ГЛАВА 7. ЧЕТЫРЕСТА ЛЕТ БЕЗ ПРАВА ВЫБОРА

Темнота была вязкой и бездонной. Она не имела ни конца, ни начала, была лишена времени и координат. Эта пустота тянула к себе, мягко, но неумолимо поглощая всё: отзвуки голосов, блики света, осколки воспоминаний и саму мысль о том, что где-то за её пределами может существовать что-то иное. Казалось, это тягучее небытие продлится вечность, став единственной реальностью. Но в этом абсолютном мраке вдруг зародилась искра. Сначала — крошечная, мерцающая точка, чем дольше её затуманенное сознание цеплялось за неё, тем больше и ярче она становилась. Свет рос, и вместе с ним, пробиваясь сквозь толщу небытия, начали пробиваться первые, смутные ощущения. Сначала — звуки: глухие, отрывочные, словно доносящиеся из-за непробиваемой стеклянной стены. Чьи-то голоса, торопливые и сбивчивые. Один — мягкий, грудной, срывался на встревоженный шёпот; другой — резкий, отрывистый, отдавал приказами. Но слов различить было невозможно, они сливались в нестройный, тревожный гул, похожий на отдалённый рой пчёл. Потом пришли запахи. Они пронзали темноту куда острее и навязчивее, чем звуки. Пахло пылью и чем-то ещё, чем-то сладковатым. И вдруг один запах вырвался затмил собой все предыдущие. Он ворвался в её сознание, как грубый толчок, от которого всё существо вздрогнуло, и глаза против воли, захотели открыться. Она издала слабый хриплый стон, скорее похожий на всхлип, и моргнула. Тьма перед глазами дрогнула, отступила, но не исчезла, превратившись в белесый туман, в котором не было ни форм, ни смысла. Яркий безжалостный свет бил прямо в глаза, резал, заставлял их судорожно щуриться и снова погружаться в спасительную мглу. Когда зрение, наконец, стало проясняться, прямо перед ней, почти вплотную, возникло лицо. Девичье, очень юное, с тонкими чертами, теперь искажёнными неподдельной тревогой. Оно было странно, и до мурашек знакомо. Острые, нарисованные гримом, скулы, мягкая, дрожащая линия рта, огромные глаза, в которых плескалась паника и какая-то отчаянная решимость. Она сразу узнала сходство: так мог бы выглядеть Бенволио, будь он лет на пять моложе, хрупким подростком и… девушкой. Только потом мозг осознал, что это была её младшая партнёрша по спектаклю, исполнявшая роль Бенволио. Рядом, с другой стороны, возникло ещё одно лицо. Мужское, с заострёнными, тоже нарисованными гримом, напряжёнными чертами. Его губы были плотно сжаты в тонкую линию. В его длинных, тонких пальцах была зажата ватка, и именно от неё исходил тот самый резкий, приводящий в чувство запах — нашатырный спирт. Парень, игравший Тибальта вновь поднёс её к её носу, и едкий аромат снова обжёг слизистую. Она глубоко судорожно вдохнула, и в этот миг настоящая реальность окончательно вступила в свои права. Откуда-то издалека раздавалось эхо от топота бегущих ног, сдавленного и дрожащего чьего-то голоса и музыки. Она моргнула снова, глаза, заслезившиеся от едкого спирта, медленно привыкали к свету, и постепенно вокруг проступили очертания знакомого до мелочей пространства: зеркало в раме из лампочек, часть из которых мигала, готовая перегореть, стол, заваленный кистями и кремами, стул с перекинутым через спинку дублетом и раскиданные по разным углам костюмы. Она лежала на диване, и это было так же нереально, как и всё остальное. — Марина? — раздался тихий голос, полный беспокойства Вари, — Ты меня слышишь? — она наклонилась ещё ближе, её пальцы вздрагивали, будто она хотела коснуться Марины, но боялась сделать что-то не так. Кирилл, Тибальт, всё ещё сжимал комочек ваты, пропитанный нашатырём. Лицо его было напряжено, брови сведены, губы плотно поджаты, но в глубине его глаз читалась растерянность, несвойственная его надменному сценическому образу. — Ты потеряла сознание, — объяснил он негромко, голос его был хрипловатым, — прямо на сцене. В самый кульминационный момент своей реплики. Рома тебя вынес. Меня недавно убили, до поклонов еще минут тридцать. Марина моргнула ещё раз, пытаясь собрать разрозненные осколки мыслей в единую картину. Но слова, которые она услышала, казались бессмысленной ложью на фоне того, что только что прожило её тело и душа. Верона, звенящая в руке тяжесть настоящей стали, адская боль, разрывающая грудь, — всё это было так осязаемо, так реально. Она судорожно приподнялась на локтях, игнорируя слабость, плывущую в висках. — Нет… нет, я… — голос сорвался на хриплый шёпот. Она осмотрелась по сторонам лихорадочным, безумным взглядом, будто искала глазами ту самую брусчатку и тело Меркуцио последнее, что видела перед наступившей темнотой, — Этого не может быть… Этого не было… Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Она вдруг почувствовала, как дрожат её руки, и в груди, чуть левее центра, ныло и саднило — чётко в том самом месте, куда, как она помнила, вошла отточенная шпага Тибальта. Внезапно она рывком вскочила с дивана, чуть пошатнувшись от лёгкого головокружения и мгновенно оказалась перед гримёрным зеркалом, упёршись обеими руками о стол. — Это неправда… — прошептала она, уставившись прямо в своё отражение в зеркале, будто надеясь увидеть там другую девушку, — Это сон, да? Это просто кошмар, и я сейчас проснусь… Но в отражении на неё смотрела испуганная бледная девушка с размазанным гримом и рыжим растрёпанным париком, съехавшим набок. Ничего больше. Никакого мальчишеского лица Меркуции, никакой Вероны, никакой крови на