ГЛАВА 1. ЗА ГРАНЬЮ СЦЕНЫ

-- Чума на оба ваших дома! — выкрикнула она, и в голосе её звенела не наигранная, а самая что ни на есть настоящая ярость, выжженная в душе огнем бессмысленности этой вражды. Зал застыл в абсолютной, гробовой тишине. Даже бутафорская шпага «Тибальта», занесенная пару минут назад над её шеей для эффектного жеста в дрожащем свете софитов отбрасывала длинную зловещую тень, что выглядело пугающе. — Ох, он точно её прирежет, — донёсся сдавленный, полный ужаса шёпот из первого ряда. — Я из-за них пойду червям на пищу... — голос её сорвался на надрывный, хриплый шёпот, — я... про... пропал. Погиб. Чума! И тут же её накрыло. Не актёрская слабость, а реальная, физическая. Ноги стали ватными, абсолютно не слушающимися, в висках застучал набат, сердце колотилось где-то высоко в горле, мешая дышать. Сейчас свалюсь. Надо держаться. —...На... оба... дома... — еле слышно выдохнула она и почувствовала, как пол сцены внезапно уходит из-под ног. Мир опрокинулся, поплыл, и её поймали чьи-то сильные, знакомые руки. Сценический Ромео, а в миру — Роман. — Меркуцио! — его крик, полный неподдельного ужаса, прозвучал как будто из-под толщи мутной, холодной воды. Её бережно, но по-актёрски эффектно уложили на пол сцены. Свет софитов резал глаза, превращая окружающий хаос в ослепительный калейдоскоп из размытых, ярких пятен: синие пятна -- камзолы Бенволио и Ромео, и бледные -- испуганные овалы лиц статистов. Их нарочито весёлый смех и ободряющие возгласы («Да шутит он, вставай!») гудели, как отдаленный улей. И так же бессмысленно. Она пыталась поднять руку, сделать знак, что всё в порядке, но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, как будто чужим. Последней осознанной мыслью был чистый, леденящий ужас: «Я не встану... Я не смогу встать... Конец...» Тишина наступила внезапно. А за ней -- полная и беспросветная темнота. Сознание возвращалось к ней медленно и нехотя. Сначала -- обоняние: острый, сладковатый запах растопленного воска, пыльное дыхание старого дерева, пряный дымный аромат ладана и чего-то горького, травяного, лекарственного. Пахло, как в старой деревенской церкви. Потом -- осязание: под спиной — что-то жёсткое, неуютное, но укрытое достаточно мягкой, но в то же время грубой шерстяной тканью. Тело ломило, каждая мышца ныла, как после настоящей драки. Она заставила себя открыть глаза, и мир предстал в мутноватых, колеблющихся от слабости красках. Низкий каменный сводчатый потолок, потемневший от времени и копоти. Грубые, неровные стены из серого камня. Узкое щелевидное окно, затянутое полупрозрачным пузырящимся стеклом, в которое пробивался тонкий столб пыльного солнечного света, и в котором танцевали миллионы мельчайших пылинок. У массивного стола из тёмного, потертого дуба стоял человек в потёртой, но чистой тёмной рясе и, низко склонившись над толстой и потрёпанной книгой в кожаном переплёте, монотонно бубнил что-то на латыни. Марина замерла. Это была не декорация. Это была самая настоящая келья. Та самая, из фильма. И человек у стола... Брат Лоренцо. Не актёр, гримированный под священника, а самый настоящий человек. — Боже... — вырвалось у неё хриплым шёпотом, сорвавшимся с пересохших губ. Монах обернулся. Это был Майло О'Ши, вернее, так сперва показалось девушке. Его лицо, испещрённое морщинами, на мгновение исказилось неподдельным удивлением, а затем озарилось такой искренней, доброй и лучистой улыбкой, что у Марины неожиданно ёкнуло сердце. — Дитя моё! Слава Господу и всем святым заступникам, ты пришла в себя! — его бархатный и глубокий голос был до боли знакомым по старой озвучке. Он отложил перо и поспешил к ней, — Я уже вознёс не одну молитву, взывая к их милосердию за твоё здравие. Марина сглотнула комок в горле, с трудом отрывая взгляд от его лица. Тут она поняла, что это действительно был брат Лоренцо. — Отец... — она попыталась приподняться на локте, и мир снова заплыл радужными кругами, заставив её со слабым стоном откинуться на жёсткую подушку, набитую, судя по запаху, сеном, — где я? Что это за место? — Какой странный вопрос, дитя моё, — монах мягко нахмурился, приближаясь к её ложу и поправляя складки одеяла, — Ты в Вероне. В моей скромной обители. Верона Слово прозвучало не как название города, а как тяжёлый и окончательный приговор. Марина ощутила, как холодная и липкая волна первобытного страха окатила её с головы до ног, заставив похолодеть пальцы. — В Вероне? — её голос сорвался на визгливую, истеричную ноту, неприличную в этой тихой келье. Она вцепилась пальцами в грубую шерсть одеяла, пытаясь найти точку опоры в реальности, которая уплывала, — Нет, нет, нет! Этого не может быть! Полный бред! Сон, галлюцинация, чёрт возьми! Я только что была на сцене, в театре! Я должна быть в театре! Вы должны меня отпустить! Она говорила на своём, сбивчивом современном языке, сыпала словами и оборотами, которые для слуха человека средневековья должны были звучать как бессвязная тарабарщина или же бред воспалённого разума. Брат Лоренцо слушал её, не перебивая, и на его добром лице читалось не осуждение, а глубокая искренняя озадаченность и тревога. Он молча подошёл к кувшину, стоявшему на столе, налил в глиняную чашу воды и вернулся, присев на край деревянной табуретки у её ложа. — Успокойся, дитя, выпей. Ты в полной безопасности, — его голос был тихим и