Карма, сука, страшная вещь!

Спа-а-ать… Ещё пять минуточек. Ну пожалуйста. Всего пять. Маленьких. Жалких. Грохот в дверь, не просто стук, а методичная, размеренная долбёжка, как будто дятел-мутант решил свить гнездо прямо в моей черепной коробке. — Блять! — хриплю я в подушку, даже не открывая глаз. — Хорош долбиться! Пожар, что ли?! — Оксан! Оксан, просыпайся! — голос Кольки, звонкий, взволнованный, просачивается сквозь толстую дубовую филёнку. — Они опять! Там такое! В общем, иди быстрее! Ну пожалуйста! Они. Опять. Два слова, которые за две недели успели стать моим персональным будильником, сигналом тревоги и головной болью одновременно. Я переворачиваюсь на спину и пялюсь в высокий лепной потолок своей новой комнаты. Две недели. Всего две недели прошло с тех пор, как мы въехали в этот особняк, а кажется — целая жизнь. За две недели мы обжились. Распределили комнаты, наладили быт, разобрали запасы. Мама с доктором Ивановым организовали в подвале полноценную лабораторию и медпункт. Марина и Колька на пару реанимировали генератор и систему очистки воды. Даже бассейн, чтоб его, почти привели в порядок — правда, без воды, но Тихоныч клялся, что к концу месяца всё будет. Дети носились по коридорам, как будто и не было никакого апокалипсиса. София, разумеется, облюбовала библиотеку, устроив там свой «командный пункт» с камином и креслами. Барский — тот вообще ходил с видом Цезаря, принимающего поздравления с победой. И только две вещи омрачали моё существование в этом архитектурном великолепии. Первая — моё плечо. Рана заживала медленно, ныла по ночам, не давала спать на левом боку, и Лена каждый раз, меняя повязку, качала головой и бубнила что-то про «чудеса регенерации» и «повезло, что артерию не задело». Шрам остался знатный — белый, рваный, с аккуратными следами швов. Как напоминание. Как метка. А вторая причина моей хронической утренней мигрени — это как раз то, о чём сейчас кричал и колотил в дверь Колька. Они. Макаров и Барский. Два альфа-самца, два стратега, два лидера, блять, которые с первого дня нашего пребывания здесь устроили соревнование «кто круче». Вернее, Макаров ничего не устраивал. Он просто был — спокойный, уверенный, знающий себе цену. А Барский… Барский лез из кожи вон, чтобы доказать, что он тут главный. И каждый раз, когда он открывал рот, Макаров, не повышая голоса, не меняя выражения лица, одной-единственной фразой размазывал его по стенке. Это было не противостояние. Это было избиение младенца. И, блять, я бы наслаждалась этим зрелищем в любое другое время, но не в семь утра! — Оксан! Ну ты идёшь или нет? — Колька снова забарабанил в дверь. — Иду, иду, мелкий тиран, — я спустила ноги с кровати, нащупала штаны, натянула растянутую футболку, замоталась в кофту. Мельком глянула в зеркало — ну и видок. Волосы в разные стороны, глаза опухшие, на щеке след от подушки. Красавица, блять, утро понедельника в общаге. — Ты хоть знаешь, из-за чего они на этот раз? Колька, стоило мне открыть дверь, тут же вцепился в мой рукав и потащил к лестнице, тараторя на ходу: — Из-за патрулей! И ещё из-за Софии! А потом они нача-а-али… — Колька закатил глаза, изображая вселенскую скорбь. — Барский орёт, руками машет, цитирует какого-то древнего философа про то, что «смелость города берёт». Я только вздохнула. Собственно, классика жанра. Две недели — два спектакля в день. Иногда мне казалось, что Макарову просто скучно. Что он развлекается. Что Барский для него — как болонка, которая заливается лаем, а ты сидишь в кресле, потягиваешь что-то из жестяной кружки и снисходительно наблюдаешь. Только вот болонка наша была не просто ласковой зверушкой. Барский реально верил, что он тут главный. И чем дальше, тем сильнее его вера трещала по швам. Мы спустились в холл, и я сразу поняла: всё запущено. В холле, у подножия мраморной лестницы, собралась изрядная толпа. Человек пятнадцать, не меньше. И все, как зачарованные, смотрели на двух людей в центре импровизированной сцены. Барский стоял ко мне спиной, но я и так знала, какое у него сейчас лицо: красное, взмокшее, с трясущимися от праведного гнева губами. Руки он держал по швам, но пальцы нервно сжимались и разжимались, словно он пытался задушить воображаемую шею оппонента. Макаров стоял напротив — облокотившись о колонну, скрестив руки на груди, с абсолютно непроницаемым лицом. Взгляд ленивый, чуть прищуренный, словно перед ним не разъярённый «лидер сопротивления», а надоедливая муха. Комедия, ей-богу! Трагикомедия, сука, в одном действии. — …я не понимаю, Дмитрий! — гремел Барский, и его голос отражался от мраморных стен, умножая пафос на два. — Вы постоянно подрываете мой авторитет! Я предлагаю план — вы высмеиваете его! Я говорю о необходимости действовать — вы находите сто причин бездействовать! Может быть, вы просто хотите сами занять моё место?! Макаров даже не пошевелился. Только уголок его губ едва заметно дрогнул. Я слишком хорошо успела его изучить за эти две недели. Это был не гнев. Это было предвкушение. — Никита, — начал он тем самым тоном, от которого у меня самой иногда мороз шёл по коже — спокойным, вкрадчивым, почти дружеским. — Я испытываю к вам глубочайшее уважение. Правда. Вы напоминаете мне одну старинную книгу: красивый переплёт, золотое тиснение, а открываешь — страницы пустые. В толпе