Часть 1

      Широко зевнув, Юго потягивается, тут же заползая в постель, мимоходом взглянув на панораму, да бесконечный Кросмоз за ней, чарующий ровно столь же, сколь пугающий. Вздохнув, мальчик было уже поднимается с постели, но замирает, когда чужая рука, нежно потрепав его по волосам, останавливает, легко качнув головой, после чего взрослый бережно закрывает окно тёмными плотными шторами. Хмыкнув, Килби садится подле ребенка, нежно, со всей заботой и любовью, на которую он способен, поправляя чужие простыни, одеяло, и даже сбившиеся одеяния, пока Юго лишь тихонько хохочет, сетуя на мимолётную щекотку, что изрядно веселит старшего брата.       — Не понимаю, милый, почему тебе не нравится столь завораживающий вид? — вздыхает Килби, качнув головой, да легко поправив свои небольшие, почти как игрушечные, очки, столь забавляющие ребенка, пока он сам лишь робко пожимает плечами, натягивая одеяло повыше, отводя взгляд, да поджимая губы, стыдясь собственного желания. — Ну-ну, — взрослый наклоняется, обнимает Юго, нежно целует в лоб, пытаясь приободрить, и, кажется, это получается, ведь мальчик робко улыбается, собираясь с силами, чтобы дать ответ, как вдруг его прерывают еще до того, как он успевает заговорить. — Не хочешь - не говори, — Килби нежно и понимающе улыбается, поправляя сбившиеся и запутавшиеся русые волосы, да легонько тиская между пальцами розовую щёчку. — Иногда мы и сами не можем дать ответ на некоторые вопросы, и это, не поверишь, вполне нормально. В любом случае, — наклонившись низко-низко, старший целует ребенка в щёчку, пока тот лишь охает, смущенно отворачиваясь под громкий хохот. — Пора спать. У тебя был насыщенный день. Я знаю, что это тяжело, малыш, но не переживай, всё хорошо. Вскоре ты встретишься со своими братьями, и станет легче, — Килби, напоследок погладив ребенка по голове, поднимается с постели и приближается к выходу, задерживаясь на несколько мгновений, вздыхая так, словно он наблюдает за самой прекрасной картиной в его долгой, очень долгой, жизни, а после выключая свет, удаляясь.       А Юго лежит, уставившись в потолок, обдумывая прошедший день. Что ж, он потерял память. И, судя по словам Килби, шанс, что она вернётся к нему, настолько мал и скоротечен, что о нём, пожалуй, следует забыть. Какой ужас. Он забыл всю свою недолгую жизнь. Проснувшись утром, изрядно напуганный собственным состоянием и отсутствием хоть какого-то понимания происходящего, мальчик побрёл по кораблю, уже вскоре устав и пав духом, забившись в какой-то угол и начав рыдать, словно маленький ребёнок! Честно, за это ему было стыдно, и очень даже, но ничего с собой Юго поделать не мог, ведь, по какой-то неясной причине, слезы сами подступили и не дали ни шанса на сопротивление. Таким Килби его и нашел: зажавшимся в углу, рыдающим в собственные колени, судорожно повторяющим самый очевидный вопрос. Мальчик не помнил, как попал назад в свою комнату, и очнулся лишь тогда, когда большие, но тёплый и элегантные чужие ладони гладили его по щекам, что-то нашёптывая, спрашивая. Признание в собственном беспамятстве вышло сбивчивым, поистине страждущим до помощи, чем-то на грани очередной истерики, но отчего-то Юго не мог остановиться, всё говорил и говорил, убежденный в том, что человек пред ним не только ему поможет, но и поймёт и поддержит его, успокоит, прискает и наставит на нужный путь. Так оно и оказалось. Килби был чуток, терпелив, нежен и тих. Он, выждав, пока ребенок слегка успокоится, поведал ему, что, нашалив в лаборатории, тот спровоцировал взрыв, в ходе которого пострадал, и, видимо, сильнее, чем старший предполагал. Следом была небольшая экскурсия, объяснение тех или иных, теперь, на взгляд ребёнка, очевидных вещей, и сбивчивый рассказ о том, как их народ лишился сначала одной планеты, а ныне - и второй, из-за чего вынужден путешествовать среди звёзд в тщетных попытках отыскать новое пристанище. Осмотрев корабль, они направились в детскую, где тихо сопели младшие братья - Чиби и Гругал. Юго искренне умилился им, просияв, когда взрослый поведал ему о том, что тот так же является старшим