Часть 5

      Выдохнув, Нора слегка качает головой, резко отворачиваясь от созерцания бесконечной звёздной глади. Мир двенадцати, как ныне он именовался, был разрушен, но самое страшное было то, что разрушен был их братом и их кораблём. Килби. Как он выбрался? Кто ему помог? Зачем это сделал вновь? Вопросов было слишком много, но ответов, пока, не было. Но это лишь пока. Они чувствали, что корабль уже рядом, как и их несчастная семейка. Если вероломный предатель посмел совершить свой страшный грех снова, то они, подобно великим Фаэрису и Юго, сокрушат его, заточив. А пока девушка темным взглядом смотрит на близнеца, что выглядит беспокойнее обычного. Эфрим был добрым драконом, слишком добрым, поэтому и оставался в тени своих родичей. Средь могучих и свирепых, умных и великих, он оставался лишь Эфримом, драконом песен и танцев, не способным на что-то иное, но Нора знала, что эти слова - лишь бред. Никто из великих и свирепых не удосужился найти их мать, попытаться помочь ей. Никто из них не смог спасти родной мир, даже другой, населенный ими, они не сохранили. Но Эфрим смог. Вместе они сокрушили главного врага их народа, вместе они отыскали мать, и вместе ее освободят, сразу после того, как разберутся с жалким предателем Килби. И тогда у них все будет хорошо. Матушка, освобождённая, вернётся к своим одиноким детям, поможет им, сохранит, спасёт, укроет и полюбит, а после создаст им новый мир, ещё лучше первого, где они смогут вечно танцевать, петь и играть как в былые времена. Нора была в этом уверена, и лишь одна деталь могла поколебить её уверенность - помнит ли она сама, какого это, плясать, петь и улыбаться? Девушка активно настаивала на этом, но тихий голосок внутри шептал, что прошло слишком много лет, что ныне ее голос не сладок, словно мёд, а подобен скрёжету металла, что движения ее не легкие и плавные, как ручеёк, а тяжёлые и неповоротливые, как камнепад, что улыбка ее не сияющая, словно звезды, а мрачная и серая, будто грязь в ливень. Пусть так. Всякий подвиг требует жертв, и ее радость, ее юность, её легкость - одна из них. Когда-то давно Глип рассказывал ей, что все великие подвиги в их народе совершались за слишком большую цену. Мир и народ они получили взамен матери, спокойствие и безопасность - взамен первых перерождений Юго, Фаэриса, Гругала и Адамая, законы - взамен жертв, равноправие - взамен пылающих городов. Если так, то ее плата - лишь пустяк.       Эфрим резко обнимает сестру, прижимая к себе, и та, дернув уголками губ, оборачивается, уставившись на него. Так странно. С тех лет они едва изменились. Верно, лишь в росте слегка прибавили. Но сколько прошло? Тысячелетий одиннадцать. Она не очень чутко считала, особенно после первой тысячи лет, но голос матери, звучавший в ее ушах, любил об этом напоминать, словно поторапливая.

      — « Деточки, деточки, » — шептала судорожно богиня-мать. — « Как же мне больно, маленькие мои, » — рыдала она, истошно завывая, не обращая внимания на чужие мольбы замолчать, прекратить сие, дать им отдохнуть. — « Разве можно, крошечки? » — обиженным голосом вопрошала она на мольбы. — « Больно ведь мне, больно!.. » — только их матушка имела дурную привычку забывать, что своими речами, своими истошными криками, делала больно им.