кто-то прыснул. Кажется, Влад, зам Макарова. Барский побагровел ещё больше. — Вы… вы позволяете себе оскорбления! — задохнулся он. — Я требую… — Нет-нет, что вы, — перебил его Макаров, не повышая голоса. — Я бы назвал это констатацией факта. Вот смотрите, вы предлагаете усилить южный периметр. Я объясняю, что там непроходимое болото, что дроны не летают над водой, что у нас ограниченные ресурсы, и тратить их на охрану трясины — это, — он сделал паузу, — как учить рыбу летать. Красиво, пафосно, но рыба, увы, не оценит, а вы просто потратите время, которого у нас нет. — Это тактический резерв! — взвизгнул Барский. — Вы просто не понимаете! Сеть может атаковать откуда угодно! — Сеть, — голос Макарова стал чуть жёстче, — атакует там, где есть цель. Южное болото — не цель. Южное болото — это болото. Там нет людей, нет техники, нет ничего, кроме лягушек и комаров. Если Сеть решит атаковать лягушек, я первый выйду на их защиту. А пока — предлагаю оставить лягушек в покое и заняться реальными угрозами. Но вы, как я вижу, предпочитаете воевать с воображаемым противником. Это, знаете ли, роднит вас с великими полководцами. Правда, великие полководцы всё-таки выигрывали сражения, а вы пока выиграли только битву за моё утреннее терпение, которое к слову скоро может закончится. Барский открыл рот, закрыл, снова открыл. Он был похож на выброшенную на берег рыбу, но сдаваться не собирался. Его глаза налились кровью. — А как же София?! — выкрикнул он, видимо, решив зайти с другого фланга. — Вы и её предложение высмеиваете! Она готова идти к людям, нести им слово свободы, зажигать сердца! А вы что? Вы сидите здесь и твердите о безопасности, как старый трусливый пень! Может, вы просто боитесь, что она окажется полезнее вас?! Макаров отлепился от колонны. Медленно. Очень медленно. Я даже дыхание затащила. Он сделал шаг вперёд, и в зале вдруг стало очень тихо. Показалось, или температура упала на пару градусов? — Никита, — сказал он почти ласково, глядя Барскому прямо в глаза. — Я не боюсь, что София окажется полезнее меня. Я боюсь, что она окажется такой же, как вы: полной энтузиазма, красивых речей и абсолютного, кристально чистого непонимания реальности, в которой мы живём. Вы хотите отправить девушку, которая не отличает лазерный прицел от светлячка, в патруль, где её ждут мародёры, дроны и просто голодные люди с оружием. Вы называете это героизмом. Я называю это идиотизмом. И если бы вы хоть немного разбирались в тактике, вы бы поняли разницу, но, — он снова сделал эту свою убийственную паузу, — вы, кажется, разбираетесь только в том, как эффектно размахивать руками. В этом вам нет равных. Талант. Чистый, незамутнённый талант. И вот тут-то, когда напряжение достигло пика, а толпа затаила дыхание, предвкушая развязку, в холле раздался звук, от которого у меня лично душа ушла в пятки. Не взрыв, не сирена, не стрельба. Цоканье каблуков по мрамору. Чёткое, размеренное, как удары метронома. Толпа расступилась сама собой. Даже не расступилась — шарахнулась, как от огня. Потому что, моя мама, доктор химико-биологических наук и просто самая опасная женщина в этом особняке, шла сквозь толпу, как ледокол сквозь арктические льды. Невысокая, сухощавая, с идеально ровной спиной и седыми волосами, собранными в строгий пучок. В руках — поднос с тремя дымящимися кружками. На лице — выражение абсолютного, космического спокойствия. Так спокоен бывает только вулкан за секунду до извержения. Я слишком хорошо знала это выражение. Оно не предвещало ничего хорошего. Совсем ничего. — Доброе утро, — произнесла мама, останавливаясь точно между Барским и Макаровым. Её голос звучал ровно, почти приветливо. Именно так она когда-то, по её собственным рассказам, сообщала нерадивым студентам, что они завалили экзамен. С улыбкой. Ласково. Перед тем как вышвырнуть из аудитории. — Я смотрю, вы решили начать день продуктивно. Похвально. Чай? — она протянула поднос. — Травяной, успокаивающий. С мятой и мелиссой. Вам обоим не помешает. Барский захлопнул рот. Макаров, который до этого выглядел как воплощение невозмутимости, внезапно подобрался, выпрямился и убрал руки с груди. Я моргнула. Мне не показалось? Нет. Реально. Макаров, только что методично уничтожавший Барского, как кот — мышь, сейчас стоял перед моей мамой и выглядел… виноватым? Настороженным? Вот так номер. Макаров боится мою маму. Или, скажем так, испытывает глубочайшее уважение, граничащее с инстинктом самосохранения. — Людмила Андреевна, — начал он, и его голос звучал совсем не так, как минуту назад. Никакой ленивой иронии, никакого снисходительного тона. Только вежливость. Чёткая, выверенная, почти армейская. — Мы просто обсуждали тактические вопросы. Ничего серьёзного. — Да-да, — мама кивнула, не сводя с него пронзительного взгляда. — Я слышала ваши «тактические вопросы». Они были слышны, даже в моей лаборатории. Где я, представьте себе, пытаюсь работать. Над лекарствами, для людей, которые болеют. Пока вы тут меряетесь… — она сделала паузу, подбирая слово, — …компетенциями. Барский, почуяв слабину, тут же попытался перехватить инициативу. Зря. Очень зря. — Людмила, вы должны понять! — затараторил он, возвращаясь к своему привычному пафосу. — Этот человек постоянно подрывает мой авторитет! Он сеет смуту! Он… — Никита, — перебила его