думает она.       И оказывается права — не сразу, но обязательно будет.       И на улице встречает Рана — растрёпанного, с засосами на шее. И смотрит на него Рэбэка не больше пяти секунд. Пробегает быстро мимо, вдыхая полной грудью — Хайтани пьяным взглядом провожает её и думает, что нужно бы снова наведаться к ней, слишком красивая и возбуждающая у неё фигура. А он уже ей не нужен — весь мир не нужен к чёрту. Никто, кроме неё и её ребёнка.       Её ребёнка.       И Рэбэка улыбается — широко, открыто, ясно, надеясь на лучшее.       Знает, что больше не откроет дверь, не будет бегать за призраками прошлого, найдёт Марин Нариту и будет счастлива.       Ночь пахнет цветами и луной.       И — впервые, — Рэбэка чувствует себя абсолютно счастливой.