ГЛАВА 6. ОНА ПРИШЛА РАНЬШЕ СМЕРТИ, НО НЕ РАНЬШЕ СУДЬБЫ

Несмотря на удушающую веронскую жару, Меркуция вытащила Бенволио из прохладной тени дома Монтекки и почти насильно вывела на улицу, ничего ему толков не объяснив. Она крепко сжимала рукоять шпаги, буквально мёртвой хваткой. Предлог -- «примерить» оружие друга -- был жалок, но сейчас ей было не до слов. Каждая жилка в её теле дрожала от напряжения. Знойное марево над мостовой, навязчивое пение цикад, скрип далёких колес — всё срасталось в один неумолимый сигнал: дуэль. Но Меркуция знала точно, зачем идёт. Она не собиралась наблюдать со стороны и не пыталась теперь отыграть чью-то роль: это был её собственный, окончательный выбор. Если сегодня должна пролиться чья-то кровь — пусть это будет её кровь, а не его. Лучше умереть самой, чем смотреть, как отнимают у неё друга. Солнце пекло безжалостно. Рубаха и камзол прилипали к телу, но девушка почти не чувствовала зноя, внутри нее бушевала другая температура. В голове крутились короткие и ясные мысли: «Добраться до Тибальта первой, спровоцировать его на дуэль и подставить себя под его шпагу.» Не героизм — расчёт. Не помпезность — простая математика выживания: одна жизнь взамен другой. Пыль мостовой поднималась и садилась на лицо, в нос била смесь пряностей и раскалённого камня. Сердце громко колотилось, чуть дрожали плечи. — Прошу тебя, Меркуция, уйдём, — хриплый голос Бенволио вырвал её из размышлений о грядущем финале, — Сегодня жарко. Она лишь молча покачала головой, не в силах оторвать заворожённый взгляд от площади. Её молчание было красноречивее любых слов. Бенволио нервно огляделся по сторонам, его взгляд скользнул по теневым аркам и подворотням, и он понизил голос до сдавленного шёпота, полного дурных предчувствий. — Всюду бродят Капулетти! Коль встретимся — не миновать нам ссоры. Меркуция, — он схватил её за локоть, — уйдём отсюда! Эта сцена и эти слова были ей знакомы до боли, до тошноты, до слёз. Она прожила это всё уже тысячу раз на репетициях и однажды на спектакле, и вот сейчас, в мыслях. Хотелось с сарказмом бросить что-нибудь колкое, но она сдержалась. Сейчас не время для острот. — Бенволио, отпусти, — её голос прозвучал на удивление ровно и отстранённо, — Я знаю о риске, именно поэтому мы и здесь. Мне нужны Капулетти. Особенно Тибальт. Она спустилась по нагретым за день ступеням к фонтану, но не полезла в воду, как это сделал бы Меркуцио. Она лишь села на его кромку и запустила руку в холодную воду. — Меркуция, ты сошла с ума... — прошептал Бенволио, опускаясь рядом с ней. Его лицо выражало искренний испуг и откровенное непонимание от потребности подруги в Капулетти. — Да, — согласилась она, и в этом странном признании было что-то вроде облегчения, — Я сошла с ума. Ты не представляешь, Бенволио, как это... освобождает, — она посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах понимание. — Что ты несёшь?! — он отшатнулся от неё. Его и без того тревожное и непонимающее лицо исказилось гримасой недоумения и страха, — Это же безумие! — Я всего лишь хочу подарить жизнь тому, кому она принадлежит по праву. Тому, кто... — она не успела договорить. — Идут Капулетти! — внезапно прошептал Бенволио. Сердце девушки, казалось, замерло на мгновение, затаившись в предвкушении. Она медленно, почти торжественно обернулась и увидела их. Небольшую группу молодых людей в оранжево-красных камзолах. Во главе неё шёл Тибальт развалистой, хищной походкой. Едва он заметил Меркуцию и Бенволио, сделал отточенный жест, и он, и его свита продолжили путь к ним. Меркуция не чувствовала ничего, кроме лёгкой, почти приятной дрожи в коленях — не от страха, а от адреналина, от жгучего желания начать, наконец, этот последний, смертельный танец. Она встала с кромки фонтана (Бенволио поспешно встал вслед за ней) и даже сделала пару шагов навстречу к Тибальту. — Синьоры, добрый день! -- наигранно учтиво, что называется, пропел он, медленно подходя к ним. — Добрый день, синьор, — Меркуция сделала изящный реверанс и почувствовала, как губы сами собой растягиваются в непривычной гримасе что-то в роде оскала. — Сказать надо словечко одному из вас. — Только ли словечко? Как скучно, синьор! — парировала она, — Прибавьте к словечку еще что-нибудь. Да хотя бы удар, в конце концов! За спиной Тибальта послышался смех Капулетти, и девушка почувствовала, как рука Бенволио судорожно сжала её локоть, пытаясь удержать. — Ну уж нет, синьорина, драться, тем более с дамой, я не намерен, — Тибальт изобразил усталую галантность. — Да? — в наигранном удивлении вскинула брови Меркуция, — А мне помнится, что на днях вы были куда как воинственнее. Что случилось, синьор Тибальт? Совесть проснулась? Или... вы просто боитесь проиграть? Дрожите при мысли, что вас победит девчонка? -- она, вырвав свою руку из захвата Бенволио, сделала шаг к Капулетти и, хитро сощурившись, посмотрела прямо в его глаза. — Меркуция, что ты делаешь? — зашипел Бенволио, но она проигнорировала его, вся уйдя с головой в противоборство с Тибальтом. Тот лишь удивлённо приподнял бровь, но в глубине его холодных, почти кошачьих, глаз мелькнула искра живого интереса. Девушка переходила все границы приличий, и это его забавляло и задевало одновременно. — Меркуция, ты что, спелась с Ромео? — спросил он после намеренной паузы, и вопрос прозвучал, как хорошо рассчитанный укол ниже пояса. — Спелась? — она рассмеялась, и смех её прозвучал неестественно громко, — А разве мы с ним певцы? Или вы вообразили, синьор, что мы, -- Меркуция понизила голос, словно то, что она скажет дальше, было чем-то непристойным, -- бродячие музыканты? — она отошла на шаг, не сводя с парня взгляда, — Но, раз на то пошло, то вот мой смычок, -- она кивнула на свою шпагу, -- Уж он-то заставит вас поплясать! — Слышь, слышь! — раздалось сбоку, и один из группы Капулетти захохотал, — Девчонка смычок нам предлагает! Гляньте на неё, ну, циркачка с ярмарки! — смех его подхватили остальные, но в нём уже звучало нетерпение: они ждали, когда Тибальт даст знак и веселье превратится в драку. Ухмылка мгновенно слетела с надменного лица Капулетти, сменяясь