мама, и её голос стал тише. Почти шёпотом. Но от этого шёпота у меня по спине побежали мурашки. — Замолчите. Пожалуйста. — Она шагнула к нему, и Барский невольно отступил на полшага назад. — Вы требуете авторитета. Хорошо. Давайте поговорим об авторитете. Мой покойный муж, профессор Вишневский, говорил: авторитет не требуют, авторитет заслуживают. Делами. Поступками. Результатами. Что вы сделали за последние две недели, кроме того, что пытались отправить мою дочь и эту наивную девочку Софию в патруль, из которого они могли не вернуться? Барский побледнел так, что я испугалась, как бы он в обморок не грохнулся. Макаров стоял молча, благоразумно не вмешиваясь. Умный мужик. Очень умный. — Я… я разрабатывал стратегию… — промямлил Барский. — Я думал о будущем сопротивления… Я… — Вы думали о себе, — отрезала мама. — О своём положении. О своей роли. О том, как выглядеть значимым в глазах людей, которые и без вас прекрасно знают, что делать. А теперь посмотрите на него, — она кивнула в сторону Макарова, и тот, клянусь, слегка напрягся, как курсант на плацу перед сержантом. — Этот человек за две недели организовал оборону, наладил систему патрулей, разведал окрестности и нашёл нам этот особняк. Он не говорит. Он делает. В этом разница. Понимаете? Барский что-то промычал, опуская глаза. Он был раздавлен. Уничтожен. Даже больше, чем после речи Макарова. Потому что спорить с моей мамой было невозможно. Она не кричала, не оскорбляла. Она просто говорила правду. Голую, неприкрытую, убийственную правду. И эта правда жгла похуже напалма. — Теперь вы, — мама повернулась к Макарову, и я заметила, как он едва заметно сглотнул. Да-да, сглотнул! — Дмитрий, — сказала она, и её голос снова стал мягким. Таким мягким, каким бывает только пластид перед взрывом. — Вы отличный тактик. Прекрасный командир. Я это ценю, я уважаю вас, но если вы ещё раз позволите себе довести ситуацию до публичного скандала, если вы ещё раз будете выяснять отношения с Никитой при всём штабе, если вы хоть на секунду забудете, что мы все здесь одна команда, а не два враждующих клана… — она сделала паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем в полном боекомплекте, — …я лично приду в вашу комнату, с лаборантским чемоданчиком, и мы будем обсуждать ваше поведение. Долго. Подробно. С демонстрацией опытов. Вы меня поняли? — Макаров молчал пару секунд. Потом кивнул. Просто кивнул. Без комментариев. Без своих обычных колкостей. Без усмешки. И я поняла: он ей верит. Он ей абсолютно, стопроцентно верит. — Вот и замечательно, — мама просияла улыбкой, и в холле словно солнце взошло. Она раздала им кружки — Макаров взял свою с осторожностью сапёра, Барский — с видом побитой собаки, — поставила опустевший поднос на мраморный столик у лестницы и, не оборачиваясь, зацокала каблуками прочь. Толпа расступалась перед ней, как море перед Моисеем. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как расплываюсь в улыбке. Господи, мама, ты гений. Ты просто гений. Никакого оружия, никаких угроз расправой, ничего такого. Просто два слова, а эффект — как от ядерной боеголовки. Когда мама скрылась из виду, Барский пробормотал что-то про «срочные дела» и почти бегом ретировался в сторону библиотеки. Макаров же остался стоять, глядя в свою кружку с таким выражением лица, будто там был не чай, а цианистый калий. Я подошла, взяла с подноса третью кружку — мама, разумеется, позаботилась и обо мне — и не удержалась: — Ну и ну. Я видела, как ты разносил Барского в пух и прах, но чтобы ты сдался без боя… Макаров, ты что, реально боишься мою маму? Он поднял на меня глаза. В них читалось что-то среднее между досадой и искренним уважением. — Не боюсь, — ответил он после паузы. — Просто твоя мама — единственный человек в этом особняке, который может сделать мою жизнь невыносимой. Причём абсолютно законно. С точки зрения химии. — Я расхохоталась. Так искренне, как не смеялась уже давно. — Это ты ещё не знаешь, как я с ней познакомился. Я тут же подобралась. Подробности этого знакомства мама мне не рассказывала. Только обмолвилась как-то, что «этот твой Макаров — ничего так, с головой», что для неё было высшей степенью похвалы. — И как же? Макаров вздохнул, прислонился спиной к колонне и начал рассказ. — Это было на второй день после переезда, — заговорил он, глядя куда-то в пространство. — Я обходил особняк, проверял все помещения. И наткнулся на подвал. Вернее, на дверь в подвал. Она была заперта. Изнутри доносился странный запах. Я решил, что это может быть опасно — утечка газа, протечка реактивов, да что угодно. Выбил дверь плечом… — О боже, — выдохнула я, уже предчувствуя развязку. — …и влетел в лабораторию. В тот самый момент, когда твоя мама заканчивала синтез какого-то сложного соединения. Позже она объяснила, что это был экспериментальный антидот против одного из токсинов Сети. А тогда она просто повернулась ко мне, сняла защитные очки и сказала… — он сделал паузу, видимо, вспоминая дословно. — «Молодой человек. Если бы вы ворвались сюда на тридцать секунд раньше, то спровоцировали бы выброс газообразной синильной кислоты, которая убила бы вас за две секунды. После чего ваша печень пошла бы на удобрения для моих экспериментальных культур, а ваш скелет я бы использовала как наглядное пособие по анатомии для местных