камзоле. С отчаянным, почти яростным движением она схватилась за неестественно яркие пряди и резко дёрнула. Парик соскользнул с головы, больно зацепив за шпильки. Под ним показались её собственные русые, спутанные и влажные от пота волосы. — Господи… — Марина зажала рот ладонью, пытаясь загнать обратно подкативший к горлу ком, но слёзы потекли сами, оставляя горькие солёные дорожки на щеках, смешиваясь с гримом. Она отчаянно мотала головой, будто отказываясь принять эту жалкую, обыденную реальность, — Но я же… я умерла. Я чувствовала, как уходит жизнь... — Тихо, Марина, тихо, — Варя осторожно, но настойчиво положила тёплую ладонь ей на плечо, пытаясь передать хоть каплю своего спокойствия, — всё уже закончилось. Всё хорошо. Ты жива, ты здесь, с нами. Это была игра твоего отключившегося мозга. Марина резко, почти с силой, повернулась к ней, и в её широко раскрытых глазах было неподдельное отчаяние. — Нет! — её голос сорвался на крик, — Это была не игра! Варя отпрянула, растерянность на её лице сменилась настоящим испугом. Она открыла рот, чтобы сказать что-то утешительное, рациональное, но не успела -- со сцены донеслись последние чьи-то реплики, а это означало, что ей нужно выйти на сцену. Марина обессиленно села обратно на диван. Её спина сгорбилась, плечи подрагивали. Она вцепилась пальцами в собственные, ещё влажные от пота волосы, с такой силой, что кожа на висках натянулась, и прижала ладони к ушам. Она покачивалась взад-вперёд на месте, как раскачиваются в трансе или в глубокой скорби. Слова срывались с её губ сбивчивыми захлёбывающимися обрывками: — Это… это было не сон… это… я… я умерла там… я чувствовала… — её голос дрогнул, сорвался на всхлип, и она сглотнула ком в горле, — Кровь… его кровь на моих руках… и моя… — она посмотрела на свои ладони, будто ожидая увидеть на них багровые пятна, но ничего не обнаружила, — Это не спектакль, нет… не могло быть… Кирилл замер в нескольких шагах от неё. Растерянность читаласьв каждом его мускуле. Его лицо всё ещё хранило отпечаток той надменной жёсткости, с которой он недавно играл Тибальта, и лёгкий, привычный для его образа прищур лишь усиливал пугающее сходство с тем Тибальтом. Но в самих его глазах было замешательство, граничащее с тревогой. Он неловко, почти машинально, посмотрел на гранёный стакан, стоявший на загромождённом столике среди банок с кремом и кистей, схватил его, налил воды из графина и трясущейся рукой протянул Марине. — На, выпей, — сказал он негромко, почти шёпотом, и в его голосе не было ни капли прежней театральной высокомерности, только какая-то смутная, неуклюжая забота. Она взяла стакан обеими руками, но пальцы дрожали так сильно, что вода переливалась через край, оставляя мокрые пятна на её лосинах. Марина сделала несколько жадных глотков, тяжело дыша в промежутках между ними. Потом она снова заговорила, но ее речь обрывалась на каждом втором слове: — Я была там… на площади… он… Меркуцио… он лежал на мостовой… а потом… Тибальт... сталь… — её глаза расширились от ужаса при воспоминании, — я чувствовала, как она вошла... прямо сюда… — она ударила себя кулаком в грудь, в то самое место, где пульсировала фантомная боль. Она на секунду замолчала. Её губы беззвучно шевелились, будто она переваривала и заново проживала каждое ужасное мгновение. Потом, будто опомнившись, она резко стала развязывать бантики завязок своего камзола, не обращая внимания на Кирилла. Пальцы дрожали, путались в шнурках, но двигались с какой-то машинальной, жуткой решимостью, будто это был единственный способ докопаться до истины. Узорчатая ткань разошлась, освобождая путь к белой рубашке под ней. Не останавливаясь, Марина судорожно начала расстёгивать маленькие пуговицы, обнажая грудь без тени кокетства, без намёка на стыд. Она оттянула ворот, отодвинула ткань и уставилась на кожу в том самом месте, где должна была зиять рана. Кирилл в этот момент резко отпрянул от напарницы. Он инстинктивно отвёл взгляд в сторону и шумно, почти свистяще, выдохнул, будто его застукали за чем-то неприличным, хотя на самом деле происходило нечто совершенно иное. —Ты… эй, остановись… — он растерянно, с силой провёл рукой по своим коротко стриженным светлым волосам, — Марин, ты чего творишь? Очнись… — голос его сорвался на полуслове, но он всё же, преодолев смущение, повернулся обратно, потому что видел, перед ним была не девушка, играющая в соблазн, а человек, находящийся на самой грани, в состоянии, где нет места условностям. Она провела кончиками пальцев по голой, абсолютно целой коже, там, где, по её неумолимым ощущениям, должна была быть рваная, пульсирующая рана. Её холодные и дрожащие пальцы скользили по коже, не нащупывая ничего. Ни липкой крови, ни зияющего пореза, ни даже багрового синяка. Ничего. Только её собственная, невредимая кожа. Марина выдохнула с таким звуком, будто её ударили под дых, лишив последнего воздуха. Губы её беззвучно дрогнули, и она прошептала, глядя на свою грудь, словно на чужое тело: —Ничего… тут… ничего нет… — её широко раскрытые глаза наполнились диким, даже детским ужасом непонимания, — Но я же… я чувствовала… я точно чувствовала! Её руки вдруг разом обмякли. Вся её решимость, всё отчаянное напряжение ушли в никуда, оставив после себя лишь леденящую пустоту и осознание полного краха. Она сидела опустошённая, глядя в перед собой. И тут, словно прорвав плотину её ступора, пришло