братом. Маленький черный дракончик по имени Гругалорагран отличался крутым нравом, это было понятно сразу, еще тогда, когда он, выдохнув густой дым, попытался поджечь Килби. Но Юго, отчего-то, эта черная бестия полюбила, прижавшись к нему, ластившись и напрашиваясь на ласку. Маленький Чиби был приветлив ко всем старшим братьям, но к Юго, опять же, особенно. Стоило маленькому беловолосому чуду оказаться на руках брата, как тот тут же радостно и громко захохотал, размахивая ручонками. К сожалению, там они пробыли не так долго, но был у сего свой плюс - Юго познакомился и со своей старшей сестрой Шинономе. Красная дракониха ошарашенно охнула, увидев ребенка, и тут же принялась его обнимать, гладить, осматривать, попутно приговаривая, что, как же он, бедненький, мог так пострадать. Килби на это лишь неловко хихикнул, и сглотнул, когда поймал на себе разъярённый взгляд сестры. Видимо, теперь он может забыть про опыты в лаборатории. Шинономе достаточно ловко справилась с Гругалом, который попытался его укусить, и грациозно передала его в руки Юго, объясняя, что малыш всегда был привязан к тому, и особенно теперь, когда его старший брат не только ничего не помнит, но еще и выглядит, словно побитое жизнью животное. Следом, к сожалению ребёнка, был небольшой урок истории, который обещал повториться еще и завтра. Килби был хорошим рассказчиком, только сам Юго был плохим слушателем. И завтра ему предстояло вновь сидеть подле старшего брата, вслушиваясь в его слова и делая вид, что он не умирает со скуки. Завтра...       Ребенок испытывал целый букет эмоций касательно своего положения. Страх, злость, немного забаву, может, ехидную радость от того, что с ним теперь все сюсюкаются. Но в большей степени его одолевала невесть откуда взявшееся печаль. Сильное ощущение, маячившее на периферии всё грозило всецело занять его мысли, окунув мальчика в пучину отчаяния. Но, как Килби ему объяснил, это не его эмоции, а его близнеца - Адамая, который временно занят, из-за чего они не смогли увидеться. Честно, Юго еще, технически, не знал этого Адамая, но уже был глубоко обижен на него. Неужели есть хоть какие-то дела, что важнее потерявшего память брата? Кошмар!       Тяжко вздохнув, Юго перевернулся на бок, с силой сжимая веки, глубоко дыша, пытаясь уснуть. Завтра есу предстоял такой же долгий и насыщенный день, и ничто не могло его омрачить, а если бы такое и случилось, то Килби, несомненно, помог бы ему все исправить. Пусть старших братьев у него, по словам Килби, было трое, но Юго уже был уверен, что учёный - самый мудрый, добрый, нежный и любимый им из всех них. Килби не мог быть плохим, не мог обидеть или причинить вред. Что-то внутри ребенка заставляло его тянуться к старшему брату, набиваться ему под руку, пока тот, охая, лишь хихикал после, кажется, привычно поглаживая русую головку, да худую детскую спинку, пока сам мальчик не мог объяснить, почему и зачем стремиться к чужой ласке.       В любом случае - утро вечером мудренее. Наконец, Юго начал засыпать, прощаясь со столь насыщенным днём.       Зашипев, Адамай плюнул под ноги старшего брата, со всей ненавистью и злобой, что в нем была, уставился на Килби, который, в противовес, лишь спокойно посмотрел на дракончика, усаживаясь за небольшой столик, подперев подбородок единственной рукой. Выдохнув густой дым, ребенок схватил один табурет, стоящий рядом с Килби, а затем с размаху швырнул его в стену, истошно завопив, пока взрослый, и глазом не моргнув, с легкой улыбкой наблюдал за ним.       — Закончил? Если да, то у меня новости касательно Юго, — стоило данным словам сорваться с тонких сухих губ, как Адамай тут же замер, с ненавистью уставившись на брата, словно готовясь разорвать его в следующее мгновение, но Килби не колебался, и тут же, при этом спокойно, продолжил. — Он ничего не помнит. Ни-че-го. Понимаешь? Нет никакого мира двенадцати, нет никаких друзей, отца и дома. Есть лишь мы и зенит, — хмыкнув, старейшина поднимается со своего места, медленно приближаясь к дракончику, словно тот дикий зверёныш, раненный, потерянный, беспризорный, и, положив свою ладонь на чужое плечо, улыбается, слегка склонив голову на бок, щурясь. — Адамай, как ты думаешь, насколько сильно Юго будет страдать, если вспомнит о своей потере? Переживёт ли он это? Я вот думаю, что нет, — ласково, почти шёпотом, произносит Килби, и тут Адамай понимает, что он прав, что у него нет иного выхода.       