детей». Я прыснула. Представила эту картину: мама в лабораторном халате, защитных очках, с колбой в руке, и Макаров, врывающийся в дверь, как супергерой из дешёвого боевика. А она сообщает ему, что чуть не угробил себя самого, и уже планирует, как утилизировать его бренные останки. Классика. — И что ты сделал? — спросила я, давясь от смеха. — Извинился, — честно ответил Макаров. — Сказал, что не знал о лаборатории, что беспокоился о безопасности, что сглупил. Она выслушала, кивнула и сказала: «Принимается. Но дверь почините сами. И в следующий раз, когда захотите проявить героизм, сначала подумайте: может быть, за этой дверью кто-то просто работает. И этот кто-то не хочет умирать из-за вашей инициативности». — Он сделал ещё глоток чая. — С тех пор я предпочитаю с ней не спорить. — А про «лаборантский чемоданчик»? — не унималась я. — Она тебе угрожала? — Хуже, — Макаров посмотрел на меня с каким-то новым выражением. — Через пару дней после того случая, когда мы планировали первые патрули, она подошла ко мне и сказала дословно следующее: «Дмитрий, я знаю, что моя дочь будет участвовать в вылазках. Я не могу ей это запретить — она взрослая, самостоятельная и слишком упрямая, вся в меня. Но если с ней что-то случится, если она вернётся раненой, если вы не убережёте её…вы будете иметь дело со мной. Лично. И поверьте, допрос Сети покажется вам лёгкой беседой по сравнению с тем, что я могу устроить. У меня есть доступ к реактивам, которые растворяют не только металл, но и кости. И я знаю рецепты, от которых ваша нервная система будет умолять о пощаде. Вы меня поняли?» — Теперь понятно. — усмехнулась я даже не спрашивая, что он ответил, по его лицу и так все было очевидно. — Слушай, Вишневская, — Макаров вдруг повернулся ко мне, допил остатки чая и поставил кружку на поднос. Его голос снова стал деловым, без тени недавней растерянности, — раз уж ты всё равно не спишь, и твоя мама нас временно помиловала, у меня есть предложение. — Если ты сейчас скажешь «пойдём в патруль», я тебя ударю, — честно предупредила я, отхлёбывая чай. — Нет, — он усмехнулся, и в его серых глазах заплясали знакомые искорки, — я хотел предложить прогулку. — Прогулку? — я подавилась чаем. — Макаров, ты меня на свидание зовёшь? В семь утра? После того, как моя мама только что пригрозила растворить твои кости? — Я зову тебя на разведку, — терпеливо пояснил он, — тут недалеко, в старом парке за особняком, есть оранжерея. Бывшая, разумеется. Но там может сохраниться кое-какое оборудование для полива и, что важнее, семена. Твоя мама говорила, что ей нужны реактивы для лаборатории, а ещё она упоминала, что неплохо бы наладить выращивание чего-то съедобного, пока запасы не кончились. Я подумал, ты, как кибернетик, сможешь оценить состояние систем автоматики. Заодно разомнёшь плечо, а то Лена жалуется, что ты игнорируешь её предписания. Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь язвительное про «заботливого командира», но не успела. Потому что в холл вплыла Она. Именно вплыла — другим словом это описать было нельзя. София спускалась по мраморной лестнице, и делала это так, будто она не просто девушка в заштопанном платье, а как минимум принцесса диаспарской династии, сошедшая со страниц её любимых романов. Волосы уложены волнами — где только зеркало нашла? — на губах лёгкая улыбка, в руках неизменная книга. Она заметила нас, и её лицо озарилось такой искренней, такой ослепительной радостью, словно она встретила не двух помятых жизнью людей, а как минимум эльфийских принцев. — Оксан! Дмитрий! — её голос зазвенел колокольчиком. — Как чудесно, что вы здесь! Оксан, я как раз тебя искала! Я подумала, что мы до сих пор толком не исследовали этот особняк. Тут столько комнат, столько тайн! Наверняка есть потайные ходы, скрытые архивы, может быть, даже сокровища! Я читала о таком в одном романе — старинный особняк, и в нём спрятан ключ к спасению мира… Я мысленно застонала. Ключ к спасению мира. Ну конечно. Куда же без этого. Макаров рядом со мной едва заметно напрягся. Он явно уже понял, к чему идёт дело, и пытался придумать путь к отступлению. Но было поздно. София перевела свой сияющий взгляд на него, и я буквально увидела, как в её глазах зажигаются звёзды. Серьёзно. Звёзды. Как в аниме. — Дмитрий, — она подошла ближе и, кажется, даже дышать стала чаще, — я так рада, что вы тоже здесь! Вы ведь уже знаете особняк лучше всех нас. Может быть, вы составите нам компанию? Проведёте небольшую экскурсию? Вы же так много знаете об этом доме, его истории, его секретах… Она смотрела на него снизу вверх, хлопая ресницами с частотой крыльев колибри, и я физически ощутила, как Макаров пытается найти пятый угол, шестой выход и седьмую причину срочно свалить на другой конец города. — София, я вообще-то планировал… — начал он, делая осторожный шаг назад. — О, не отказывайтесь! — она сделала шаг вперёд. — Это будет так увлекательно! Как в старых приключенческих романах. Отважный воин и прекрасная дама исследуют древний замок, полный загадок… И Оксана с нами, как верный оруженосец! — Я не оруженосец, — машинально буркнула я, хотя понимала, что меня уже никто не слушает. — И потом, — София понизила голос до заговорщицкого шёпота, придвигаясь к Макарову почти вплотную, — мне кажется, в этом доме есть