другое осознание. Она поняла, что сделала. Прямо сейчас, перед коллегой, она сидит с расстёгнутой на груди рубашкой. Острый и мгновенный стыд обжёг её щёки. С резким, почти паническим движением она схватила края рубашки, с силой стянула их вместе и начала лихорадочно застёгивать пуговицы, попадая не в те петли, снова расстёгивая и застёгивая заново, торопясь замести следы своего безумия. Затем её руки потянулись к шнуркам камзола, беспомощно уронив их, прежде чем судорожно завязать их обратно в небрежный, кривой бантик, лишь бы вернуть хоть какую-то видимость нормы. Кирилл стоял, всё ещё не зная, что сказать или сделать, растерянный до глубины души, с этим странным прищуром. В нём теперь угадывалась наполовину маска Тибальта, наполовину смущение обычного молодого парня, ставшего свидетелем чужого нервного срыва. —Марин… — наконец произнёс он, гораздо мягче, чем намеревался, его голос потерял всякую театральность, — Ты жива. Всё это было… ну, просто спектакль… — он сделал неуверенный шаг вперёд, но не решаясь приблизиться. — Ты, может, просто… перенервничала? Марина лишь медленно покачала головой. — Нет… — выдохнула она хрипло с горьким и отчаянное неприятие. — Это было не… это не могло быть просто игрой... Она прижала ладони к лицу. Судорожный, глубокий вдох перешел в прерывистое рыдание. Кирилл, наблюдая за этой картиной, резко выдохнул. Он провёл ладонью по затылку с такой силой, будто пытался стряхнуть с себя налипшее смятение и растерянность. В его взгляде мелькнула решимость. Он внезапно осознал, что не может больше просто стоять в стороне, пока его коллега потихоньку сходит с ума. —Хватит, — неожиданно властно сказал он тоном человека, который берет на себя ответственность в критический момент, — Пойдём. Тебе нужен воздух. — Что?.. Куда?.. — растерянно, сквозь слёзы, спросила Марина, подняв взгляд на Кирилла. — Воздух, — коротко пояснил он, и в этом одном слове, произнесённом низко и настойчиво, не было и тени сомнения или места для возражений. Он даже не ожидал её согласия, понимая, что его и так не последует. Он быстро, одним движением, схватил со стола свою пачку сигарет и зажигалку и, не церемонясь, решительно подхватил Марину под локоть, своим напором заставив её подняться на подкашивающиеся ноги. — Идём. Сейчас же. Она слабо, несколько символически, сопротивлялась лишь секунду. Не от нежелания, а потому что её тело всё ещё жило по законам другого времени. Она послушно пошла за ним, позволяя вести себя, как беспомощного, потерянного ребёнка, которому нужна твёрдая рука взрослого. Марина почти ничего не видела, она лишь чувствовала крепкую, уверенную хватку его руки на своём локте, и слышала собственное сбившееся дыхание, смешанное с остатками рыданий. В следующее мгновение тяжёлая дверь чёрного входа с громким щелчком захлопнулась за их спинами. Прохлада ноябрьского вечера ударила в лицо резко и безжалостно, словно отрезвляющая ледяная пощёчина. Марина сразу же инстинктивно поёжилась, плечи её поджались, она обхватила себя руками, пытаясь сохранить остатки ускользающего тепла, и её тело затряслось мелкой неконтролируемой дрожью. Бархат её сценической накидки выглядел в этом тёмном переулке чужеродно и нелепо, как роскошный атрибут с яркого карнавала, абсолютно бесполезный против пронизывающей сырости и прохлады подмосковного вечера. Кирилл, отвернувшись от ветра, уже успел закурить. Вспыхнувшая на мгновение зажигалка высветила жёсткие, угловатые линии его скул и напряжённый уголок рта, напоминая то самое театральное лицо Тибальта, но теперь лишённое напускного высокомерия. Он выпустил струйку дыма, которая тут же развеялась в темноте. Его взгляд упал на съежившуюся и беспомощную Марину. Парень нахмурился, не в осуждение, а скорее в раздумье, оценивая ситуацию. Потом, молча, не глядя ей в глаза, снял с себя ещё тёплую от тела оранжево-красную, с золотистой шёлковой подкладкой накидку Тибальта. Он накинул её на плечи напарницы поверх её собственного костюма, не сказав ни слова и не ожидая благодарности. Тяжёлая ткань упала на неё с неожиданной весомостью, и первое, что она почувствовала — это чужое остаточное тепло. Марина инстинктивно уткнулась лицом в чужую накидку, вдохнула её сложный запах — запах её сценического убийцы. Повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь стуком её зубов и гулом проезжающих машин. Тишина давила на девушку, и она не могла этого вынести. Марина дрожащими руками провела по лицу, неосознанно смазывая и без того смазанный грим, совсем не заботясь о том, что впереди их ждут поклоны, на которых ей нужно выглядеть подобающе. — Когда я там оказалась… -- начала она, -- они все… они приняли меня за него. Сначала Бенволио... -- она посмотрела в небо и грустно улыбнулась, -- Боже, он... Он был просто невероятным человеком. Он был мне, как старший брат. Зная меня от силы полдня, распорядился о том, чтобы мне выделили покои в доме Монтекки. Безрассудный в этом плане, но такой... такой... -- она прожестикулировала рукой ища подходящее слово, но, так и не найдя его, продолжила, -- он схватил меня за плечо, а потом... шарахнулся от меня. Он обознался. А я стояла и думала: «Боже, за что?» — она горько усмехнулась, — Пришлось выдумывать. Сказала, что я из Сиены. Назвала себя Меркуцией, -- она перевела взгляд на Кирилла, -- Помнишь, как мы изначально хотели сделать Меркуцио Меркуцией? Кирилл бросил на