Отшатнувшись, ребёнок широко раскрытыми глазами смотрит на старшего брата, не веря в происходящее. Взрослый, пожав плечами, что-то говорит, после чего покидает его, но Адамай уже не слышит, ведь не важно, что он сказал, важно, что ему предложили. Молчание. Именно этого Килби хочет от него. Если Юго действительно потерял память, то он ничего не помнит, не знает, не ощущает. Дракончик помнит, как мир, поначалу обезжизненный, рассыпался на куски, словно сухое и старое печенье. Помнит он и истошный вопль брата, который, казалось, только теперь понял, что они проиграли, что былого дома нет, отец и друзья мертвы, и остался лишь предатель, называющий себя из старшим братом, холодный металл корабля и безграничный Кросмоз. Истерика мальчика продлилась невесть сколько. Кажется, в какой-то момент, собрав последние силы, он схватил Килби за руку, вытянув в портал, оказавшись за иллюминатором. Дальше происходящее осознавалось Адамаем ещё более смутно, чем до этого. Лишь небольшие отрывки памяти остались при нём. Свет вакфу, удар о металл корабля с другой стороны, портал, тихие шаги, запах крови, проклятия и, наконец, глухой стук о пол, за которым последовал и второй, сопровождаемый тяжкими вздохами и ахами. Дальше - тьма и пробуждение в его старой комнате, в той, в которой он проживал в своей прошлой жизни. Сутки метаний и криков, попыток сбежать, затем - Килби, еда и снова крики, усталость и сон. А теперь Килби заявляет, что Юго ничего не помнит, и ему следует радоваться этому и подыграть! И теперь он сидит здесь, в одиночестве, на распутье. Если он промолчит и подыграет Килби, то станет таким же предателем, как он, и будет ничем не лучше, но, с другой стороны, если он расскажет всё близнецу, то, действительно, сможет ли он это пережить? Адамай едва знал этот мир, но сутками горюет по нему. По несчастным людям, не заслужившим сие, по друзьям и семье, которую обрёл, по приключениям, вкус которых не успел вкусить. Но что же будет с его Юго? С тем, кто вырос в этом мире, успел увидеть его, завести друзей, с тем, кто имел там дом. Что ему делать?       Адамай, не в силах вытерпеть внезапную ношу, свалившуюся на его плечи, с силой бьет кулаком в стену, зарычав. Что ему делать?! Как быть? Больше подле него нет Гругала, что наставлял его, учил. Нет и угрюмого Фаэриса, незнакомого, но отчего-то похожего на Гругала, внушающего доверие. Даже старины Альберта, ставшего ему по-настоящему родным, больше нет. Лишь Юго и маленькие Чиби с Гругалом остались у него, но близнецы даже говорить не умеют, а брат и является предметом его душевных споров. Как быть? У него не осталось никого, к кому он мог бы обратиться с советом, в чье плечо он мог уткнуться. Лишь холод Кросмоза окружал его. Килби утверждал, что в Кросмозе всё иначе, но Адамай был с ним не согласен. Здесь темно, холодно и страшно, и даже далекие звезды не греют, а лишь напротив, морозят даже дракона.       Всхлипнув, малыш, кое-как оказавшись на кровати под одеялом, уткнулся носом в простыни, пытаясь заглушить свой позорный скулёж. Еще не хватало, чтобы Килби его услышал. Здесь, казалось, он был богом, что всё слышал, видел и знал. А они - ничем, лишь декором, развлекавшим старика. Диковинкой, которую можно было подразнить и уйти. И все это была его вина. Юго предупреждал, что дофус и элиакуб опасны, но разве Адамай слушал? Юго предупреждал, что у него плохое предчувствие, но разве Адамаю было до этого дело? И вот, во что это вылилось! Мира двенадцати больше нет, у них нет никого, кроме друг друга, и даже это - лишь слова. Юго ничего не помнит, а дети, они... Они дети! Теперь Адамай единственный, кто может принимать решения, кто должен заботиться и защищать их. Но как быть, если с одной стороны маячит одиночество и потеря, а с другой - якшанье с предателем? И у него нет ничего, кроме холода Кросмоза и собственных слёз. Никто не поможет. Никто.       