что-то особенное. Какая-то тайна. Я чувствую это! И вы, с вашим опытом, с вашей интуицией, сможете помочь мне её разгадать. Мы будем работать вместе, в тесном контакте… Макаров посмотрел на меня поверх её головы. В его взгляде читалась такая немая мольба о помощи, что я едва не поперхнулась чаем. «Сделай что-нибудь», — говорили его глаза. «Спаси меня», — кричали его расширенные зрачки. Я сделала ещё один глоток, растягивая удовольствие. Чай и правда был отличный. С мятой. И мелиссой. Успокаивающий. — Знаете, — София тем временем уже взяла Макарова под руку, и его лицо приобрело выражение человека, попавшего в лапы к дружелюбному, но крайне навязчивому медведю, — когда я читала о таких особняках, мне всегда представлялся загадочный герой. Сильный, молчаливый, с тёмным прошлым. И когда я встретила вас, Дмитрий, я сразу поняла — вы тот самый герой! Вылитый! У вас даже шрам есть, как у капитана Блэка из «Повелителя Морей»! — Я не читал «Повелителя Морей», — выдавил Макаров. Кажется, его голос дал петуха. — Это ничего! — просияла София. — Я вам расскажу! Там очень захватывающий сюжет. Капитан Блэк сначала кажется жестоким и холодным, но потом, встретив главную героиню, он раскрывает своё истинное, нежное сердце… Я уже откровенно давилась смехом, прикрывая рот кружкой. Макаров бросил на меня взгляд, полный обещания страшной мести. — София, я правда не уверен, что я тот самый… э-э-э… капитан… — Вы скромничаете! — она прижалась к его руке ещё крепче. — Все герои скромничают. Это часть их очарования. Но я вижу. Я чувствую. Под этой суровой оболочкой скрывается ранимая душа. И я хочу помочь вам раскрыться. Показать вам, что в мире ещё есть место… чувствам. Я шла за ними, стараясь держаться на почтительном расстоянии, чтобы не пропустить ни единой детали этого эпичного представления. Макаров, суровый командир отряда, гроза мародёров и личный ночной кошмар Барского, сейчас напоминал мне кота, которого нарядили в кукольное платье и таскают по чаепитиям. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром, пытался высвободить руку из цепкой хватки Софии, но та держала его с упорством бультерьера. Мне пришлось закусить губу, чтобы не заржать в голос, когда он обернулся ко мне через плечо, губы его беззвучно сложились в слова, и я, прищурившись, прочитала по ним: «Убей. Меня. Прямо. Сейчас». Я сделала невинное лицо и развела руками, мол, «ничего не могу поделать, командир, ты сам в это вляпался». Макаров скрипнул зубами так, что я услышала этот звук за три метра. — София, — снова попытался он, когда мы свернули в восточное крыло, — я правда ценю ваше… эм… внимание. Но я не герой. Я просто человек, который умеет стрелять и иногда принимать решения. Никакой ранимой души. Никакого тёмного прошлого. Скучная, прагматичная личность. — О, Дмитрий! — она остановилась и заглянула ему в глаза с таким выражением, словно он только что признался ей в вечной любви на берегу океана под закатным солнцем. — Именно так всегда и говорят настоящие герои! Они отрицают свою избранность, но судьба всё равно настигает их! Это классический архетип! Отрицание — первая стадия принятия своего предназначения! — Я не отрицаю, — проговорил он сдавленно, и я увидела, как на его скуле заходил желвак, — я констатирую факт. Я — не герой. Я — командир отряда. Это профессия. Как… как сантехник. Или электрик. Был такой специалист, до всего этого. Чинил трубы. Никакого героизма. Просто работа. — Вы сравниваете себя с сантехником? — София нахмурилась, явно пытаясь увязать этот образ с романтическим героем из её книг. Получалось у неё плохо, но она старалась. — Это… неожиданно. Но даже в этом есть своя символика! Сантехник — это тот, кто прочищает засоры, кто восстанавливает поток! А вы восстанавливаете поток… свободы! Вы — сантехник свободы, Дмитрий! Я споткнулась на ровном месте и была вынуждена опереться о стену, потому что ноги отказывались меня держать. Сантехник свободы. Матерь божья. Я достану блокнот и запишу это. Нет, я выбью это на мраморной плите и повешу в холле. Пусть все знают. Каждое утро, проходя мимо, Макаров будет лицезреть свой новый титул. Макаров тем временем бросил на меня ещё один взгляд, и в нём читалась уже не мольба, а самая настоящая паника. — Оксан, — прошипел он, когда София на секунду отвлеклась на старинный канделябр и начала рассуждать о том, что «в этом подсвечнике определённо скрыт тайный механизм», — сделай что-нибудь. Ты же её телохранитель. Защити меня. — В мои обязанности, — прошептала я в ответ, вытирая выступившие от смеха слёзы, — входит защищать её от физических угроз. От пуль, от дронов, от мародёров. Но от неё самой — уволь. Я не экзорцист. И не специалист по романтическим архетипам. — Я тебе это припомню, — пообещал он мрачно. — Не сомневаюсь, — я лучезарно улыбнулась и добавила громче, чтобы София тоже слышала: — Кстати, Соф, ты права. В этом особняке действительно много тайн. Дмитрий как раз рассказывал мне, что в восточном крыле есть комната, где, по легенде, обитает призрак бывшего владельца. Может, он тебе и про это расскажет? Ему как раз есть что поведать. София вспыхнула восторгом и тут же переключила всё своё внимание обратно на Макарова. Тот посмотрел на меня взглядом, который не оставлял сомнений: в этот момент он мысленно придумывал как минимум семь