неё беглый взгляд из-под нахмуренных бровей и кивнул в ответ на ее вопрос. Его глаза скользнули по ней с рефлекторным скепсисом, будто он слушал бред сумасшедшей или наблюдал плохую импровизацию. Она замолчала, переводя дух, её пальцы бессознательно сжали ткань его накидки. — А потом я встретила его. Настоящего. И он… Господи, Кирилл, он был... не таким, каким я его представляла. Он был невыносим! Наглый, дерзкий, с этой вечной... ухмылкой, которая сводила с ума. Бенволио предположил, что я его сестра, но он сразу заявил, что у него нет никакой сестры, и чуть не подрался с ним из-за меня. А, когда он узнал моё имя... А потом… потом он буквально стал моей тенью. Назвался моим кавалером на балу у Капулетти, когда Тибальт... — её голос дрогнул на этом имени, -- когда Тибальт схватил меня за руку. Он встал между нами. Вежливо и доходчиво ему все объяснил и после этого не отходил от меня ни на шаг. Марина зажмурилась, будто в памяти вспыхивали слишком яркие картинки. — Однажды с ним случилось… что-то. Он начал кричать на площади о королеве Мэб, о снах, которые разрывают разум. Его глаза были безумными. Я не видела такого в жизни, Кирилл, клянусь. Это совсем не то, что делала я в спектакле, вообще не рядом. Это... было страшно. Очень страшно, когда ты видишь, что человек нуждается в помощи, а чем ему помочь, ты просто не знаешь. Чем дольше и отчаяннее говорила Марина, чем сильнее дрожали её руки, вцепившиеся в бархат накидки партнера, и срывался голос, пробиваясь сквозь ком в горле, тем внимательнее и сосредоточеннее становился Кирилл. Лёгкая, насмешливая ухмылка, готовая тронуть его губы, так и не появилась. Она снова замолчала, борясь с подступающими слезами. — А еще была ночь. После бала. Он был пьян, я провожала его. Он попросил не уходить. И… я осталась, — Марина сказала это просто, — Он заснул, обняв меня. А я лежала и смотрела на него и знала, что завтра его убьют. Знала! И думала: готова ли я умереть вместо него? И ответ был — да. Без колебаний. Её голос сорвался, но она продолжила, яростно вытирая ладонью глаза от слёз: — А утром… Он проводил меня домой. Бенволио навел панику, и Меркуцио, конечно, не мог удержаться от своих грязных шуток. Он так похабно намекал на то, что мы делали ночью, что я готова была провалиться сквозь землю. Потом… потом он распутывал шнуровку моего корсета. Я стояла и боялась сделать лишнее движение, а он в это время кричал Бенволио, что ему очень повезло, что открывается «зрелище, от которого монах позабыл бы все молитвы»! Юноша не перебивал. Он только щурился всё так же, как на сцене, но теперь в этом прищуре читалось не презрение к противнику, а настороженное любопытство. Недоверие, которое он испытывал к её словам, начало медленно, но верно смешиваться с какой-то странной, неподдельной заинтересованностью. Её истеричная искренность была слишком болезненной, чтобы быть игрой. Она рыдала уже открыто, не стесняясь, её трясло. — Я пыталась его остановить! Умоляла в тот день никуда не ходить! Он видел, что я плачу, видел моё отчаяние! Он держал меня, вытирал мои слёзы и обещал, клялся, что пойдёт домой и запрётся! А сам… сам пришёл! Пришёл на площадь! Это была моя дуэль! А он… он принял удар, который предназначался мне! Тибальт ударил его из-под моей же руки! Она уже не могла говорить. Всё её тело содрогалось от беззвучных рыданий. — Это была не роль… -- выдохнула она едва слышно в мокрую уже ткань накидки Кирилла, -- я любила его. Я до сих пор люблю. И я так реально почувствовала, когда... когда он умирал... что вместе с ним умираю и я. Марина переводила прерывистое дыхание, её тело всё ещё мелко дрожало, и, кажется, она даже не отдавала себе отчёта, что Кирилл, слушает её. По-настоящему. Для неё в этот момент эти сбивчивые, обрывочные воспоминания были единственной нитью, связывающей её с тем, что она по-прежнему считала настоящей, пусть и короткой, жизнью в Вероне, единственным способом не потерять последнюю опору в реальности, которая казалась ей теперь плоской и фальшивой декорацией. Кирилл докурил до фильтра, затянулся напоследок так, что бумага затлела, и выбросил окурок под ноги. Какое-то время он стоял молча, неподвижно, глядя куда-то вверх. — Ты серьёзно в это веришь? — сказал он наконец, не меняя того ровного, слегка хриплого от дыма голоса, — Не придумываешь? Не накручиваешь себя после обморока? Марина вздрогнула, будто от внезапной пощёчины. —Я не придумываю, — её голос сорвался, стал низким и хриплым, — Я не могу это придумать. Я чувствовала всё. Кирилл медленно перевёл взгляд на неё. Он щурился так же, как на сцене, оценивающе и пронзительно, но без сценического света это выглядело ещё жёстче. — Марин, ты отключилась. На минуту. Максимум — полторы. Ты слышишь меня? Минуту, — он отчеканил слова, делая маленький, но властный шаг ближе, заставляя её встретиться с ним взглядом, — За эти несколько десятков секунд ты успела не просто пожить в Вероне, ты успела найти друзей, влюбиться, протанцевать на балу, пережить истерику и смерть своего… своего двойника? Умереть самой и снова воскреснуть здесь, на этом чертовом заднем переулке? Логику включать не пробовала? Она прижала ладонь к груди, к тому самому месту, где до сих пор тянуло и ныло фантомной, но оттого не менее реальной болью. —Да, — прошептала она, — Я там была. И я пыталась его спасти. Я умоляла его, я готова была на всё… я должна была… — её