      — Нора, — тихо зовёт брат, и девушка встряхивает головой, вновь отвлекаясь от своих мыслей, в ответ хмыкая, дав понять, что она слушает его. — Ты уверена, что мы справимся? Если он запустил корабль, то у него элиакуб и дофусы, — голос Эфрима слегка дрожит, впрочем, как и он сам, и элиатропка лишь вздыхает, разворачиваясь, хватая близнеца за лицо.       — Юго и Фаэрис, — начинает было она, но тут же замолкает, нагло прерванная.       — Фаэрис был мощным драконом, имевшим сотни прозвищь не за красивые глаза, а Юго, — на мгновение брат замолкает, опуская голову, но тут же задирает подбородок, расправив плечи. — А Юго был тем, кто прошел войну, правил нашим народом и умер за него, — впервые за слишком долгое время, Нора видит в глазах близнеца искры былого пламени, уверенности, решимости, которые были у них в начале пути, и пропали к середине.       — Юго умер и проиграл обе войны. А мы живы. И мы справимся, — грубо отрезает элиатропка, и Эфрим не противится, лишь щурит глаза, после чего разворачивается и уходит, верно, камни пинать, ведь более нечего делать на этой пустынной, безжизненной планете.       Это ничего, Эфрии поймёт ее. Они справятся, он увидит. Килби будет заточен вновь, а они продолжат своё пушесствие, освободят матушку и заживут счастливо. Даже если он больше в это не верит. Даже если мечтает умереть, и шепчет это желание перед сном, уже давно не заботясь о том, слышит сестра, иль нет. Ничего. Они пройдут через это, станут спасителями, героями, победителями, и тогда их жертвы покажутся ничем, чем-то незначительным по сравнению с наградой. А пока, вновь взглянув на звёздное небо, Нора криво ухмыляется. Осталось недолго. Скоро Зенит приблизится к ним, а там они станут на шаг ближе к освобождению матушки. Кто знает, может, с дофусами и элиакубом они добьются большего.       Шинономе рывком выхватывает стакан с янтарной жидкостью из рук брата, а после, рыкнув, швыряет его в стену, не беспокоясь об осколках и уборке. Килби лишь лениво пожимает плечами, хватаясь за бутылку, и прежде чем сестра успевает отнять её - наполовину осушая. Но, ожидаемо, поило оказывается отнято. Дракониха кричит, яриться, топочет, активно жестикулирует, кажется, угрожает. Он не слышит. В последнее время стало совсем тяжело. Без достаточного количества выпивки, старейший из элиатропов, не может даже уснуть. Великий учёный? Ха! Скорее великий алкоголик! Он стал зависим от выпивки, и не может остановиться, но что ему делать, если ничто иное не помогает? Он помнит их всех. Всех элиатропов, что умерли из-за его войн, всех жителей мира 12, коих видел. Помнит и брата, умершего от его собственной руки. И что ему делать? Как жить? Шинономе кричит, ругается, но она даже не представляет, как ему тяжело. Килби всегда думал, что сестра его понимает, но лишь сейчас осознал, что это уже слишком давно не так. Когда-то она понимала, но не теперь. Они избрали разные пути. Пока он - стремился вырваться из клетки, она лишь заживо гнила в ней, чтобы в один прекрасный момент свести счеты с жизнью, бросив брата одного. И разве имела она теперь право кричать на него? Если бы она не умерла, если бы не бросила его, то ничего из этого бы не произошло. Он бы не начал войну, не погубил бы свой народ, не продолжил бы свои безумства несмотря ни на что. Нет. Но случилось то, что случилось, и теперь он, словно она много лет назад, умирает заживо. Только сам Килби, в те далёкие года, был подле сестры, гладил ее, утешал. А что делает она? Кричит. Лишь кричит. От криков он устал.       Молча поднявшись с кресла, слегка напугав сестру, Килби качает головой, игнорируя ее требования объясниться, прекратить пить, а может, и еще что-то. Ему почём знать? Он не слушает. Портал открывается быстро, привычно, ввалиться в него - ещё легче. И вот он оказывается в рубке, и тут же падает на своё кресло, уставившись на иллюминатор пред ним, не сразу замечая, что в помещении он не один. Но стоило это осознать, как сердце сделало кульбит, а сам перворожденный вскочил на ноги, тут же пошатнувшись, уставившись на маленькую фигуру, сидящую вплотную к стеклу. Мальчик неспешно оборачивается, своими темными глазами уставившись на взрослого, который, поняв, кто перед ним, начинает судорожно хохотать, не веря в то, что испугался своего маленького Юго.       — Ты пьян, — Юго не спрашивает, а Килби - не отвечает, оно и не нужно, мальчик не нацелен на диалог, он вновь отворачивается, возвращаясь к созерцанию звёзд, словно взрослого тут и не было.       — Сбежал от Адамая? — старший хихикает, находя это смешным, а маленький элиатроп вторит ему, хмыкая.       — Ровно так же, как и ты от Шинономе, — Юго заваливается на бок, прижимаясь грудью к стеклу, всё так же всматриваясь в бесконечную небесную гладь.       Килби не отвечает. Поначалу он хочет оправдаться, запротестовать, указать, что он слишком взрослый для этого, но ответ застревает где-то в горле. Он действительно сбежал от сестры, потому что не хотел слушать её, слышать. Казалось, не этого ли он жаждал так давно? Но, получив желаемое, был лишь разочарован. Это была не та Шинономе, которую он хотел. Та, что сидела в их комнате, была древней драконихой, хитрой, коварной, уставшей от всего, и нашедшей глоток свежего воздуха в коварстве брата. А он хотел свою сестру, хотел маленькую Шино, что прижималась к нему, громко хохотала, собирала с ним цветы, лечила раненных животных и фыркала, закатывая глаза, когда Килби был слишком нежен с их младшими братишками и сестричками. Но разве мог он иначе? Они ведь были такими маленькими, такими несмышлёными, такими хрупкими. Тогда он боялся оставить на них хоть небольшой синяк. Теперь его рука не дрогнула пред тем, чтобы лишить брата жизни. Разве мог он после такого зваться человеком, братом, ученым, тем, к кому обращались за советом или помощью? Нет. Теперь он звался лишь вероломным грешником.       — А что случилось с нашим миром? — голос младшего брата неожиданно вырывает Килби из его мыслей, и несколько мгновений тот не может сообразить, реален ли вопрос, но, увы, это так.       — Юго, — было начинает элиатроп, но ребенок прерывает его, оборачиваясь, уставившись на него, пусть сам взрослый этого не видит.       — Ты знаешь, что я спросил, — верно, Килби знает, Юго спросил не о войне, не о том, как они высосали все соки из своего несчастного мира, нет, он спрашивает о том, был ли тот расколот, был ли уничтожен окончательно, распался ли у них на глазах.       — Он не был разрушен окончательно, — Килби руководил процессом, и вытянуть всё вакфу до последней капли у него не хватило духу даже тогда.       Кажется, мальчик хмыкает, а после какое-то время лежит, уставившись на взрослого. Килби не видит чужих глаз, чужого лица или жестов, но отчего-то ему не по себе. Малыш, кажется, понимает это. Выдохнув, он поднимается на ноги, медленно покидая помещение. Килби ему не препятствует, вместо этого лишь томно вздыхает, качая головой. И как они докатились до такого? Почему матушка так наказала его? Впрочем, важно ли это теперь? Элиатроп давно покинула своих детей, и теперь они одни в этом жестоком мире.       Чиби радостно хохотал, размахивая пухлыми ручонками, пока Гругал лишь хихикал, так же устроившись на своём старшем брате. Малыши всецело оккупировали Юго, улёгшись на него, а он, впрочем, и не был против, покорно предоставляя всего себя в их распоряжении, за то против был Адамай. Дракончик, надувшись, ревностно наблюдал, как маленькая черная бестия бессовестно пользуется его близнецом. Его!       — Адамай, — Шинономе легко одёрнула брата, продолжая любоваться маленьким Глипом на руках Бальтазара, который немного нервно поглядывал то на детей, хохочущих неподалёку, то на самого Глипа.       — Мелкий Глип еще вреднее взрослого, — грустно посетовал Бальтазар, а после, поднявшись на слегка дрожащих ногах, подошел к детям, и, помедлив, так же уложил близнеца на грудь Юго.       