способов моей мучительной смерти. Но я лишь пожала плечами и сделала жест, означающий «вперёд, сантехник свободы, твоя аудитория ждёт». Мы прошли ещё несколько коридоров, и я уже начала подумывать, что пора бы и честь знать, что комедия комедией, а завтрак я пропустила, и плечо начинало ныть от долгой ходьбы. И тут из-за поворота, словно чёртик из табакерки, выскочил Колька. Всклокоченный, с неизменным блокнотом в одной руке и какой-то железякой в другой, он замер на месте, увидев нашу процессию, перевёл взгляд с меня на Макарова, с Макарова на Софию, которая всё ещё висела у того на локте, и на его лице отразилась сложная гамма чувств — от недоумения до живейшего любопытства. — О! — сказал он, и это «О» прозвучало как приговор. — А вы куда идёте? — Мы исследуем особняк! Присоединяйся к нам, юный друг! В этом доме полно загадок, и ещё один пытливый ум нам не помешает. Правда, Дмитрий? Макаров, которому на секунду вернули свободу передвижения, сделал глубокий вдох, как человек, вынырнувший с глубины, и я буквально увидела, как в его голове пронеслась мысль: «Ребёнок! Да! Ребёнок — это спасение! Она переключится на ребёнка!». — Да! — выпалил он с такой поспешностью, что София удивлённо моргнула. — Да, конечно! Коля, присоединяйся. Ты же любишь загадки. И старые дома. И… и вообще. Детям полезно гулять. Свежий воздух. Новые знания. Развитие кругозора. Да! Он говорил с таким энтузиазмом, что Колька на всякий случай сделал шаг назад и посмотрел на меня — проверяя, не сошёл ли этот суровый дядька с ума. Я едва заметно кивнула ему, мол, всё в порядке, просто у взрослых тут свои драмы. Колька понял по-своему, пожал плечами и пристроился к нашей группе. И мы пошли дальше — уже вчетвером. София, окрылённая расширением аудитории, вещала о тайных знаках, скрытых в архитектуре особняка. Колька слушал её вполуха, что-то чиркая в блокноте — скорее всего, схемы или расчёты. Макаров шёл чуть впереди, ссутулив плечи и всем своим видом выражая бесконечную, вселенскую усталость. А я… я наслаждалась. Честно, искренне наслаждалась. Потому что видеть Макарова — того самого Макарова, который двумя фразами размазывал Барского, который хладнокровно зашивал мне плечо, который командовал отрядом с точностью швейцарских часов, — в роли беспомощной жертвы романтических фантазий Софии… Это было лучше любого театра. Лучше любого сериала из прошлой жизни. Лучше любого наркотика. — Смотрите! — воскликнула София, указывая на старинный гобелен, изображающий сцену охоты. — На этом гобелене определённо есть скрытое послание! Видите? Охотник смотрит на восток, а олень — на запад! Это символ! Символ выбора пути! — Это просто гобелен, — пробормотал Макаров. — Ему лет двести. Он висел здесь, когда я ещё… Он осёкся, но было поздно. София вцепилась в его оговорку, как клещ. — «Когда вы ещё…»? Дмитрий, вы что-то знаете об этом доме? Вы были здесь раньше? О, я так и знала! Вы связаны с этим местом! Это судьба! — Я… э-э-э… — Макаров, всегда такой красноречивый в спорах с Барским, сейчас выглядел как школьник, не выучивший урок. — Я просто предположил. Теоретически. Гобелен выглядит старым. Очень старым. Двести лет — примерная оценка. Я не искусствовед. — Вы слишком скромны! — София покачала головой с видом мудрой наставницы. — Но ничего. Я разгадаю вашу тайну. Терпение и настойчивость — вот ключи к любому сердцу. — У меня нет сердца, — буркнул Макаров. — У меня мышечный орган, который перекачивает кровь. Четыре камеры. Два предсердия. Два желудочка. Чистая биология. Никакой романтики. — О, Дмитрий! — она рассмеялась серебристым смехом. — Вы шутите! Это защитная реакция! Я читала об этом в «Психологии героя». Чем сильнее воин отрицает свои чувства, тем глубже они на самом деле! Макаров зажмурился и, кажется, начал считать про себя до десяти. Или до ста. Или до тысячи. Колька, до этого увлечённо рисовавший в блокноте план восточного крыла, вдруг поднял голову и спросил: — Оксан, а мы долго ещё ходить будем? А то у меня тут генератор не до конца собран. Я хотел к обеду закончить. — Потерпи, мелкий, — я потрепала его по голове. — Представление ещё не закончилось. Второй акт только начинается. — Какое представление? — Жизненное, Коль. Жизненное. Мы наконец добрались до небольшой гостиной в конце восточного крыла — уютной комнаты с эркером, выходящим в заросший сад, и с камином, в котором, увы, давно не разводили огонь. Я плюхнулась в кресло с облегчением — плечо всё-таки разболелось не на шутку. Макаров, воспользовавшись тем, что София на минуту отвлеклась на старинные часы с маятником, рухнул в кресло напротив и закрыл глаза. Колька устроился на подоконнике, свесив ноги и продолжая что-то чиркать в блокноте. София, закончив с часами — в которых, по её мнению, «определённо был спрятан механизм, открывающий потайную дверь», — подошла к Макарову и села в кресло рядом с ним. Слишком близко. Настолько близко, что он открыл глаза и инстинктивно отодвинулся вместе с креслом. Кресло жалобно скрипнуло. — Дмитрий, — начала она, и я поняла, что сейчас будет очередной заход на территорию «ранимой души», — расскажите мне о себе. Кем вы были до всего этого? Чем вы жили? О чём мечтали? — Я был сантехником, — ответил он с каменным лицом. — Мечтал о новых прокладках. София моргнула. Кажется, в её романтической картине