голос превратился в стон, — Но не смогла. Он всё равно пришёл. И умер. На моих глазах. — Всё это, — начал Кирилл, — просто в твоей голове, Марин, — в его глазах читалась не злость, а усталое раздражение, смешанное с беспомощностью, — Репетиции до изнеможения, нервы перед премьерой, бессонные ночи, твои панический атаки, кошмары… Ты просто выгорела. И мозг выдал тебе такой… гиперреалистичный сон. А обморок все приукрасил. Бывает. Особенно у тебя. Она не подняла глаз. Её пальцы впились сильнее в бархатную ткань его накидки. — Но как рационально объяснить то, что я помню не образы, не картинки… а ощущения? — прошептала она так тихо, что Кириллу пришлось сделать шаг ближе, — Запах вина, тяжесть настоящей шпаги в руке, от которой пальцы немели… Звук его дыхания, когда он засыпал… Это было не кино. Я там жила! — На сцене! — с нажимом, почти отчаянно поправил её Кирилл, — Всё это — пьеса! Ты всегда так делаешь. Погружаешься с головой, начинаешь дышать своим персонажем. Но сейчас ты перешла грань. Ты забыла в моменте, где кончается твоя роль и начинается твоя жизнь. Она тихо и глухо рассмеялась. Не тем смехом, что рождается от веселья, а тем, что звучит, когда уже нечем защищаться. Голос её сорвался на хрип, и смех перешёл в короткий болезненный выдох. — Дышать персонажем… — повторила она, и на мгновение в её голосе появилась странная задумчивость, будто слова Кирилла дошли до неё только сейчас, -- А что, если это он… дышал мной? — она подняла взгляд, и в нём мелькнуло что-то тревожно-просветлённое, почти безумное. — А что, если я просто осталась там, а сюда вернулось… пустое место? — Чушь собачья! — резко произнёс Кирилл. Он сделал порывистое движение в сторону напарницы, будто хотел её встряхнуть, схватить за плечи и силой вернуть с небес на землю, но его руки так и застыли на полпути к ней. — Всё должно было пойти иначе, — сказала Марина, глядя куда-то поверх плеча Кирилла, — Я так хотела его спасти. Я сделала всё, что могла. Умоляла, предупреждала, бросилась в драку… Я думала, если достаточно сильно захотеть, можно сломать этот… этот сценарий. — Это просто история! — выдохнул он, и в его словах впервые прозвучало отчаяние, — Чужие слова на пожелтевшей бумаге! Вымысел, которому четыреста лет, Марин! Четыреста! Она медленно перевела на него взгляд. Её широко раскрытые глаза глаза блестели в темноте нездоровым блеском, словно внутри них отражался не тёмный театральный переулок, а весь тот другой мир, где она только что жила, дышала и умирала. В них не было истерики, наоборот, в них застыла какая-то леденящая, пугающая ясность. Та, что приходит после шторма, когда всё разрушено, и ты впервые видишь, сколько обломков осталось после бушевавшей недавно стихии. В этом взгляде не было ни надежды, ни безумия, только тихое и холодное осознание. Казалось, она наконец увидела правду, спрятанную за сценой, за текстом, за самим смыслом происходящего. Кирилл стоял, вжавшись спиной в холодную кирпичную кладку стены театра, будто пытаясь найти в ней хоть какую-то опору. Он чувствовал, как ледяная сырость просачивается сквозь тонкую ткань сценических штанов-чулок, и судорожно передвинул ногу, чтобы хоть как-то разогнать кровь. — Вот именно, — прошептала Марина, и её тихий и ровный голос прозвучал с такой нечеловеческой усталостью, что по спине парня пробежали мурашки. Она говорила будто не с ним, а словно констатировала какой-то элементарный закон, — четыреста лет. Она медленно провела ладонью по своему камзолу, зацепившись взглядом за вышитый серебром узор. Её пальцы дрожали, но движение было осознанным, почти ритуальным. — Мы надеваем эти костюмы, — продолжила она, поднимая на партнёра взгляд, — произносим эти выученные до автоматизма реплики, мы любим, ненавидим, убиваем и умираем на этих вот… — она сделала небольшой, разочарованный жест рукой, очерчивая пространство вокруг, — на этих деревянных подмостках. Снова и снова. Из века в век. Как заведённые марионетки. Она замолчала, дав словам раствориться в морозном воздухе. Тишина, которая навалилась следом, стала вязкой и звенящей. Где-то далеко взвыла автомобильная сигнализация и так же внезапно смолкла, оставив после себя ещё более гнетущую тишину. На соседней улице, медленно, с утробным урчанием, прополз пустой автобус. Его грязные фары лениво прорезали влажную, насыщенную морозцем мглу, и в их жёлтом свете на мгновение закружились первые робкие снежинки. Они таяли, едва коснувшись земли, не в силах победить осеннюю грязь. Где-то хлопнула массивная дверь подъезда, и чей-то глухой бессвязный голос прокричал что-то неразборчивое и затих. Все эти звуки сливались в один странный, отстранённый и сюрреалистический хор. Город жил своей жизнью, не обращая на двух актёров никакого внимания. Марина проследила взглядом за тающей снежинкой на рукаве своего камзола, и это зрелище растворяющейся хрупкой красоты стало последней каплей. Оно было слишком точной метафорой всего, что она чувствовала: каждой попытки изменить судьбу, каждой невысказанной мольбы, каждого бессильного жеста, который растворялся в предопределённости событий. Она подняла голову, и её остекленевший от усталости и понимания, взгляд уставился куда-то в пространство между Кириллом и уходящим в темноту переулком. — Всё уже написано, — её голос опустился до шёпота, — и если кому-то суждено умереть во втором акте… он умрёт. И хоть ты плачь, хоть бейся