холодной яростью. Он встал в изысканную боевую позицию. Она последовала его примеру, готовая в любой момент вытащить шпагу из ножен. — Мы разговор на улице ведём, — вмешался Бенволио, отчаянно пытаясь вставить голос разума в этот театр абсурда. Его рука легла ей на плечо, — не лучше ли нам отсюда удалиться и разобрать свои обиды хладнокровно? Меркуция отрицательно качнула головой, не отводя горящего взгляда от Тибальта. «Никаких отступлений.» — Разойдёмся, — настаивал он, и в его голосе уже слышалась мольба, — Тут все на нас глазеют! — И пусть глазеют, — всё так же смотря на Тибальта, бросила она. — Зрителям тоже нужен спектакль. Им подавай хлеба и зрелищ. — Меркуция... — его пальцы впились ей в плечо, пытаясь оттащить. — Отстань, Бенволио! — девушка резко сбросила его руку, — Не захочу, так и не сдвинусь с места! Тибальт наблюдал за этой сценой с каким-то новым, странным выражением — смесью презрения, любопытства и нескрываемого удовольствия. Однако в какой-то момент Меркуция заметила, как тот сфокусировал взгляд на чем-то далёком — Пусть с вами будет Бог, — он слегка, с преувеличенной учтивостью, поклонился, и этот жест был полон язвительной издёвки, — вот человек, который нужен мне куда больше. Меркуция обернулась и увидела Ромео. «Нет, не сейчас. Только не сейчас. Неужели сценарий всё же сильнее моей воли?» Пока Тибальт и Ромео обменивались любезностями, девушка мысленно металась, лихорадочно ища зацепку, хоть малейший повод перехватить инициативу, вырвать из их рук нить происходящего. В груди нарастало чувство беспомощности. Но вдруг — холодный удар. Ледяные брызги из фонтана, сорвавшиеся с наглого взмаха руки Тибальта, хлестнули её по лицу и шее. Капли скатились за ворот камзола, обжигая разгорячённую кожу, отчего у Меркуции перехватило дыхание. И именно это оказалось спасением. Настоящий первобытный гнев, казалось, заполнил собой всё её существо. В нём не было игры, только пульсирующее желание ответить, доказать, что её нельзя унижать, что с ней нельзя обращаться, как с пустым местом. Сердце заколотилось в яростном ритме, ладони вспотели, и рука сама сжала рукоять шпаги. Свита Тибальта отреагировала мгновенно. Один из парней прыснул со смеху, другой вскинул брови и присвистнул, одобрительно качнув головой. Кто-то даже захлопал в ладони, подзадоривая хозяина, и это только сильнее подогрело общий накал. Их весёлое, почти издевательское хихиканье отдавалось звоном в висках Меркуции, разъяряло сильнее самого удара. Она чувствовала на себе их насмешливые взгляды, жадные до зрелища. И поняла: если она сейчас отступит, они будут вспоминать её слабость всю жизнь. Если ответит — запомнят и её, и этот миг. — Трусливая, презренная покорность! — Не надо, Меркуция! — Бенволио снова попытался схватить её, однако девушка оттолкнула его с такой силой, которой сама от себя не ожидала, и крикнула вслед уходящему Тибальту: — Тибальт! Эй, ты, крысолов! Вернись! Он обернулся, медленно, с преувеличенным, показным терпением. — Чего ты хочешь от меня, девица? Наскучила уже. «Чего я хотела? Я хотела твоей шпаги!» — Любезный Кошачий царь! — её голос гремел, заглушая уличный шум и собственный стук сердца, — Я хочу взять всего одну из ваших девяти жизней! А затем, если мне понадобится, выколоть из вас и остальные восемь! Клянусь небом, я так и сделаю! -- она вытащила шпагу из ножен. Мир будто бы сузился до острия её оружия и высокомерной фигуры Тибальта. Ромео что-то кричал, Бенволио метался рядом, пытаясь встать между ними, но для неё они просто на просто перестали существовать. Существовал только он. Её убийца, — Не угодно ли вам вытащить вашу шпагу за уши из футляра? Поторопитесь, а то моя шпага уже соскучилась и жаждет отрезать вам оба уха! Она сделала резкий, стремительный выпад, отточенный на десятках репетиций, и сталь её шпаги скользнула к плечу Тибальта. Лезвие легло на ткань его камзола и замерло, острие остановилось всего в нескольких сантиметрах от его лица. На миг показалось, будто сама площадь задержала дыхание: заглох смех, оборвались разговоры, даже цикады, казалось, стихли в палящем воздухе. Замерла толпа. Замер Тибальт. Замерла и Меркуция, держа шпагу так твёрдо, что костяшки её пальцев побелели. Тибальт медленно, почти лениво скосил взгляд на лезвие, и в этом взгляде не было привычного превосходства. Лишь чистое и неподдельное удивление. Он словно на секунду усомнился в том, что видит. Потом его губы тронула ухмылка. С величественной неторопливостью он поднял руку, легко коснулся пальцем острия и сбросил шпагу с плеча, будто стряхнул пылинку. Немая пауза затянулась. Секунда, другая. Казалось, весь мир застыл в ожидании следующего движения. И вот, с тщательно выверенной небрежностью, Тибальт обнажил свою шпагу. Бенволио ахнул, едва не вскрикнув. Ромео шагнул вперёд, явно собираясь вмешаться. — Я к вашим услугам, синьорина, — сказал Тибальт холодно и без тени улыбки, — Хотя, признаться, не ожидал. Неужели вы ещё и фехтовать умеете? Меркуция презрительно прищурилась и, чуть качнув шпагу, ответила ядовито: — А вы сомневались? Хотите, проверим? Сталь встретилась со сталью. Раздался сухой, звонкий скрежет. Первые мгновения схватки Меркуция держалась уверенно. Движения были быстрыми, отточенными, каждый выпад --точным, словно заранее просчитанным. Всё шло так, как она задумывала. Но чем дольше длилась дуэль, тем отчётливее становилось: Тибальт играет с ней. Его выпады становились всё стремительнее, удары — тяжелее. Меркуция начинала уставать, дыхание сбивалось, руки тяжелели. И самое страшное — предугадать его движения становилось почти невозможно. Он словно растворялся в каждом своём прыжке и вновь возникал перед ней, каждый раз всё более опасный, всё более непредсказуемый. — Быстрее, синьорина! — насмешливо бросил он между ударами, едва не задевая её плечо, — Вы только зря тратите моё время. Его свита захохотала, переговариваясь между собой, подбадривая его и выкрикивая колкие реплики. Каждый удачный удар Тибальта сопровождался взрывом одобрительного смеха, каждое её неуверенное движение — издёвками. — Довольно! — в отчаянии воскликнул Бенволио, сделав