мира этот образ по-прежнему не укладывался. Колька поднял голову от блокнота и посмотрел на Макарова с недоумением: — Дядь Дим, вы правда были сантехником? А почему тогда так хорошо стреляете? — Сантехники много чего умеют, — ответил Макаров, не открывая глаз. — Ты бы удивился. София, решив, что это очередная метафора, просияла: — Я поняла! «Сантехник» — это аллегория! Вы были тем, кто чинил сломанное! Кто восстанавливал порядок в мире, полном хаоса! О, это так романтично! — Именно, — проговорил он умирающим голосом. — Аллегория. Чинил сломанное. В основном — унитазы. Я уткнулась лицом в ладони, потому что сил сдерживать смех уже не было. Плечи тряслись, из горла вырывались какие-то сдавленные звуки, больше похожие на всхлипы. Колька, заметив моё состояние, спросил: — Оксан, ты чего? Тебе плохо? — Мне хорошо, Коль, — выдавила я сквозь смех. — Мне очень, очень хорошо. Никогда не была так счастлива. Макаров приоткрыл один глаз и посмотрел на меня. В этом взгляде читалось: «Я тебя убью. Медленно. Со вкусом. Когда эта блаженная наконец отстанет». Я показала ему большой палец. В ответ он показал мне неприличный жест — коротко, незаметно, так, чтобы дети не увидели. Но я увидела. И засмеялась ещё громче. София, не замечавшая нашего молчаливого диалога, тем временем пересела ещё ближе. Теперь её кресло стояло вплотную к креслу Макарова. Он смотрел на это с тем же выражением лица, с каким, наверное, смотрел бы на приближающийся танк. Без паники. С холодным осознанием неизбежного. — Дмитрий, — её голос стал тише, интимнее, — я знаю, что вы не верите в судьбу. Вы прагматик. Вы человек действия. Но иногда судьба посылает нам знаки. И наша встреча — это знак. Мы должны быть вместе. Не как… не как мужчина и женщина, нет. Хотя… — она запнулась, покраснела, но продолжила, — хотя я не исключаю и этого. Но в первую очередь — как соратники. Как две половинки одного целого. Как Искра и её Защитник. — София, я не Защитник, — сказал Макаров, и в его голосе зазвучала сталь. Та самая, командирская, которую он обычно приберегал для особых случаев. — У вас уже есть телохранитель. Вон она сидит. — Он кивнул на меня. — И смеётся, как гиена. Это её работа. А я — просто мимо проходил. — Оксан — мой друг! — воскликнула София. — Мой верный оруженосец! Но вы — другое. Вы — тот, кто поведёт нас в бой. Кто встанет рядом со мной перед лицом Сети. Кто… — София, — я решила, что пора вмешаться, всё-таки у меня тут работа, и смотреть на мучения Макарова дальше было уже просто негуманно, — можно тебя на минуточку? — И, не дожидаясь ответа, я поднялась, взяла её под локоть и отвела в сторонку. Макаров проводил нас взглядом, в котором читалась осторожная надежда. — Слушай, Соф. Ты же видишь, что он не в настроении для… эм… романтических бесед. Он устал. Мы все устали. Может, дадим ему передохнуть? — Ты думаешь, я его утомляю? — София посмотрела на меня с искренним недоумением. — Но я же просто пытаюсь помочь ему раскрыться! — Иногда, чтобы помочь человеку раскрыться, — я старалась подбирать слова максимально деликатно, что для меня было сродни подвигу, — нужно просто оставить его в покое. Дай ему время. Пространство. Пусть он сам придёт к тебе. — Ты правда так думаешь? — Абсолютно. — Я положила руку ей на плечо и заглянула в глаза с самой убедительной интонацией, на какую была способна. — Тактика «выжди и напади». Срабатывает безотказно. Проверено. Древними полководцами. София задумалась. В её глазах промелькнула тень сомнения, но через мгновение она просияла снова: — Ты права, Оксан! Я слишком напориста! Настоящая леди должна быть загадочной. Недоступной. Как в «Тайнах королевского дворца»! Я буду ждать. Я буду хранить молчание. И однажды он сам придёт ко мне и скажет: «София, я был слеп. Ты — свет, который разогнал тьму в моей душе». — Именно, — кивнула я. — Именно так он и скажет. Слово в слово. Мы вернулись к нашим креслам. София села в своё, но на этот раз — на почтительном расстоянии от Макарова. Тот посмотрел на меня с таким выражением, словно я только что в одиночку отбила атаку вражеского батальона. Я скромно потупилась и снова взяла в руки давно остывшую кружку с чаем. В гостиной воцарилась блаженная тишина. Слышно было только, как скрипит карандаш Кольки в блокноте да как где-то вдалеке, на первом этаже, Тихоныч распекает кого-то из молодых бойцов. Макаров закрыл глаза и, кажется, позволил себе на мгновение расслабиться. София сидела с загадочным видом, явно репетируя в голове роль «недоступной леди». Я пила холодный чай и думала о том, что жизнь, несмотря ни на что, иногда бывает удивительно прекрасной. И тут Колька, этот маленький чертёнок, который, как выяснилось, всё это время не просто рисовал свои схемы, но и внимательно слушал, поднял голову от блокнота, посмотрел на Макарова, потом на Софию, сидящую в паре метров от него с видом оскорблённой добродетели, потом снова на Макарова, и спросил громким, звонким, разносящимся на всю гостиную голосом: — Оксан, а дядь Дима и София — они что, влюблены друг в друга? В гостиной повисла такая тишина, что я услышала, как у Макарова дёрнулось веко. У меня из рук выпала кружка. Хорошо, что она была пустая, и хорошо, что пол в гостиной был устлан старым ковром. София вспыхнула как маков цвет и открыла рот, но не произнесла ни звука. Макаров