головой о стену -- ничто не изменит историю. Внезапно она обхватила себя руками и с силой потерла плечи, будто пытаясь физически ощутить границы своего тела, втереть обратно в кожу своё «я». Ей казалось, стоит лишь на секунду ослабить хватку, перестать с такой силой цепляться за эту реальность, и под тонкой подошвой ботинок снова ощутится твёрдая, неровная веронская брусчатка, в ушах зазвенит тот самый, ни на что не похожий смех Меркуцио, в воздухе запахнет пылью и вином. Её дыхание перехватило. Глаза застыли, уставившись в одну точку в темноте, но видя не её, а солнечные блики на лезвиях шпаг, отсветы факелов на каменных стенах. Она чувствовала, как реальность московского переулка истончается, становясь прозрачной калькой, на которую проступают контуры другого мира и другого времени. Холодный ветерок оборачивался зноем итальянского вечера, а далёкий гул машин — гулом толпы на веронской площади. Ещё мгновение — и всё это нахлынет, смоет, поглотит. Ещё мгновение — и она снова будет там. Но она резко, почти отчаянно помотала головой, словно стряхивая с себя невидимые оковы. Она с силой сжала веки, заставив перед глазами поплыть разноцветные пятна, и сделала короткий, судорожный вдох, втягивая в себя не призрачный воздух Вероны, а резкий, холодный запах московского вечера. — Шекспир не терпит правок в своём сюжете, — выдохнула она наконец, и в её голосе звучала полная, безоговорочная капитуляция перед неким неумолимым порядком вещей, — Мы лишь актёры, нанятые на роль. И у нас… — её голос дрогнул, но она не сломалась, лишь прошептала ещё тише, — у нас просто нет права на импровизацию. Кирилл слушал, застыв у стены, и его собственные, ещё недавно такие железобетонные аргументы о стрессе, переутомлении, гиперреалистичных снах рассыпались в прах, не в силах противостоять леденящему ужасу, исходившему от коллеги. Он не мог спорить с её болью. Он не мог отрицать то, что видел в её глазах — не бред, не истерику, а бездонный шок от столкновения с чем-то необъятным, древним и безжалостным, как сама история, в которой они все были лишь пылинками. Он посмотрел на Марину долгим, пристальным, почти невыносимым взглядом, будто видел её впервые. Без грима, без роли. Он видел оголённую, разбитую, по-детски беспомощную суть, что пряталась за блестящей игрой девушки. Потом медленно он отвёл глаза. Его взгляд ускользнул в сторону, в тёмный переулок, словно ища там спасения, хоть какого-то опровержения этой неудобной откровенной правды, которую он чувствовал кожей, но принять которую его рациональный ум был не в состоянии. И в это самое мгновение, будто по сигналу невидимого режиссёра, в одном из окон напротив погас свет. Оранжевый квадрат окна, единственный живой свидетель их разговора, был поглощен безразличной тьмой. Кирилл снова посмотрел на Марину. Пристально, как смотрят на что-то неуловимое и хрупкое. — А если… допустим, если пьеса уже кончилась? — спросил он негромко и неуверенно. Марина усмехнулась. И в этой усмешке вдруг промелькнуло что-то знакомое, по-меркуциовски дерзкое и насмешливое. —Тогда, мой дорогой Тибальт, гений просто сменил декорации. И, возможно, сейчас готовит новый состав. Или старый — для нового захода. Молчание снова легло между ними, но теперь оно уже не казалось неловким или тягостным. Оно было правильным. Единственно верным. Как та финальная, исчерпывающая пауза в идеально сыгранной пьесе, после которой не может последовать ни единого лишнего слова. Ветер, гулявший по пустынному переулку, донёс и бросил к их ногам клочок мокрой бумаги — обрывок афиши. На глянцевом, теперь уже промокшем и грязном листе ещё можно было с трудом разобрать размытые надписи. Вверху было крупно написано: «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА. ПРЕМЬЕРА СЕЗОНА». Ниже, столбиком значились имена: ДЖУЛЬЕТТА — МАРИЯ КОТОВСКАЯ РОМЕО — РОМАН МУХИН ТИБАЛЬТ — КИРИЛЛ ОРЛОВ МЕРКУЦИО — МАРИНА ЛАРИОНОВА Типографская краска потекла, буквы расплывались, превращая имена и фамилии в уродливые бессмысленные кляксы. Листок беспомощно кружился у их ног, цепляясь за шершавый асфальт, будто не желая принимать свою участь и упорно пытаясь вернуться к жизни. Кирилл молча, почти не глядя, наступил на него носком сценической обуви и прижал к мокрой земле. Он смотрел, как влага медленно разъедает последние чёткие контуры, как буквы «МЕРКУЦИО» и «ЛАРИОНОВА» сливаются в одно серое пятно. — Знаешь, — сказал он тихо, глядя, как последние буквы её имени превращаются в грязную кашу под подошвой его обуви, — в этом... есть что-то правильное. — Да, — так же тихо откликнулась Марина, — потому что трагедии... Она не договорила. Тяжёлая дверь чёрного входа открылась, и на промозглую площадку, морщась и ёжась от внезапного холода, вышел режиссёр. Он выглядел усталым, однако на его лице застыла смесь растерянности и того специфического облегчения, которое наступает после премьеры, когда самое страшное позади, но осталась лёгкая досада на какую-то мелочь. — О, вот они, где, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение, слегка приправленное профессиональным раздражением. Он прищурился, разглядывая их в полумраке: Марину, кутающуюся в накидку Тибальта, и ссутулившегося и Кирилла рядом, — у чёрного входа на улице судачат о жизни и... — он на секунду запнулся, подбирая уместное в данной ситуации слово, — ...