умиротворяющим. Он протянул ей чашу, — Твоё смятение и страх понятны после такого жестокого падения. Ты поскользнулась на мостовой у самого собора и сильно ударилась головой о булыжник. Должно быть, тебе всё это и правда привиделось в горячке. Странные сны посещают нас в такие моменты. Его спокойствие и абсолютная непоколебимая уверенность в том, что он говорит, были одновременно заразительными и сводящими с ума. Он не понимает! Он вообще не понимает ни единого моего слова! Он видит во мне больного человека! — Вы не понимаете... — она сдавленно выдохнула, с благодарностью приняв прохладную чашу и сделав несколько жадных глотков. Вода была чуть затхлой, но невероятно вкусной, — всё это не то... Я не отсюда... Вы должны мне поверить... Он внимательно смотрел на неё поверх чаши, и в его глубоких проницательных глазах читалась неподдельная отеческая забота. — Всем сердцем верю, что ты пережила нечто ужасное, дитя, — сказал он мягко, — но сейчас тебе нужен покой, а не тревожные воспоминания. Назови мне своё имя. Пусть это будет первый шаг назад, и всё тогда встанет на свои места. Вопрос, простой и страшный своей простотой, повис в воздухе. Марина замерла, чувствуя, как чаша в её руках задрожала. Её разум, отупевший от пережитого шока, лихорадочно заработал, перебирая варианты. «Сказать «Марина»? Звучит нормально, но... тогда что? Придётся объяснять, кто я, откуда... Он примет меня за сумасшедшую. Сказать «Меркуцио»? Так и вообще в дурдом отведут. Или к герцогу. А оттуда прямиком на костёр.» Но внезапно у неё родилась идея, и девушка подумала, что это будет её тайна. Её связь с тем миром и той ролью, что привела её сюда. Имя, которое будет её маской. Женский вариант. И, что самое главное -- идеально подходящий для этой сумасшедшей истории. Она подняла на монаха взгляд, в котором читалась решимость, рождённая на грани отчаяния и надежды. — Меркуция, — выдохнула она, и имя прозвучало тихо, но чётко, — Меня зовут Меркуция. Брат Лоренцо замер. Его густые черные брови медленно поползли вверх. —Меркуция... — он задумчиво растянул слово, пробуя его на вкус, — странное... и... благозвучное. Он замолчал, и во внезапно воцарившейся тишине кельи было слышно, как потрескивает фитиль свечи и где-то далеко за окном кричит торговец вином. Вдруг его прежде рассеянный и сострадательный взгляд, стал пристальным, изучающим, почти что подозрительным. Он вглядывался в её черты, в её коротко остриженные, неприличные для девушки тех лет, рыжие волосы, в решительную линию подбородка, в разрез её всё ещё испуганных глаз. — Скажи мне, Меркуция... — начал он с лёгкой, но явной ноткой недоверия в голосе, — ты никак не связана кровью с нашим герцогом Эскалом? Или, быть может, с его племянником, синьором Меркуцио? Прости мою бестактность, но сходство... оно просто поразительное. Сердце Марины ёкнуло и застучало с новой бешеной силой, теперь уже от волнения, а не от страха. — Меркуцио? — она сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки, — Я... я слышала о нём. Этот безумный придурок, который вечно ищет ссоры с Тибальтом Капулетти и сыплет остротами... — она замолчала, чувствуя, как предательские, горячие слёзы наворачиваются на глаза. Ей вдруг до боли захотелось убедиться, что с ним всё в порядке, что он жив, здоров и где-то тут, за стенами кельи, занимается привычной для него ерундой, — отец... он... он жив? С ним всё хорошо? Лицо брата Лоренцо мгновенно стало суровым. Он выпрямился, и его фигура вдруг показалась ей гораздо внушительнее. — Дитя моё! — воскликнул он, и в его бархатном голосе впервые прозвучал укор, — Какие тёмные и недобрые мысли посещают твою светлую голову! Да хранит Господь и все небесные силы синьора Меркуцио! Он жив, здоров и, я не сомневаюсь, как раз сеет где-то на площади своё обычное безудержное веселье, смущая благонравных граждан. Прошу тебя, молю, изгони сии мрачные, навеянные болезнью предчувствия! — Простите, я не хотела... я просто... — она пробормотала, смущённо опуская глаза. — Не терзай себя, дитя, — он смягчился, — Не твоя вина, что недуг коварен и рисует в воображении пугающие картины. Я оставлю тебя. Тебе нужен покой и отдых, — он поднялся и указал рукой на стул в углу, — Если силы вернутся к тебе, и ты захочешь прогуляться, отвлечься от дурных снов — твоя одежда в полном порядке. Она вот там. На спинке стула был аккуратно развешан её сценический костюм: изящный серебряно-сиреневый камзол, отливающий перламутром и накидка с длинными рукавами из синего бархата. Только сейчас она с новым приступом удивления обнаружила, что на ней надета лишь простая длинная рубашка из грубого полотна, а её сценические темные лосины кто-то, видимо, принял за часть эксцентричного мужского костюма и оставил на ней. Марина лишь молча кивнула, не в силах сказать ни слова. Брат Лоренцо улыбнулся ей на прощание своей доброй лучистой улыбкой и вышел, закрыв за собой тяжелую скрипучую дверь, звук которой отдался в тишине кельи глухим стуком. Она осталась одна в звенящей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечи и далёкими, приглушёнными звуками города. В ушах стучала кровь, а в голове, вытеснив весь ужас и всю нереальность происходящего, крутилась одна-единственная, навязчивая, маниакальная мысль: «Он жив. Он здесь. Где-то совсем рядом. Найти его. Увидеть Меркуцио. Увидеть своими глазам глазами.»