шаг вперёд. — Прекратите это безумие! — Тибальт, остановись! — бледный от ужаса Ромео протянул руку, словно собирался встать между ними. Но их голоса тонули в гуле толпы и в звоне оружия. Меркуция всё ещё сражалась, но теперь каждый её шаг, каждый взмах шпаги давался всё тяжелее. Она чувствовала, что стремительно теряет свои силы. И в этот гул врезался голос. Голос Меркуцио. — Ты совсем рехнулась?! Она не успела даже повернуться на звук, лишь мельком увидела новую, стремительно приближающуюся, фигуру. Блондин ринулся вперёд и вклинился прямо под скрещённые шпаги, рискуя быть пронзённым обоими. — Ты думаешь, это игра? Думаешь, ты знаешь, что делаешь?! Да он тебя в два счёта изрубит, как капустный кочан! — Меркуцио! Уйди! — рявкнула Меркуция, и её собственный голос показался ей чужим. Её пальцы еще крепче сжали рукоять шпаги, но рука предательски дрожала от напряжения, — Это МОЯ дуэль! Моя, чёрт возьми, слышишь?! — Ах, вот как? — холодно, почти сладострастно усмехнулся Тибальт. Его губы изогнулись в улыбке, лишённой всякой теплоты, — Что ж, тогда вини впоследствии лишь саму себя! Этот тон, эта снисходительность стали последней каплей. Меркуцио рванулся вперёд. Движение его было стремительным и отточенным годами тренировок. Он обнажил свою шпагу с шипящим звуком стали о ножны и, не церемонясь, грубо отвёл шпагу Меркуции в сторону, резко встав между ней и Тибальтом. — Как ты только посмел покуситься на даму, пёс Капулетти, — прорычал он, и в его низком, хриплом тоне было столько бешеной ярости, что даже свита Тибальта на миг притихла, отступив на шаг, — Попробуй свои шутки на мне, если так жаждешь крови! — Меркуцио, нет! — крикнула девушка, но её голос от изнеможения сорвался на шёпот. Она сжалась от охватившего её ужаса, её тело больше не слушалось, мышцы налились свинцом. Дыхание сбивалось, в висках стучало. Она чувствовала, как адреналин, который лишь секунду назад придавал ей силы, отступает, оставляя после себя леденящую пустоту и дрожь в коленях. Она выдохлась. Она знала, что не сможет продолжить этот бой чисто физически. И от этого осознания её раздирала жгучая, беспомощная злость. «Он не послушал меня! Он нарушил обещание!» Клинки встретились вновь с хлёстким звоном, который больно отозвался в ушах. Взбешённый, но теперь и азартный Тибальт наседал, его атаки были отточенными. Он фехтовал с холодной жестокостью, наслаждаясь моментом. Меркуцио же отвечал тем же. Каждый его выпад был отчаянным и театральным, но вместе с этим смертельно опасным. Он не защищался, он атаковал, будто играя со смертью в свою последнюю игру. — Да перестаньте же, опомнитесь! — закричал Бенволио, после подскочил к Меркуции и схватил её за локоть. Его лицо выражало наичистейшую панику, — Меркуция, ты ранена? Скажи хоть слово! — Меркуция, ради всего святого! — Ромео, весь побелевший, смотрел на девушку, и его растерянные, полные ужаса, глаза метались между её бледным лицом и схваткой, в которой кружились его лучший друг и его злейший (почти бывший) враг. Но Меркуция будто не видела их, не слышала их голосов. Её мир сузился до двух фигур. Сердце колотилось в её груди с такой бешеной силой, что, казалось, вот-вот разорвёт рёбра и выпрыгнет на брусчатку мостовой. И вдруг, в какой-то миг, когда Тибальт сделал особенно коварный финт, а Меркуцио, увлёкшись атакой, подставил бок, в ней что-то оборвалось. Инстинкт оказался сильнее разума. Словно раненый зверь, защищающий своего сородича, она сорвалась с места, вырвалась из цепких рук Бенволио и метнулась вперёд — прямо в эпицентр схватки, туда, где звенела сталь и сверкали смертоносные блики. — Стой! Нет! Прочь! — её собственный крик, дикий и горловой, заглушил всё, даже звон клинков. Но было поздно. Всё произошло за одно мгновение. Она инстинктивно вскинула руку, чтобы заслонить собой Меркуцио и принять удар на себя. Но вместо этого девушка, сама того не подозревая, создала слепую зону для Тибальта. Его шпага скользнула по воздуху и впилась в тело Меркуцио. Острая сталь вошла под его ребро с тихим страшным звуком, который был слышен лишь им троим. Казалось, что сама судьба выбрала этот "удачный" момент, чтобы сюжет не был нарушен. На площади, залитой слепящим солнцем, раздался короткий, оборвавшийся на полуслове вскрик. Всё замерло. Тибальт выдернул шпагу и замер, уставившись на кончик лезвия. На отполированном до ослепительного блеска острие алела единственная капля. Сначала она казалась незначительной, но позже она начала расползаться по лезвию, образуя темно-багровую полосу. Тибальт смотрел на неё с немым непониманием. Его взгляд, полный тупого изумления, метнулся со шпаги на стремительно бледнеющее лицо Меркуцио, хватающего ртом воздух, и обратно на шпагу. — Синьор Тибальт! — его свита опомнилась первой. Капулетти бросились к нему. Их пальцы впились в рукав его камзола, оттягивая назад, — Бежим! Пока стража не явилась! Герцог не простит! Пошли отсюда! —Но я… — попытался было Тибальт, его голос звучал хрипло и неестественно тихо. Он попытался вырваться, его глаза в панике бегали по площади, по собравшимся Монтекки, по стремительно удирающим Капулетти, — Я не хотел… Это была ошибка… —Не время для объяснений! — кто-то из оранжево-красной группы силой развернул его, и Капулетти ринулись прочь с площади, увлекая за собой своего предводителя, который позже на мгновение обернулся, и в его взгляде читался уже не гнев, а леденящий душу ужас. Меркуция стояла, как вкопанная, в самом центре внезапно наступившего хаоса. Мир вокруг потерял чёткие очертания и начал плыть, расплываться, как изображение в воде, если в него бросить камень. Звуки доносились до неё будто из-под толщи воды, приглушенные, искаженные, лишённые смысла. Она видела всё происходящее, как в замедленной съемке. Она видела, как знакомое, всегда оживлённое лицо Меркуцио искажается настоящей животной мукой. Она видела, как его тело, полное некогда юношеской энергии и грации, медленно, с непереносимой, зловещей плавностью оседает на землю. К нему бросились Бенволио и Ромео. Девушке хотелось крикнуть им, чтобы они спешили, позвали лекаря... да кого угодно! Но она не могла