планах, — закончил он с лёгкой, усталой усмешкой. Мужчина кашлянул, и его тон сменился на деловой, слегка резковатый, возвращающий с небес на землю: — Так, убитый Тибальтом Меркуцио и убитый Ромео Тибальт, — отчеканил он, переводя взгляд то с Марины на Кирилла, то с Кирилла на Марину, — вы не забыли, что у нас, вообще-то, поклоны? Или вы решили, что трагедия для вас закончилась вместе с вашими последними репликами? Кирилл расправил плечи и размялся, чтобы немного согреться. —Я просто вывел Марину на воздух, как только она пришла в себя, — пояснил парень, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно, но небольшая хрипотца выдавала волнение, — Немного... засиделись тут. — Ага, я заметил, — буркнул режиссёр, но беззлобно, скорее с оттенком отеческой досады. — Марина, как ты? В порядке? Можешь выйти? Девушка медленно подняла на него глаза. Она на мгновение задержала взгляд на озабоченном лице режиссёра, а потом, чуть прищурившись, сказала с немного дерзкой усмешкой, копируя интонации Меркуцио: — Всё в полном порядке, мой переживающий синьор. Ничего страшного. Немного крови, немного драмы, но без этого же скучно, верно? Не кормите нас одной только лирикой, иначе у меня снова помутнеет разум, -- она приложила тыльную сторону ладони ко лбу, изображая скорое приближение обморока. Режиссёр фыркнул, и на его усталом лице наконец расплылась облегчённая улыбка. — Иди, иди, артистка. Хватит философствовать. Публика ждёт. Зрители в восторге. Марина кивнула. Тяжёлая, бархатная накидка Тибальта соскользнула с её плеч и упала бы в лужу, но парень ловко, почти рефлекторно, подхватил её на лету, отряхнул и перекинул через руку. И они, не глядя друг на друга, но ощущая незримую связь, словно два уцелевших солдата после боя, вошли обратно в театр. Внутри их окутало тепло, густо замешанное на знакомых запахах: грима, сладковатой пудры, раскалённого металла софитов, пыли от старых костюмов и декораций.. Где-то гудел зал, и звуки аплодисментов доносились приглушённо, будто сквозь толщу воды, обрывочно и невнятно. Режиссёр, не оборачиваясь, стремительно шёл впереди, лишь изредка через плечо бросая взгляд на своих подопечных, чтобы убедиться, что его «убитый Тибальтом Меркуцио» и «убитый Ромео Тибальт» не свернули в первый же тёмный коридор и не испарились в какой-нибудь гримёрке. Судя по нарастающему нетерпеливому гулу, вся труппа уже выстроилась на авансцене. Не хватало только их, двух ключевых жертв. Марина, не говоря ни слова, почти бегом влетела за кулисы, к гримёрному столу. Она, взялв свой короткий рыжий парик, кинулась к первому попавшемуся зеркалу. Когда она натянула его, поправила, заправив выпадающие пряди собственных волос, её взгляд на мгновение зацепился за собственные глаза в отражении, и сердце сжалось, пропустив болезненный, гулкий удар. На неё смотрела не она. Из глубины стекла на Марину смотрела Меркуция. Тот же язвительный изгиб губ, тот же насмешливый, испытующий прищур — всё было её. Той, другой. Настоящей. Марина замерла, боясь даже вдохнуть, словно любое движение могло разбить этот хрупкий жуткий мираж. В этот момент чья-то крепкая тёплая рука обхватила её запястье. Гул закулисья и отдалённые аплодисменты отступили, словно кто-то убавил их громкость. И на этот освободившийся частотный диапазон хлынуло воспоминание. Тот же внезапный захват. Та же точка контакта, где так отчётливо бьётся пульс. Но тогда пальцы, сомкнувшиеся вокруг запястья, были другими. Они были холодными и сжимали руку с иной силой — не чтобы поднять или поддержать, а чтобы удержать, подчинить, зафиксировать. В памяти вспыхнул образ Тибальта и его обволакивающий мурчащий голос: «Неужели моя скромная особа удостоится чести...?» Этот призрачный шёпот из прошлого прозвучал в её сознании с пугающей ясностью, и всё её существо содрогнулось, инстинктивно пытаясь дёрнуться, вырваться из этой хватки. Но в тот же миг её сознание, словно щёлкнув тумблером, переключило канал. Холод отступил, уступив место идущему от его ладони живому спасительному теплу. Властная хватка превратилась в твёрдую опору. И она увидела не насмешливый взгляд Тибальта, полный презрительного торжества, а сосредоточенное лицо Кирилла. — Пора, — тихо, но чётко сказал он. Она, не в силах сказать ни слова, лишь кивнула. Они шагнули в кулисы, чтобы выйти на сцену. В ореоле света она увидела Машу — Джульетту — и Рому — Ромео с огромными букетами. Но стоило только появится на публике «убитому Тибальтом Меркуцио» и «убитому Ромео Тибальту», зал тотчас взорвался более громкими аплодисментами. Гром оваций, крики «Браво!», одобрительный свист — всё слилось в единый ликующий шквал, в котором тонули отдельные голоса, выкрикивающие их имена. Кирилл шагнул вперёд первым. Его поклон был сдержанным и отточенным. Короткий, собранный наклон корпуса, идеально прямая спина, взгляд, устремлённый в горящую темноту зала, полную сияющих глаз. В этом жесте была искренняя благодарность, но и отголосок надменности его персонажа. И тогда настал черёд Марины. Она вышла на самый край авансцены. Её поклон был стремительным, нарочито небрежным и до дерзости элегантным реверансом Меркуцио. Она отвела правую ногу назад, сгибая колено с лёгким, почти танцевальным изяществом, левую руку откинула за спину с театральным щегольством, а правую с широким, пафосным взмахом прижала к груди. Голова её склонилась не покорно, а с лёгкой, насмешливой иронией, и на губах играла усмешка Меркуцио. Публика