Шинономе легко обнимает брата за плечи, утыкаясь носом в его макушку, наблюдая, как тот, нахмурившись, пытается над чем-то работать, но всё безуспешно.       — Килби? — зовёт шёпотом она, а брат лишь стряхивает ее, подрывается с места и направляется к шести дофусам, лежащим поодаль. — Что такое? — спрашивает сестра, уже заведомо зная ответ, и Килби тут же оборачивается, сурово взглянув на нее.       — Я не хотел этого, они не оставили мне выбора! — судорожным шёпотом возмущается он, пытаясь убедить скорее себя, нежели дракониху, и вдруг хватает один из дофусов, прижимая его к себе, неотрывно наблюдая за ним. — Слышишь, я не хотел? — охнув, Шинономе понимает всё без слов, и, вздохнув, медленно приближается к брату, приобнимая его, упокоив свою голову на его дрожащем плече.       — Килби, — шепчет она, схватив близнеца за подбородок, насильно обращая на себя его внимание. — Теперь это в прошлом, слышишь? Чиби и Гругал слишком малы, Юго ничего не помнит, Фаэрис мертв, а Адамай будет играть по нашим правилам ради брата, ровно так же, как это делает Бальтазар. Слышишь? — но брат не слышит, он лишь судорожно прижимает к себе дофус с Фаэрисом и Миной, съедаемый чувством вины.       Доселе ему ещё никогда не приходилось убивать родню, не своими руками, но вот, это свершилось. Он знает, что старик был рад умереть и очутиться в дофусе вместе с сестрой, ровно так же, как сам Килби рад лицезреть свою Шинономе, но от этого не легче. Разве он желал этого? Корабль пуст, остатки их народа его праведно ненавидят, Бальтазар, словно сумасшедшая жалкая тварь, пресмыкается пред ним, готовый даже обелить, если это значит, что Глип и дальше продолжит быть подле него, в Эмрубе. Он уже вторые сутки слышит и видит, как Адамай, снедаемый горем и отчаянием, тихо рыдает, обвиняя себя в проявлении слабости. А Юго, получивший столько травм, не только пытается от этого оправиться, но и лишился памяти, и, в неведении, прижимается к нему, жаждет внимания и ласки, в то время как сам Килби лишил его дома, семьи и друзей! Он не хотел этого. Все должно было быть иначе. Но как это - иначе? Он не знает.       Шинономе лишь тяжко вздыхает, качнув головой, и оставляет брата одного, напоследок шепнув ему пару ласковых слов, зная, что это не поможет. Но так же она знает, что Килби справится. Он преодолеет это, отпустит и будет двигаться дальше. Уже утром он разбудит Юго, ласково обнимет его, поможет ему собраться и отведет к Чиби и Гругалу, которых будет баюкать на руках. А затем и к Адамаю, который, будучи хорошим мальчиком, сделает так, как ему сказали. И у них все будет хорошо. Они найдут новый мир, станут там править, и, может, остановятся там на время, прежде чем продолжить своё пушесствие. И всё будет хорошо. А страшные события былых лет уйдут в могилу вместе с этим несчастным поколением. Так всегда было, есть и будет.       А пока, робко улыбнувшись, дракониха спешно приближается к детской, где ее уже дожидаются младшие братья. Но, открыв дверь, она замирает, ошарашенно уставившись на Юго, что, посапывая, во сне прижимал к себе Чиби. Гругал, разбуженный чужим присутствием, опасно скалится, с ненавистью уставившись на сестру. Он ничего не понимает, в этом она уверена. Может, Килби ему не по душе после того, как хорошенько отделал его, но не более. Гругал просто до жути ревнив, всегда был. Хохотнув, женщина, легко подхватив хвостом одеяло, лежащие где-то на полу, подходит к детям. Удивительно. Юго запомнил дорогу и пришел к малышам, верно, утешил их и остался с ними спать. Улыбнувшись от данной картины, дракониха аккуратно накрывает маленьких элиатропов, усаживаясь на край большой кровати. Гругалорагран, ранее шипевший на неё, увидев, что братья удовлетворены замычали, радуясь теплу, успокаивается, укладывается между элиатропами и закрывает глаза, но не засыпает. Опасается. Это заставляет женщину вновь прыснуть со смеху, едва ее захохотав. Такой маленький, а такой подозрительный.       