произнести ни звука. Она знала, что произошло. Это знало все её существо. Это знало её нутро, сжавшееся в ледяной болезненный комок. Это знала каждая клеточка ее тела, онемевшая от осознания ужасной правды. Она не спасла его. Это её рука, её тень, её присутствие создали ту самую слепую зону, из которой Тибальт нанёс свой смертельный удар. Она, желавшая быть щитом, стала невидимым клинком, направившим острие шпаги прямо в сердце того, кого хотела защитить. Вся её ярость, гордость, все её самоутверждение мгновенно испарились, оставив после себя лишь пустоту. Она чувствовала себя абсолютно беспомощной. И сквозь это состояние пробивалась одна-единственная мысль: «Я не смогла. Он умирает. И он умирает из-за меня. Это я его убила» Это осознание жгло её изнутри. Она чувствовала, как по её щекам катятся слёзы, но не ощущала их. Она была лишь свидетелем собственного краха, заложником замедленного времени, в котором каждый миг длился вечность и приносил с собой новую волну невыносимой боли и вины. Но даже умирая, Меркуцио не мог позволить себе уйти без аплодисментов. Его агония стала его последним, самым горьким и пронзительным спектаклем. Он отыгрывал свою собственную смерть с такой отчаянной бравадой, словно это была не финальная точка его жизни, а лишь самый дерзкий эпизод из его бесконечной комедии. — Я ранен! — кричал он сорванным голосом, — Я ранен! Смертельно! Он впился взглядом в лица окружающих, ища в них если не сострадания, то хотя бы понимания серьезности момента. Но нашёл лишь растерянность и недоверие. Из сбившейся в кольцо толпы, которая уже начала забывать о недавней стычке, донёсся нервный, сдавленный смешок. Кто-то неуверенно фыркнул, а кто-то смущённо кашлянул в кулак. Они привыкли. Привыкли к его клоунаде и к тому, что любая ситуация в его исполнении превращалась в фарс. Они видели, как он разыгрывал сердечный приступ у дверей таверны, как падал замертво на ступенях собора, чтобы насмешить девушек. Они ждали развязки. Ждали, что вот сейчас он вскочит на ноги, отряхнет камзол и отпустит какую-нибудь язвительную шутку. Они будто не видели, как его пальцы судорожно впиваются в мокрую от крови ткань, пытаясь заткнуть рану. Не видели его расширенные от шока и боли зрачки. Они видели только знакомого балагура, затеявшего новый, чересчур мрачный розыгрыш. И в этом страшном непонимании, в этой пропасти между его настоящей агонией и их ожиданием комедии заключалась вся горькая ирония его судьбы -- его вечный маскарад обернулся против него в самый важный, последний миг. Меркуцио судорожно прижал к груди свой шёлковый платок, и ослепительно-белая ткань тут же окрасилась в алый цвет. С каждым ударом ослабевающего сердца пятно расползалось с пугающей скоростью. Ромео опустился рядом на колени, и его пальцы бесцельно замерли в воздухе, не зная, к чему прикоснуться, чем помочь. — Мужайся, друг, — его голос предательски срывался на фальцет и дрожал, выдавая панику, которую он отчаянно пытался скрыть, — Рана не опасна! Меркуцио медленно, с видимым усилием, повернул лицо к Ромео. Его взгляд был помутневшим, но даже сквозь дымку боли мелькнула горькая искра иронии. — Нет! — выдохнул он с таким усилием, что из его горла вырвался хриплый звук. И в этом одном слове был весь он — дерзкий, не признающий авторитетов, отказывающийся принимать всерьез даже собственную смерть, — Она не так глубока, как колодец, и не так широка, как церковные ворота… — он сделал короткую паузу, ловя ртом воздух, — но и этого хватит... Смею вас уверить, что не позже, чем завтра, я отправлюсь на тот свет. С титаническим усилием он поднялся на ноги и сделал несколько неуверенных шагов. Его затуманенный взгляд блуждал по кругу смеющейся толпы, и он искренне не понимал их реакции; пока не нашел в толпе своего пажа. Тот стоял, явно наслаждаясь очередной комедией своего хозяина. — Беги… — прохрипел Меркуцио, — За врачом... Паж театрально закивал в ответ говоря всем своим видом, что он прямо-таки спит и видит, как побежит выполнять тупую и бесполезную просьбу. Меркуцио в ярости и отчаянии отвесил пажу сильную пощёчину наотмашь. —БЕГИ, чёртов щенок! — закричал блондин, хрипя от подступающей к горлу крови, — ЗА ВРАЧОМ, ПРОКЛЯТЫЙ! Паж, осознав наконец всю серьёзность ситуации сорвался с места и исчез в ближайшей подворотне. А мир для Меркуции сжался в узкий туннель, в конце которого был он. Всё остальное — гул толпы, лица Бенволио и Ромео, ослепительное солнце, тень бегущего пажа — растворилось. Остался только он. И он шёл к ней. Нет, не шёл, а волочил ноги, будто каждое движение давалось через адскую муку. Каждый его шаг отзывался в ней ножом, будто сама чувствовала, как жизнь покидает его. Но он упорно искал её глазами, цеплялся за её образ, как утопающий за соломинку. Этого хватило, чтобы Меркуция вспомнила все моменты, проведённые рядом с Меркуцио за эти несколько дней. Как он утром возился с её корсетом, отпускал двусмысленные шутки про их ночное времяпрепровождение. Как вчера ходил за ней на балу у Капулетти, лишь бы Тибальт не привязался к ней. Как он показал ей Верону в день их знакомства. Их прощание у кельи... и он, вечно язвительный, тогда говорил тише, мягче, чем она могла себе представить. Теперь же его рука поднялась с невероятным усилием. Дрожащая ладонь, коснулась её лица и едва ощутимо дрогнула на её щеке. Она прижалась щекой к его пальцам, отчаянно пытаясь удержать его рядом. Его некогда яркие голубые глаза сейчас были затуманены болью, но они всё равно упрямо искали взгляд девушки, как будто держались за него, как за последнюю опору. И когда Меркуцио подался вперёд, и их лбы соприкоснулись, она услышала его дыхание. Рваное, хрипящее, прерывающееся, но всё ещё живое. В этом касании было больше близости, чем во всех его прежних шутках и ухмылках. Это была последняя правда, от которой он больше не мог увильнуть. — Зачем… — голос Меркуцио прозвучал хрипло, — зачем ты всунулась между нами, моя безрассудная… моя плачущая синьорина?.. Я же... должен был... прикрыть тебя... — выдохнул он, и в этих словах был весь его характер, вся его рыцарская, хоть и хорошо скрываемая, суть. Меркуция