встретила этот жест новым, оглушительным витком оваций. Крики «Браво, Меркуцио!», и тут же, как по команде, к сцене устремилась очередь людей с цветами. Сначала большой торжественный букет, композицию из белых лилий и алых роз, перевязанных серебряной лентой, получил Кирилл. Он принял его с той же сдержанной благодарностью, чуть кивнув элегантной даме, вручившей его. А потом произошло то, что заставило на мгновение замереть даже режиссёра в кулисе и щемяще сжаться сердце самой Марины. Юная девушка, лет шестнадцати, с сияющими от слёз восторга и неподдельного горя глазами, прорвалась вперёд и протянула актрисе один единственный цветок. Это был тёмно-бардовый, почти чёрный тюльпан. Его бархатные лепестки, казалось, впитали в себя всю пролитую на площади кровь Меркуцио и всё невозможное очарование героя Марины. — Для Меркуцио! — выкрикнула девушка, и голос её сорвался от нахлынувших чувств, — Он… он был самым лучшим! Таким живым! Марина замерла на мгновение, её ироничная маска дрогнула, обнажив подлинное, незащищённое волнение. Она медленно выпрямилась после своего дерзкого реверанса и протянула руку. Её всё ещё холодные от пережитого уличного холода и нервной дрожи, пальцы с трепетом, приняли хрупкий, но удивительно прочный стебель. Девушка подняла его чуть вверх, к ослепительному свету софитов, будто демонстрируя залу этот странный, прекрасный и бесконечно печальный трофей, эту награду за искусно сыгранную смерть. Но на этом всё не закончилось. Буквально следом, словно по сигналу, к ней потянулись другие руки. Кто-то подарил ей целую охапку красных роз. Другой зритель, пожилой мужчина с умными глазами, сунул ей в руку веточку розмарина. А какая-то женщина протянула маленький, идеально круглый букетик из фиалок и лаванды. Она стояла, сжимая в одной руке тюльпан, а в другой -- прижимая к груди пёстрый, душистый ворох, собранный, казалось, со всех садов Вероны. Публика, не умолкая, аплодировала. И в самый пик этого шума объявился он. Таким плотным и осязаемым присутствием, что воздух вокруг неё будто сгустился, стал упругим, и оглушительные овации на секунду отступили, превратившись в приглушённый гул. Всё её существо, каждая клетка, узнала это чувство — то самое, что возникало в Вероне, когда он входил в комнату, ещё не сказав ни слова. И его голос прозвучал с той самой неизменной, язвительной нежностью, что сводила её с ума: «Ну что, моя облепленная цветами синьорина? Право, не знаю, что обиднее: умереть от руки Кошачьего Царя или стать поводом для такой пафосной флористики» Первой реакцией Марины был не ответ, а волна тепла, хлынувшая из глубины груди и смешавшаяся с острой щемящей болью. Это было так похоже на него — явиться в самый неподходящий момент, чтобы язвительно прокомментировать её триумф. Её пальцы инстинктивно сомкнулись чуть крепче вокруг стебля тюльпана, будто в нем была заключена последняя нить, связывающая её с этим мимолётным явлением. Её взгляд, скользящий по сияющему залу, на мгновение остановился на чём-то в пустоте над головами последних рядов, будто она и вправду могла разглядеть там знакомый силуэт. И её улыбка, до этого момента полная грустной благодарности, вдруг приобрела тот самый острый меркуциевский прищур. Уголки её губ дрогнули в едва уловимой, ответной усмешке — не для зала, не для Кирилла, а только для него. Этого было достаточно. «Не ворчи. Для пыли на сапогах гения, по-моему, мы развлекаем публику весьма неплохо. Или ты ревнуешь, что твой букет скромнее?» Из глубины сознания донёсся беззвучный, но отчётливо слышимый смех. «Ревную? К этим увядающим лепесткам? Ха! Милая моя, меня убили, а не хоронили. Мне подавай веселье, а не поминки! Но… твой поклон был неплох» В этих словах прозвучала высшая, редчайшая похвала. И тут же, словно растворяясь в нарастающем, возвращающемся гуле аплодисментов, его сущность стала таять, уносимая обратно в ту незримую кулису, где он вечно стоял, прислонившись к стене и наблюдая за чужими спектаклями. Последнее, что она «услышала», был уже далёкий, ускользающий, как воспоминание, шёпот: «Ладно, наслаждайся своим триумфом, моя воскресшая синьорина. А я пойду. Кажется, Бенволио с Ромео как раз собираются пропустить по кубку приличного вина… Надеюсь, на сей раз не отравленного» И он исчез с лёгким вздохом, который, возможно, существовал только в её голове. Воздух снова стал просто воздухом, горячим и спёртым от дыхания толпы, а гром оваций обрушился на неё со всей своей реальной, оглушительной силой. В этот миг, под оглушительные, казалось бы, бесконечные овации, для неё вдруг сложилось воедино всё пронзительное, выстраданное понимание случившегося. Да, она всегда знала, что они были не главными героями. Они — всего лишь куцый огрызок пьесы, первая смерть в череде многих. Их гибель забывалась, уступая место вечной истории Ромео и Джульетты. А они, Меркуцио и Тибальт, навсегда оставались за кулисами двумя неприкаянными призраками, которые тихо стоят у чёрного входа на улице в промозглой темноте и судачат о жизни, о планах, о судьбах, пока весь мир, как заворожённый, аплодирует другим. ...А на сцене, под тёплым, прощающим светом рампы, всё ещё звенела, затухая, финальная нота этого долгого вечера. И, казалось, будто кто-то невидимый бесшумно опускает тяжёлый бархатный занавес, шепча в опустевшем зале свои последние вечные слова:

«Как долго ещё до трагедии,

Когда убивают Меркуцио…»