Элиатропы, все трое, тут же захохотали, и даже Гругал теперь радостно вилял хвостом, да ручонками. Все старшие члены семьи синхронно переглянулись, явно не ожидая такого поворота. Глип был весьма ворчлив всегда, и детские годы исключением не были. Других детей он сторонился, и даже если те звали его играть - игнорировал, поэтому проявление инициативы от него было, пожалуй, сродни появлению самой богини пред ними прямо сейчас. Килби, узревший такое, поперхнулся чаем, и выпучил глаза. Шинономе и Бальтазар, приоткрыв рот в немом шоке, покорно наблюдали, как Глип радостно прильнул к чужой груди, широко улыбаясь. Юго, недолго думая, принялся расцеловывать младшего брата, а после, зарычав подобно дракону, резко перевернулся, уложив детей на кровать, отчего все трое дружно запищали, захохотали, да принялись активно размахивать ручонками. Даже Адамай, увидев это зрелище, смягчился. Тихонько подкрался к близнецу, и пока тот не ожидал, навалился на него со спины, отчего тут же был перекинут на кровать, не столько осознанно, сколько рефлекторно.       — Ого! — только и сумел выдавить дракончик, прежде чем расхохотаться. — Понял, теперь буду бояться подходить к тебе со спины, — Юго, задрав нос, с гордым видом уставился на четырех братьев, лежащих пред ним, а после нескольких мгновений размышлений, принялся их щекотать, отчего все четверо запихали, да принялись изворачиваться, но никто не сбегал, хотя драконы могли.       Шинономе, наблюдая за этим, хохотнула, качнув головой. Бальтазар, кажется, наконец расслабился, уселся в кресло и просто уставился на идиллию пред ним. И лишь Килби обеспокоенно сидел в кресле, уставившись в какой-то прибор, а спустя несколько мгновений, напугав всех, резко подорвался, покинув комнату, успев крикнуть лишь одно.       — Бальтазар, с детьми в Эмруб, живо.       Нора присвистнула, упав в мягкое кресло с высокой спинкой, закинув ноги на подлокотники. Эфрим вёл себя скромнее. В противовес сестре он робко стоял подле своего места, осматривая рубку управления. Близнецы были живы. Этого Килби не ожидал, и уже успел пожалеть, что не проверил дофусы на наличие перворожденных. Сделай он так еще давно, не был бы шокирован чужим появлением. Впрочем, не важно. Всё, чего ему хотелось - избавиться от помехи. Было предельно ясно, что явились они с нелучшими намерениями. Шинономе, подоспевшая за братом, положила ему свою горячую ладонь на плечо, чуть сжимая в напряжении.       — И какое вы перерождение? И зачем явились, — стальным тоном, не терпящего возражения, спросил Килби, сделав шаг вперёд, но нахалы и не шелохнулись, вместо этого Нора лишь расхохоталась.       — То, чью жизнь ты разрушил. Ой, прости, под это описание подходит любой наш родственник, родившийся хоть год, хоть тысячу лет назад, — девица вскочила с кресла, направившись к старейшинам, в то время как Эфрии угрожающе стоял сзади, готовясь напасть.       — Проваливайте, — Шинономе не говорила, нет, она шипела эти слова, готовая в любой момент разорвать глотку явившимся, тем, кто посмел разрушить ее идеальную жизнь, напугать ее милых и счастливых детей, помешать ее путешествию, ее возражению.       Но Девушка лишь расхохоталась пуще прежнего, слегка кивая головой, отчего ее близнец, точно верное животное, оказался подле нее, уставившись на старейшин. Даже при лучшем раскладе у них, и при худшем у Килби и Шинономе, победа все равно была бы за старшеми, но молодые на то и молодые, чтобы совершать глупости, переоценивать себя, и думать, что они великие воины, спасители и освободители, но правда в том, что все великие, поистине великие, уже проиграли, а все что осталось - жалкий старик и кучка детей.       — Неужели так вы встречаете своих младших брата и сестру? — стоило Норе произнести это, как Эфрим, метнувшись, попытался неожиданно напасть на Шинономе, но тут же провалился в открывшийся портал, в который следом шагнула и дракониха.       По ту сторону корабля раздался оглушающий рёв, после чего пред иллюминатором промелькнуло огромное алое крыло. Нора, кажется, впервые начала осознавать, что натворила, но решила идти до конца. Соплячка, вооружившись кинжалами из вакфу, ринулась на Килби, за что тут же отлетела назад, зашипев. Старший элиатроп все прекрасно понял. Блудные дети, почувствовав Зенит, смекнули что к чему, и решили поиграть в героев, возомнив себя Фаэрисом и Юго, только вот те двое были не сумасбродными детьми, а бывалыми воинами, не строившими из себя героев. Они не собирались заточить брата и спасти народ. Они хотели пытать его и отомстить, что им, в сущности, удалось. Видно, в тот день сама богиня сберегла бедового сына, раз он отделался лишь одной рукой. Дважды ему повезло на багровом когте, ведь будь Юго чуть старше, а Фаэрис и Адамай - смышлёнее...       