почувствовала, как его пальцы на её щеке дрогнули и, слабея соскользнули вниз, оставив влажный след. Она хотела схватить его руку, удержать, прижать к себе — но не посмела. Горячие нескончаемые слёзы текли сами, и она не успевала их вытирать. «Прости... я не думала, чем это обернётся...» Её губы беззвучно шевелились, а глаза кричали всё это за неё. И, казалось, он читал её мысли. Его потухающий взгляд ещё раз задержался на её лице, словно навсегда впечатывая его в себя. Меркуцио кивнул — коротко, почти незаметно. Но в этом кивке было всё: «Я знаю. Я понимаю. Не вини себя.» Меркуцио пошатнулся и едва не упал на землю. В этот момент к нему подскочил Бенволио. —Меркуцио... — Веди меня куда-нибудь... — парень буквально рухнул на него, его ноги окончательно подкосились, — Мне очень плохо, друг... Собрав последние силы, словно расправляя перед смертью невидимые крылья, Меркуцио резко выпрямился. Его плечи дрожали, ноги подкашивались, но в этом внезапном движении всё ещё чувствовалась та гордая дерзость, что была в нём всегда. Оттолкнувшись от Бенволио, который тщетно пытался удержать его, блондин, шатаясь, почти карабкаясь, взобрался на каменные ступени ближайшего палаццо. Каждый шаг отдавался гулкой болью в груди, но он всё равно поднимался. Толпа застыла, казалось, даже не дышала, глядя на него. Меркуцио обернулся к площади. В его затуманенных смертельной слабостью глазах вспыхнул последний огонь, в котором было всё: насмешка, гордость, ненависть и отчаяние. — Чума! — его неожиданно крепкий голос прозвучал над толпой, — На оба ваших дома! Я из-за них... пойду червям на пищу! — его голос на мгновение сорвался, но он взял себя в руки, прокричал ещё громче, — Я… про... -- силы начали стремительно покидать его. Слова спотыкались, дыхание рвалось на хриплые рывки, язык заплетался, но он всё равно продолжал, — пропал… погиб… Чума… На… оба… дома... -- последние слова он почти выдохнул. Он покачнулся, а затем рухнул вниз со ступеней, как подкошенный. -- Мерку.. Меркуцио!! -- закричал Бенволио, тут же подлетая к другу, чтобы предотвратить удар о брусчатку. Падение было стремительным. Меркуцио ударился о мостовую с глухим стуком. Голова откинулась, светлые волосы раскинулись по камням, одна рука бессильно выбросилась в сторону, а другая всё ещё сжимала окровавленный платок на груди. Меркуция, всхлипывая и задыхаясь от рыданий, на подгибающихся ногах подошла к телу и рухнула перед ним на колени. Каменная мостовая была жестокой и горячей, колени сразу же обожгло, но она закрыла на это глаза. Она прижимала ладони к его груди, где когда-то билось сердце, и ловила воздух ртом, как утопающая, не в силах поверить в тишину его тела и свой провалившийся с треском план. — Ну полно, красавица, — кто-то из толпы похлопал её по плечу, как обычно утешают плачущего ребёнка, — он пошутил. Сейчас вскочит, вот увидишь! Рядом раздался «хор», весело пародирующий заупокойную мессу. Толпа громко захохотала. Этого Меркуция уже не выдержала. Она подняла голову, и люди вокруг на миг отшатнулись от неожиданности. — Вы слепы?! — её хриплый крик разорвал гнетущую тишину, — Он умер! Он не дышит! Вы не видите? Толпа пару мгновений помолчала, а потом взорвалась новой волной хохота и фразами «Да шутит он!». Бенволио упал на колени рядом с ней, обхватив её за плечи. Его руки дрожали, губы шептали что-то несвязное: молитву, оправдание, проклятие — он и сам не знал, что. Лицо его было бледным, губы безжалостно прикушены до крови. Он протянул руку к телу друга, словно надеясь уловить хоть тень тепла, хоть слабый стук сердца. Но под пальцами он почувствовал только холод. — Нет… нет, — голос Бенволио сорвался, он закачался взад-вперёд, — Он не может… Он же… это же Меркуцио… он… Ромео медленно, словно во сне, опустился рядом на колени. Пальцы его дрожали так, что он едва мог ими управлять. Он коснулся шеи Меркуцио, затаив дыхание, надеясь — умоляя небеса — уловить хоть слабейший толчок пульса, хоть малейший признак жизни. Ничего. Ни удара, ни слабого толчка под кожей. Только мёртвая тишина. И холод. Он задержал руку, будто боялся признать очевидное. Его взгляд, полный ужаса, встретился с глазами Бенволио и Меркуции, и парень тут же отвёл его, не выдержав их боли. Сжав зубы так, что они заскрипели, Ромео заставил себя продолжить. С невыразимым усилием, преодолевая внутренний протест, он осторожно коснулся груди друга и взялся за пропитанный кровью платок. Он дёрнул резче, чем хотел, и ткань, прилипшая к телу, с тихим треском оторвалась. И все увидели. Маленькое, аккуратное, но безжалостно глубокое отверстие, прямо над в области сердца. Толпа ахнула. Те, кто ещё секунду назад посмеивался, теперь стояли с разинутыми ртами, не в силах отвести взгляда от этого ужасного зрелища. На площади воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Ромео с ужасом в глазах аккуратно уложил руку Меркуцио с платком обратно. Его плечи дрожали. Бенволио закрыл лицо ладонями, словно желая стереть перед глазами страшную картину. А Меркуция, ослеплённая слезами, смотрела только на него, на неподвижное тело, на руку, обмякшую и вытянувшуюся в сторону, на лицо, где ещё оставалась тень усмешки, и не верила. Они так и просидели ещё какое-то время. Бенволио, прижав Меркуцию к себе и не стесняясь никого, рыдал в её плечо. Ромео сидел неподвижно, глаза его были пустыми. Он молча смотрел на знакомые черты друга и пытался там найти смысл того, что произошло. Внезапно Меркуция поднялась, не сводя взгляда с тела Меркуцио. — Я должна довести это до конца, — произнесла она тихо. В её голосе не была железная констатация факта. Бенволио испуганно подпрыгнул и вскочил вслед за ней. — Нет! — выкрикнул он, хватая её за локоть, — Ты не пойдёшь на это. Не делай глупостей! Её ноги были ватными, но она упорно шла по площади, словно кто-то вел её вперед. По пути девушка опустилась к шпаге, выроненной Меркуцио. Меркуция подобрала оружие, эфес задрожал в её руке. В голове Бенволио что-то внезапно щёлкнуло — он понял, к чему идёт дело, и сгоряча закричал: — Ты не имеешь права! — он встал между ней и телом Меркуцио, жёстко схватил