медленно, очень медленно повернул голову к Кольке, и в его взгляде читалось что-то среднее между: «Я тебя усыновлю и лишу наследства» и «Поздно бежать, свидетель». А я… Я смеялась. Я хохотала так, что из глаз брызнули слёзы. Я согнулась пополам, сползла с кресла, и теперь сидела на полу, прислонившись спиной к подлокотнику, и не могла остановиться. Живот болел. Щёки болели. Плечо болело. Всё болело. Но остановиться я не могла. — Оксан, — голос Макарова звучал глухо, как из бункера, — ты не ответила на вопрос. — Я… — икота, — не… — смех, — могу… — Оксан! — Колька спрыгнул с подоконника и подошёл ко мне, явно обеспокоенный моим состоянием. — Ты чего? Я что-то не то спросил? Я просто подумал — они всё время вместе, и тётя София так смотрит на дядю Диму, как в том фильме, который нам показывал Тихоныч, ну, где принцесса смотрела на рыцаря, и… — Коля, — выдавила я, вытирая слёзы и пытаясь отдышаться, — ты задал прекрасный вопрос. Самый лучший вопрос за всё утро. Я тебя обожаю. — Я сделала глубокий вдох, потом ещё один, и, всё ещё дрожа от смеха, повернулась к главным фигурантам дела. — Знаешь, Коль, а давай спросим у них самих. Дядя Дима София, вы что, влюблены друг в друга? Я ещё никогда не видела такой синхронности. Они оба открыли рты одновременно. Они оба набрали воздух в лёгкие одновременно. И они оба выпалили свои ответы одновременно. — Нет. — рявкнул Макаров голосом, которым обычно отдавал приказы на поле боя — коротко, жёстко, без тени сомнения. — Возможно, это чувство, которое трудно описать словами, но я бы назвала его духовным притяжением двух родственных душ, встретившихся в вихре вселенского хаоса, чтобы вместе противостоять тьме и нести свет надежды тем, кто в нём нуждается, — произнесла София на одном дыхании, и глаза её сияли, как два маленьких солнца. Пауза. Макаров медленно повернулся к Софии. София медленно повернулась к Макарову. Колька переводил взгляд с одного на другого, и на его лице медленно проступало выражение глубочайшего недоумения. — Так «нет» или «духовное притяжение»? — уточнил он, и в его голосе звучала такая искренняя детская логика, что я снова зашлась в хохоте. — «Нет», — повторил Макаров, глядя в потолок. — Однозначно «нет». Категорически. Абсолютно. Бесповоротно. — «Духовное притяжение», — прошептала София, прижимая руки к груди и глядя на Макарова с выражением всепрощения и понимания. — Он просто ещё не осознал. Это нормально. Герои всегда осознают позже. Иногда — в третьем акте. Или в четвёртом. У некоторых авторов — в пятом. — У меня нет актов, — прорычал Макаров. — Я не персонаж. Я человек. — Ты — сантехник свободы, — напомнила я, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Не принижай свои акты. Макаров зажмурился и, кажется, начал считать уже не до десяти, а до миллиона. Колька подошёл ко мне, дёрнул за рукав и шёпотом, который, впрочем, был слышен всем присутствующим, спросил: — Оксан, а почему ты смеёшься? Это какой-то взрослый юмор? Я не понимаю. — Это, Коль, — я обняла его за плечи и притянула к себе, всё ещё посмеиваясь, — самый что ни на есть взрослый юмор. Ты поймёшь, когда вырастешь. Или не поймёшь. Тут и взрослые не все понимают. — Я выразительно посмотрела на Софию, которая теперь что-то строчила в маленьком блокнотике, который извлекла откуда-то из складок своего платья. План «недоступной леди», видимо, уже обзаводился подпунктами и схемами. — Ладно, — сказала я, поднимаясь с пола и отряхивая штаны, — кажется, культурная программа на сегодня исчерпана. Соф, давай-ка ты пойдёшь в библиотеку и запишешь свои… эм… наблюдения. А мы с Дмитрием и Колькой сходим в оранжерею. У нас там разведка. — Разведка? — София тут же подобралась. — Я могу помочь! Я читала о методах разведки в «Тактике выживания для истинных леди»! — Уверен, это бесценный источник, — проговорил Макаров, и я услышала в его голосе нотки паники. — Но там может быть опасно. Битое стекло. Ржавые конструкции. Споры плесени. Не хочу подвергать «Искру» риску. — О, Дмитрий! — она прижала блокнот к груди и посмотрела на него с обожанием. — Вы заботитесь обо мне! — Я забочусь о том, чтобы у нас не было потерь личного состава, — отчеканил он. — Потерь. Личного. Состава. — Конечно-конечно, — она понимающе кивнула и, к моему величайшему облегчению, направилась к двери. У самого выхода она обернулась и бросила на Макарова долгий, многозначительный взгляд, который явно должен был означать: «Я буду ждать. Я буду хранить молчание. Но моё сердце открыто». В переводе с языка Софии на человеческий это, вероятно, означало: «Увидимся за обедом, и я снова сяду рядом с тобой». Дверь за ней закрылась, и в гостиной воцарилась тишина. Колька смотрел на закрытую дверь. Макаров смотрел на закрытую дверь. Я смотрела на Макарова. — Ну что, командир, — сказала я, не в силах сдержать улыбку, — какие выводы? — Вывод первый, — он поднялся с кресла и размял затёкшие плечи, — твоя мама была абсолютно права. Я действительно зарвался с Барским. Карма настигла меня мгновенно и в самой изощрённой форме. — Он повернулся ко мне, и в его глазах, несмотря на всё пережитое, заплясали всё те же знакомые искорки. — Вывод второй: если ты ещё раз назовёшь меня «сантехником свободы», я запру тебя в одной комнате с Барским на сутки. Без еды. Без воды. Без возможности сбежать.