Нора кинулась на него вновь, но тут же замерла. Прямо перед огромным иллюминатором Шинономе, словно дикий зверь, разорвала Эфрима на части. Всего одно мгновение, и он был мертвы. Алый цвет перекрыл вид на прекрасное звездное небо, а девушка, лишившаяся брата, истошно завопила, более не видя пред собой ничего. Словно одичавшая, она раз за разом бросалась на старшего, не понимая, что бой этот был проигран еще в то мгновение, как они ступили на Зенит. Может, одного, да побитого, они смогли бы одолеть Килби, но он был не один. К сожалению, Нора всегда больше любила хихикать с легенд, да воображать себя великой, нежели вникать в их суть. Ни одна победа не даётся без крови.       Схватив сестру за шею, Килби внимательно смотрит в ее глаза, а после, скривившись, делает то, что должно. Ради народа, который он ведёт, ради детей, которых целует на ночь перед сном, ради семьи, которую, крупица за крупицой, собирает. Ужасающий хруст, казалось, разносится на весь Кросмоз. Нора мертва. Так быстро и так просто. Не было никакой великой битвы, не было тяжелых ран, криков или слёз. Нет. Они не герои, а он - не собирается их жалеть. Они захватчики, враги, что пришли отнять то, что ему дорого, а он лишь несчастный зверь, защищающий то, что у него осталось. Дети всегда думают, что героем быть просто, что каждый может им стать, истина лишь в том, что героев не существует. Это либо мелкие приключенцы, не познавшие ничего, кроме ссадин, либо бывалые вояки, которых так окрестили к их собственному разочарованию. Герои это миф, и детям следовало это помнить. Но они не помнили.       Позади раздаётся тихий всхлип, и Килби ошарашенно оборачивается. Разумеется. Разумеется Юго здесь. Разумеется порталы вернулись именно в это мгновение, разумеется он всё увидел. Разумеется вся его жизнь пошла под откос.       Старший делает шаг, все еще удерживая уже мёртвую сестру за горло, но малыш вместо этого задыхается в немом крике, шагает в портал и скрывается из виду. Только теперь Килби понимает, что наделал. Он не пытался поговорить, не пытался что-то решить. Он, словно дикое и тупое животное набросился на собственную сестру. Убил ее, словно Фаэриса. Быстро и без сожалений. Может, таков настоящий он? Ублюдок , жаждой крови, которую никогда нельзя будет утолить. Может, дело не в вечности, не в памяти, а в том, что он слишком давно не пил? Но это уже не важно. Труп сестры с глухим стуком падает на пол, а сам старейшина шагает в портал, уже зная, где отыскать ребёнка.       Юго не бежит от него, не кричит, лишь молча, глазами полными слёз, смотрит на него.       — Прости, — за что, Килби и сам не знает, ведь сделал слишком много зла.       — Почему? — только и вырывается у ребенка, прежде чем он продолжает захлёбываться в слезах, а Килби лениво отмечает, что финал оказался слишком прост, сликшом скушен, ибо всё, к чему они так упорно шли, оказалось разрушено в считанные смешные мгновения.

Поистине разочаровывающие зрелище.

      Килби не отвечает. Юго и не требует. Он уже понял одну простую истину - мир жесток, кросмоз не слышит твоих криков, а доверие - лишь иллюзия.       — Я уничтожил мир, который ты любил, включая твою семью и друзей, — признание даётся на удивление легко и просто, и на мгновение Килби кажется, что он поступил правильно, рассказав, но лишь на мгновение.       — Я догадался. Уходи, — Юго всегда был до ужаса догадливым, почти столь же сильно, сколь был доверчив, и к сожалению оба этих качества плохо соединялись друг с другом.       Но старший выполняет просьбу, приказ, необходимость, заветное желание, не важно, назвать можно по всякому. Он выходит, покидая ребенка. Удивительно, как он раз из раза совершает такие ужасающие поступки, а руки совершенно не дрожат, и ни одна шальная мыслишка не спешит напомнить старейшине их народа, что он поступает неправильно. Одна война, вторая, убитый брат, убитая сестра. Все так легко и просто сделать. Но так трудно пережить. Но одно Килби понимает прекрасно.

Теперь ничего не будет, как раньше. Как в те самозабвенные деньки, где кажется, о произошедшем забыл не только Юго, но и они все.