её за плечи, — Ты слышишь меня? Отпусти шпагу. Это безумие. Ты уже ничего не сможешь сделать! Она посмотрела прямо в его глаза и ответила очень тихо: — Я не смогла спасти его. Но сейчас.. Я отомщу. В глазах девушки на мгновение появились и вина, и гнев, и холодная решимость. Бенволио, сжав губы, попытался её оттолкнуть, но она будто бы не слышала. Она наклонилась к Меркуцио и тихо, почти шёпотом решительно произнесла: — Прости. Я не уберегла тебя. Но я сделаю так, чтобы твоя смерть не была напрасной. Бенволио кричал, умолял, хватал её за руки, говорил, что не позволит ей совершить задуманное. Ромео дрожащим голосом присоединялся, пытался удерживать, умолять, обещать, что они найдут другой путь. Но Меркуция в этот момент слушала только себя, своё твёрдое "должна". Девушка ещё раз подошла ближе к телу Меркуцио, посмотрела на него, и в её глазах вдруг мелькнула жгучая решимость — отомстить. Она потянулась к его руке, в одно движение выхватила платок, и тут произошло то, что ошеломило всех: она рванула с места и побежала. Толпа на мгновение замерла, не понимая, что случилось. Бенволио вскрикнул и, наконец, сорвался вслед за подругой. Ромео в растерянности замер на секунду, а затем тоже побежал за ними. Меркуция влетела в узкий проулок, каменные стены которого были увиты трещинами и плющом. Это создавало ощущение длинного и бесконечного коридора. И вдруг впереди она заметила знакомый силуэт. Тибальт сидел на каменном выступе стены, одна нога небрежно свесилась вниз, руки покоились на коленях. Тесным полукругом его окружала свита. Меркуция окликнула его, и Тибальт повернул голову на звук. На короткий миг в его лице мелькнуло нечто неожиданное — отблеск страха, лёгкая тень паники, всё ещё не до конца отпущенной после недавней схватки. Но все это мгновенно погасло, и на его губах появилась привычная усмешка, а глаза сузились в хищном блеске. Свита мгновенно напряглась. Тяжёлая тишина повисла между ними. — Тибальт! — выкрикнула Меркуция. В её голосе звенела и ненависть, и отчаяние, и странный надтреснутый смех, — Где твоя честь теперь, когда кровью осквернено имя твоего дома? Он склонил голову набок, будто рассматривая её, как редкую, но всё же наскучившую игрушку. — Признаться, — тихо произнёс он, — такие слова звучат красиво из женских уст. Но честь измеряется шпагой, а не речью, — его улыбка стала острее. — Убирайся! Меркуция дрогнула, но не отступила. Она молча подняла руку с платком Меркуцио. — Вот она, твоя шпага, — яростно прошептала она и с силой метнула платок в Тибальта. Платок ударил парня в грудь и соскользнул вниз. Он на миг опешил — слишком резким показался этот вызов. Его свита напряглась, взгляды сверкнули, звякнуло несколько шпаг. — Ты бросаешь мне вызов? — сказал он тихо, и с его уст сорвался сдержанный смешок. Меркуция решительно шагнула вперёд. В её глазах читалось безумие, плечи била мелкая, неконтролируемая дрожь. — Я бросаю тебе проклятие, Тибальт. -- твёрдым полушёпотом произнесла она, и на миг девушка даже не узнала свой собственный голос, -- Пусть твой род утонет в крови, пролитой от твоей шпаги. Пусть Капулетти помнят не как добродетелей, а как палачей! В свите Тибальта переглянулись. Один из молодых Капулетти, с лицом, ещё не познавшим жестокости до конца, нервно хохотнул и сразу же осёкся, сглотнув ком в горле. Друг намеренно громко сплюнул на замощенный булыжник в сторону Меркуции. Тибальт же стоял неподвижно. Позже он медленно, с преувеличенной театральностью, наклонил голову набок, изучая её искажённое болью и гневом лицо, как хищник, который решает, кинуться ли на дрожащую добычу или ещё немного поиграть. В его тёмных глазах мелькнуло нечто похожее на почтительное удивление. Он ценил страсть, даже обращённую против него. — Красиво, синьорина. Очень пафосно. -- голос Тибальта однако остался ледяным, -- Жаль только, что слова не режут плоть. Меркуция стиснула зубы до скрежета. Под ледяным, почти звериным, взглядом Тибальта она вдруг ощутила неумолимую правду: назад дороги нет. Меркуцио умер из-за нее. Он заслонил ее собой от шпаги Тибальта, но получил смертельный укол из-под её же руки. И теперь она просто обязана была «вернуть» свой долг. Её пальцы судорожно сжали рукоять шпаги Меркуцио. Одним резким, порывистым рывком Меркуция вскинула оружие, и прежде чем мозг успел осознать и оценить безумие этого поступка, её тело, ведомое одним лишь инстинктом и болью, само сделало шаг вперёд. Выпад был резким, угловатым и безрассудным. Тибальт едва успел отклониться. Лезвие со свистом прошло в сантиметре от его груди, лишь легонько цапнув и порвав дорогую ткань его камзола. Его глаза, обычно полуприкрытые и выражавшие презрение, на миг расширились от неподдельной неожиданности. Уголки его губ тронула холодная и презрительная усмешка. — Знаешь, за что я благодарен судьбе? — произнёс он медленно, намеренно растягивая слова, — За то, что такие, как он, показывают своё истинное, жалкое лицо ещё до того, как умудряются с ним расстаться. Меркуцио… — он сделал театральную паузу, — был не больше чем придворный шут. Кто, скажи на милость, поверит, что этот самозваный «рыцарь» вообще умел держать шпагу? Он пал, как бродячий пёс, и в этом нет никакой трагедии. Лицо девушки исказилось судорогой горя и ненависти, губы сжались в одну тонкую линию. Слова Тибальта прозвучали для неё не просто, как оскорбление, а как холодная, расчётливая шутка, доказывающая, что Тибальт не только убил плоть, но и методично, с наслаждением, топчет память, стирает душу погибшего в прах. — Ложь твоя отточена, как твоя сталь, Тибальт. Но пахнет она гнилью. Ты брешешь по привычке, потому что иначе не можешь. Меркуцио был честней многих твоих предков! — выкрикнула она, но каждое слово давалось ей с большим усилием, — Он не носил маски, как ты! Он не прикрывал трусость показной гордыней! А ты -- всего лишь палач закалённый в чужих страданиях! Ты боишься смотреть правде в глаза! Тибальт на миг побледнел. Впервые за весь этот словесный поединок его непроницаемое, холодное выражение лица дрогнуло, обнажив настоящий дикий гнев. Он сделал резкий шаг вперёд, его глаза сузились, и