Посидев еще немного подле детей, Шинономе, наконец, поднимается, тяжко вздохнув, наслаждаясь мгновением. Килби корит себя за совершенное. Но разве детям от этого стало плохо? Вот они, довольные, сытые, в тепле, и главное - все вместе. Разве есть в этом что-то плохое? Мир бы никогда их не принял, она это поняла еще давно. Фаэрис пытался покинуть пределы проклятого острова, но стоило ему показаться средь людей, как те, прежде всего, пытались убить дракона, стать драконоубийцей, прославиться. Разве было такое в их мире, средь их народа?       Старательно игнорируя положительный ответ на свой же вопрос, дракониха покидает детскую, напоследок оглянувшись и влюбленно вздохнув. Ныне её путь лежит к другому ребёнку, несправедливо оставленному одному. Разумеется, пустить его к Юго до того, как Адамац согласится с их правилами игры, было бы ошибкой, но бросать его одного - всё ещё жестоко.       Отворив дверь, дракониха слегка хохочет, когда замечает малыша, свернувшегося калачиком на большой, слишком большой для него кровати. Подойдя ближе, она слегка склоняет голову на бок, улыбаясь. Малыш, точно Гругал, открывает заспанные глаза, тут же ошарашенно дергаясь. Он, было, собирается уже что-то сказать, но Шинономе жестом прерывает его.       — Пойдём, быстрее, — шепчет она без нужды, и, махнув рукой, манит Адамая следом, и пусть тот колеблется, но любопытство, разыгравшееся спросонья, одолевает его, и, выдохнув, он повинуется.       Дорога до детской кажется быстрее, чем от нее. Верно, дело в дракончике, что волнительно наступал ей на пятки, подгоняя. Шинономе не обижается, лишь улыбается. Он знает, кто она такая. Знает и то, что она должна быть мертва, но ничего не спрашивает, лишь молча следует. Пожалуй, и на том спасибо. Наконец, добравшись назад до детской, она тихонько открывает дверь, тут же хватая Адамая, уже завидевшего знакомые шапки. Он злобно оборачивается, но замирает, когда видит чужую широкую улыбку и палец, приложенный к ней. Серьёзно кивнув, действительно вняв просьбе, он тихонько, на цыпочках, ступает по полу, но всё же ошарашенно вздыхая, когда видит всех своих младших братьев мирно спящих в объятиях. Слёзы тут же наворачиваются на глаза, но Адамай быстро их смахивает, приближаясь к младшим братьям. Усеыший на самый край, он охает, когда Гругал просыпается, открывает глаза, зевает, и переворачивается на другой бок, продолжая свой сон.       — Я хотела проверить тебя, но раз ты проснулся - не могу не поделиться. Правда они миленькие? — шепчет Шинономе, сев подле Адамая, а затем, хихикнув с чужого ошарашенного вздоха, подхватывая его, сажая на свои колени, чтобы дракончику было лучше видно спящих братьев.       Адамай, кажется, благодарен за это. Так они и сидят невесть сколько времени, пока, наконец, сзади не раздаются шаги. Дракончик не оборачивается, но уже прекрасно знает, кто стоит сзади. Шинономе же, тяжко вздохнув, поднимается на ноги, прижимая к себе Адамая.       — Почему я не могу остаться? — по-детски обиженно шепчет он, а на глаза наворачиваются слёзы, которые он прячет, уткнувшись сестре в плечо.       — Малыш, как ты думаешь, кого будет Юго проснуться в объятиях незнакомого ему дракончика? — только и спрашивает она, и более ничего говорить не надо, Адамаы и сам всё прекрасно понимает.       Он сделает что угодно, если это будет означать, что Юго продолжит так же мирно спать, прижимая к себе Чиби, за улыбаясь от тепла Гругала на его груди. Так они и выходят из комнаты, лишь на мгновение замирая. Килби широко раскрытыми глазами смотрит на сестру, а та, поглаживая дракончика, хитро улыбается, и в тот самый момент её близнец всё понимает. Она сделала это специально. Адамай, увидев, как его младшие братья мирно сопят в объятиях друг друга, даже не подозревая о случившемся, окончательно решил, что нужно делать.       Напоследок взглянув на спину Шинономе, Килби, сглотнув, садится в небольшое кресло подле кровати, уставившись на детей. Долго он не выдерживает, и вскоре укладывается с краю. Шинономе он не ждёт. Сегодня ночью она будет подле Адамая. Сегодня ночью она сделает то, что ему бы не удалось никогда в этой жизни.