в его шипящем голосе зазвенела стальная, не скрываемая более угроза: — Говори, говори красиво, милая синьорина, лепечи свои последние слова, — процедил он сквозь стиснутые зубы, — Я научу тебя уважать единственно верный порядок вещей, тот, где ты — всего лишь прах у моих ног. Это было последнее предупреждение и одновременно клятва, произнесённая Тибальтом. В этот момент послышался стремительно приближающийся топот и отрывистые, крики, зовущие девушку. Еще мгновение, и в узкий проулок ввалились Монтекки — Ромео, Бенволио и еще несколько молодых людей. — Меркуция! — закричал Бенволио. В его голосе звучала самая настоящая паника, — О, Боже… — сорвалось с его губ дрожащим шёпотом, едва он осознал, что здесь намечается неминуемая очередная дуэль. Ромео же не произнёс ни слова. Он резко, почти не глядя, выхватил шпагу из ножен, и звон металла отразился от глухих стен. — Как ты посмел?! — выкрикнул он, — Она дама, Тибальт! Ты низок уже тем, что поднял шпагу на неё! Твоё коварство не знает границ! — Остановись! — Бенволио, отбросив всякую осторожность, бросился к Меркуции, пытаясь схватить её за локоть, вырвать её из этого смертельного транса. — Не делай этого, опомнись! Это не твоя битва, ты погибнешь, как безумная муха на его клинке, слышишь?! Тибальт лишь усмехнулся, едва заметно повёл плечом в изящном, почти ленивом движении. — Дама с оружием в руках сама лишает себя покровительства рыцарства, — отозвался он холодно, глаза его сверкнули. — Запомни, Монтекки: если женщина берёт в руки сталь — она перестаёт быть женщиной. Она становится противником. А противников я не щажу. На этих словах он молниеносно обнажил шпагу. Первый резкий удар разрезал воздух. Меркуция яростно парировала. Тибальт, казалось, не сражался, а играл. Он подшучивал, делал выпады, явно хотел увидеть, насколько далеко зайдёт её отчаяние. Но она отвечала не умением, а беспощадной прямотой. В какой-то момент Тибальт, заметив промедление девушки, легко подлил масла в огонь, дерзко шагнув вперёд и сбив её с ритма: — Слишком много души, мало техники, — съязвил он, — Уходи, дама. Вернись к месту, где твоё дело — плести слова, а не рвать кожу. Его резкий выпад был рассчитан и точен. Шпага скользнула по её левому флангу, заставив Меркуцию отступить. Она сжала зубы — боль пронзила бок. Но вместо того чтобы окончательно отступить, она огрызнулась серией коротких атак, каждая из которых была намерена вывести Тибальта из баланса. Тот громко, в то же время даже как-то восторженно рассмеялся и ответил более серьёзно. Его движения стали жёстче, глаза — холоднее. Он видел, что она устает: рука стала двигаться медленнее, дыхание участилось. Он начал контролировать дистанцию, приглашая её к ошибке, и каждое его отступление было на самом деле для неё ловушкой. — Бенволио! Разнять их нужно! — рявкнул Ромео, бросаясь вперёд, но Монтекки были сдержаны рукой тех, кто стоял рядом: нельзя было вмешиваться. Удары обрушивались один за одним. Меркуция чувствовала, как шпага и без того тяжёлая шпага в её руке становится ещё тяжелей, как каждая попытка уклониться и контратаковать выжимает из неё последние силы. Но где-то в глубине её сознания вспыхивал образ Меркуцио, и это давало ей ещё одно мгновение ярости. Она вновь сделала выпад, сжав зубы, и её шпага метнулась в сторону Тибальта. Но он увернулся с утонченной, почти танцующей грацией и парировал ее удар коротким, отрывистым движением запястья. Однако в тот миг, когда сталь со звоном соскользнула с его лезвия, на лице противника мелькнула не просто привычная усмешка. На долю секунды, как показалось девушке, в его глазах отразилось нечто иное: странное уважение к её отчаянному упорству. И, внезапно, тень тревоги. С каждым новым столкновением шпаг, с каждым новым звоном стали, от которого звенело в ушах, Меркуция всё сильнее теряла связь с реальностью. Её рука, будто налитая свинцом, онемела и едва повиновалась, пальцы судорожно впивались в эфес. Она чувствовала, как рукоять выскальзывает из руки. Дыхание стало рваным и горячим, а каждый вдох обжигал горло. Мир перед глазами начал плыть, плескаться грязными волнами: бледные, искаженные лица друзей, Монтекки и Капулетти растворялись в мареве, камни мостовой под ногами подрагивали и уплывали из-под ног, словно земля сама уходила от неё. И вдруг ей почудилось, что рядом с ней, за её плечом, будто тенью от забытого солнца, прошёл он — Меркуцио. Не видение, а точная живая копия: его насмешливый, чуть прищуренный взгляд, знакомый поворот головы с вызывающей ухмылкой. И голос, такой отчетливый и ясный, что он на мгновение разрезал весь шум площади, крики, звон стали и собственный стук сердца в висках. Голос, полный той самой знакомой едкой ласки: — Довольно, моя отчаянная синьорина. Кончай заниматься этой галиматьёй. Он того не стоит. А уж ты-то и подавно. Сердце Меркуции сжалось от щемящей, невыносимой боли, дыхание перехватило окончательно. Она рефлекторно чуть опустила кончик шпаги. Её взгляд на мгновение оторвался от Тибальта, устремившись в пустоту рядом. Она забылась. И этого мгновения хватило. Тибальт не думал, не рассчитывал, не желал этого удара. Его клинок рванул вперёд сам, по инерции. Лезвие вошло в её грудь под ребро. Тело Меркуции дёрнулось. Губы распахнулись в беззвучном удивленном вдохе. В глазах Тибальта от осознания содеянного не осталось ни тени усмешки, ни капли торжествующей гордости. Их заполнил чистый животрепещущий ужас и полное, оглушающее ошеломление. Он стоял, не в силах вытащить клинок, и смотрел на неё, будто проколол не противника, а самого себя. — Нет!! — нечеловеческий крик Ромео оглушил площадь, перекрыв на мгновение даже гул толпы. Он сорвался с места и ринулся к Меркуции, расталкивая плечом и локтями своих Монтекки и свиту Капулетти, — Что ты наделал, подлец?! Бенволио взвыл, бросившись следом. Его руки мелко дрожали, и парень тщетно пытался подхватить оседающую Меркуцию. Тибальт, будто придя в себя, вырвал лезвие шпаги из её груди. Алая струя крови закапала со стального кончика. Парень сделал неловкий, почти спотыкающийся шаг вперёд. Его широко раскрытые глаза метались между лицом Ромео, Бенволио и бледным девушки, что обеими руками сжимала свой разорванный камзол над раной. В его голосе, неожиданно тихом и надтреснутом, не было ни привычного вызова, ни хищной усмешки, только пустота и растерянность: — Я… не хотел этого, — проговорил он глухо, почти беззвучно. Его бессмысленные и запоздалые слова повисли в воздухе, — Клянусь честью Капулетти… это не должно было… я… — он машинально протянул руку, будто хотел помочь, поднять её, заткнуть ладонью своей ладонью её рану, — Синьорина, держитесь, я… — Убирайся прочь!! — Ромео, не помня себя, ударил его кулаком по вытянутой руке, а затем гневно, со всей силы толкнул в грудь, — Ты дважды обагрил землю кровью! Дважды за один день! Бенволио поднял на Тибальта глаза. В них не осталось ничего от миролюбивого и рассудительного юноши. — Ты убил Меркуцио... А теперь и её. Капулетти, столпившиеся рядом, загудели, как встревоженный улей. Шёпоты стали громче, взгляды — тяжелее. Один из свиты резко шагнул вперёд. Его пальцы впились в плечо Тибальта: — Синьор! Два удара в один день. Уходим! Немедленно! Тибальт стоял неподвижно, парализованный тихим ужасом. Он будто ничего не слышал, не видел перекошенных лиц своей свиты. Его потерянный и растерянный взгляд был прикован к Меркуции. В его глазах читалось немое отчаянное желание — подойти и помочь. Это была не жалость, а ошеломляющее осознание непоправимости. Его губы дрогнули, пытаясь сформировать слово что-то на в роде «прости», «держись», «я не хотел», но ничего, кроме беззвучного выдоха, не получилось. В этот момент двое Капулетти грубо и без церемоний взяли его под руки и, ничего не желая слушать, поволокли прочь, насильно отрывая от места падения. Плечи Тибальта ссутулились под их напором, но взгляд, полный мучительного понимания, оставался прикованным к раненой девушке до самого последнего момента, пока он не скрылся в ближайшей подворотне. Меркуция стремительно теряла силы. Теплая, липкая кровь сочилась сквозь её сжатые пальцы, и с каждым ударом сердца её становилось всё меньше. Дыхание превратилось в хриплый, прерывистый свист, горло не слушалось, легкие отказывались наполняться воздухом. Ромео в отчаянии прижимал её к себе, пытаясь своим телом согреть наступающий холод. — Держись! Ты должна держаться! — его голос дрожал, срывался на истеричный шёпот. Он метался взглядом по площади, словно загнанный зверь, ища помощи, — Кто-нибудь, позовите лекаря! Бенволио схватил её свободную руку, судорожно сжимая её холодеющие пальцы. — Мы с тобой! Мы не позволим тебе умереть, слышишь? Но Меркуция вдруг резко и с неожиданной силой вырвалась из их объятий. Словно кто-то вёл её вперёд, к тому самому месту, куда замертво упал Меркуцио. Её ноги подкашивались, каждое движение отдавалось в груди огненной, разрывающей болью. Дыхание срывалось на влажный клокочущий кашель. Она дошла. И грубо рухнула рядом с телом на колени. Ромео и Бенволио тут же бросились за ней, пытаясь поднять, оттащить, спасти то, что уже нельзя было спасти. —Нет, остановись! Ради Бога! —Ты лишь усугубляешь! Но она не позволила им совершить задуманное. Девушка отстранила их дрожащей окровавленной рукой с силой, которой у неё уже просто на просто не должно было остаться. Она упрямо уперлась ладонями в тёплую брусчатку мостовой по обе стороны от безжизненного тела Меркуцио. — Господи… — прошептал Бенволио, и его голос сорвался в беззвучный стон. Он смотрел на неё, и в его взгляде было страшное понимание. — Ты… зачем? Что ты хочешь доказать? Она наклонилась над Меркуцио, и в её потухающем взгляде было всё сразу: бездонная горечь утраты, нежность, от которой перехватывало дух, и какая-то странная, щемящая, почти постыдная близость, возможная только здесь и сейчас. Будто их души, всегда летевшие навстречу друг другу, но никогда не сходившиеся в полёте, наконец встретились. Это была связь больше, чем дружба, и меньше, чем любовь — нечто неуловимое, что рождается только в смертный миг, когда все условности рушатся, и остаётся лишь голая истина. Меркуция дрожащими, уже не слушавшимися, пальцами коснулась его плеча, будто желая убедиться, что он ещё здесь, что смерть не вычеркнула его из мира живых окончательно. Её рука скользнула выше, к его уже холодной и восковой щеке, и замерла там. Её губы дрогнули, и сквозь туман накатывающей темноты, сквозь хрип в легких, вырвался прерывистый, но ясный шёпот, обращенный только к нему: — Видишь… Меркуцио… — воздух со свистом вырвался из её груди, и слова. Каждое слово, каждый его слог давался ценой невероятного усилия, — Шекспир… оказался ревнивым драматургом… не терпит вольных правок в своём бессмертном сюжете… — она сделала паузу, её взгляд, затуманенный болью, блуждал по бледному, уже незнакомому лицу Меркуцио. — А я… я всего лишь промежуточный этап… -- она судорожно, с хриплым всхлипом, втянула в себя очередную порцию воздуха, но он не приносил облегчения, лишь вызывал новый приступ кашля, — Если тебе… было суждено пасть… ты пал… именно так, как он задумал… — её холодные пальцы бессильно провели по рукаву его камзола, — а мне... выпало остаться… чтобы осознать всю… безнадёжность замысла гения… — голос её понизился до проникновенного, почти интимного шёпота, полного горького прозрения, — Никому не ведомы его истинные планы… ни ход мыслей… ни нравы… -- на её побелевших губах мелькнула слабая тень улыбки, последняя гримаса иронии, адресованная жестокой нелепости мироздания. Но глаза её уже затягивало пеленой надвигающейся тьмы, поглощающей все краски мира, — Как долго ещё… до трагедии... когда... убивают... Меркуцио… — прошептала она почти беззвучно. Она и сама уже не понимала, что говорит. Её взгляд, теряющий фокус, упёрся в его безжизненные черты, будто пытаясь прочесть в них ответ. С этими словами она будто смирилась со своей судьбой. Её шея больше не могла держать тяжесть головы. Она медленно опустилась вниз. Щека, ещё сохранявшая остаточное тепло жизни, грубо прикоснулась к шершавой ткани камзола Меркуцио, под которой угадывался безжалостный, чужой холод его тела. Этот леденящий холод стал её последним, предельно ясным ощущением в этом мире.