Ночной дозор.

Пять дней. Всего пять дней, а я уже знаю этот долбаный штаб лучше, чем некоторые его обитатели, живущие здесь годами. Старая привычка, въевшаяся в подкорку ещё до того, как мир покатился в цифровую бездну. Приходить на новое место — и первым делом изучать. Не доверять. Оценивать. Просчитывать пути отхода, слабые места в обороне, сильные и слабые стороны каждого, кто может представлять угрозу или, наоборот, оказаться полезным. Университет. Точнее, то, что от него осталось. Полуразрушенное здание с выбитыми окнами, заколоченными фанерой и затянутыми армированной плёнкой. Коридоры, по которым гуляет сквозняк, пахнущий сыростью, машинным маслом и чем-то неуловимо гнилостным. Попытка сделать вид, что мы не в заднице, а в организованном убежище. Попытка, надо признать, довольно жалкая. Мой отряд разместили в бывшей аудитории на втором этаже. Шесть раскладушек, пара столов, тусклая лампа, работающая от генератора. Не «Хилтон», конечно, но после нескольких месяцев скитаний по руинам и это — почти роскошь. По крайней мере, есть крыша над головой, которая не протекает, и стены, которые защищают от ветра и любопытных дронов. — Ну и дыра, — хмыкнул Влад, мой зам, когда мы впервые переступили порог этого «номера». Здоровяк с инструментальным поясом, который вскрывал стену в библиотеке, оглядел помещение с откровенным скепсисом. — И это их хвалёное убежище? Ты уверен, что нам здесь нужно оставаться? — Уверен, — ответил я тогда, не вдаваясь в подробности. А подробности были просты. Мой отряд вымотан до предела. Трое раненых, включая Пашу, которому мародёр прострелил ногу в том самом переулке. Боеприпасы на исходе. Медикаменты — и того хуже. Ещё один переход через город — и мы начнём терять людей. Не в бою. Просто от истощения, от ран, от отсутствия нормальной еды и сна. А здесь, как бы ни был убог этот штаб, есть врач (ну, почти врач — медсестра Лена, перепуганная девушка с огромными глазами, которая, впрочем, своё дело знает), есть еда, есть вода, есть крыша над головой. И есть люди. Много людей. Около сотни, если верить моим подсчётам. Гражданские, в основном. Женщины, дети, старики. Но есть и бойцы. Тень — снайпер, молчаливый и смертоносный. Марина — инженер, способная починить всё, что имеет электрическую начинку. Артём — молодой, горячий, но дисциплинированный. Ещё с десяток человек, которые держат оружие и умеют им пользоваться. Не армия, конечно. Но и не стадо беспомощных овец. За пять дней я изучил их всех. Это как читать книгу, где каждая страница — человек. Где-то текст прост и понятен, где-то — зашифрован так, что без бутылки не разберёшь. Но я всегда любил сложные книги. Начнём с верхушки. Никита Барский. «Командир». «Лидер». «Мозговой центр сопротивления». Блять, даже мысленно произносить эти титулы — и то смешно. Ряженый павлин, возомнивший себя орлом. Профессор кибернетики, теоретик, который, кажется, искренне верит, что знает, как устроен мир. Его лекции о свободе, о человечности, о великом предназначении «Искры» я слушал ровно один раз. На второе собрание не пошёл принципиально — поберёг барабанные перепонки и чувство прекрасного. Барский напоминает мне одного препода из моей бывшей жизни. Тот тоже любил красивые слова, пафосные жесты и аудиторию, затаившую дыхание. Только вот когда доходило до дела, до реальных решений, до ответственности за жизни людей — этот препод сливался быстрее, чем дерьмо в унитазе. Барский — из той же породы. Он не лидер. Он — оратор. Трибун. Человек, который умеет зажигать сердца, но совершенно не умеет планировать операции, распределять ресурсы и принимать жёсткие, непопулярные решения. Его держат здесь только по одной причине — он верит в «Искру». Искренне, фанатично, до дрожи в коленях. И эта вера, как ни странно, передаётся остальным. Людям нужна надежда. Им нужен кто-то, кто скажет: «Мы победим. Сеть падёт. Свобода вернётся». И Барский даёт им эту надежду. Ложную, эфемерную, построенную на песке, — но даёт. И пока люди верят, они продолжают бороться. Прагматичная сволочь внутри меня это понимает. Но уважать — не заставляет. Теперь «Искра». София. Девушка, ради которой весь этот сыр-бор. Светлые волосы, огромные глаза, трогательная улыбка и аура невинности, от которой у меня сводит скулы. Когда я впервые увидел её там, в библиотеке, — грязную, испуганную, забившуюся в нишу за кирпичной кладкой, — я подумал: «И это — та самая «Искра»? Последняя надежда человечества? Вы серьёзно?». Она выглядела как птенец, выпавший из гнезда. Беспомощный, дрожащий, нуждающийся в защите. За пять дней она успела проявить себя во всей красе. И, надо признать, моё первое впечатление оказалось верным лишь отчасти. Да, она наивна. Да, она верит в то, что говорит Барский, и повторяет за ним как прилежная ученица. Да, она искренне считает, что любовь, доброта и высокие идеалы способны победить нейросети, дронов и весь этот кибернетический ад. Но в ней есть и другое. Упрямство. Граничащее с безрассудством. Готовность идти до конца, даже когда это конец, её собственный, и ещё, странная, почти магнетическая способность притягивать к себе людей. Не всех, конечно, но многих. Они смотрят на неё — и видят то, что хотят видеть. Надежду. Спасение. Будущее. Я не из таких. Я смотрю на Софию и вижу девчонку, которая слишком много читает дрянных романов и слишком мало знает о реальном мире. Девчонку, которая верит, что добро всегда побеждает зло, потому что так написано в её книжках. Девчонку, которая готова пожертвовать собой не потому, что она героиня, а потому что ей это нравится. Сам процесс. Пафос. Драма. Она — актриса на сцене, и зрители ей нужны как воздух. А ещё она положила на меня глаз. Это стало очевидно уже на второй день. Сначала я думал — показалось. Потом — совпадение. К третьему дню сомнений не осталось. София, чёрт бы её побрал, «Искра» ебаная, запала на меня как подросток на поп-звезду. Она «случайно» оказывается в тех же коридорах, где прохожу я. Она «вдруг» появляется в столовой именно тогда, когда я завтракаю. Она задаёт вопросы — много, слишком много вопросов, она смотрит на меня своими огромными глазами, хлопает ресницами и, кажется, ждёт, что я сейчас рухну на колени и признаюсь ей в вечной любви. Господи, дай мне терпения! Я пытался быть тактичным. Честно. Отвечал односложно, переводил разговор на другие темы, ссылался на занятость, но София — это как стихийное бедствие. Её не остановить. Она не понимает намёков. Она не считывает язык тела. Она видит только то, что хочет видеть, и кажется, в её картине мира я — тот самый «альфа-самец» из её дрянных романов. Загадочный, суровый, опасный. Герой, которого нужно растопить своей невинностью и чистотой. Боже упаси! Самое смешное, что за этими её попытками регулярно наблюдает Оксана. Я замечаю её краем глаза — в дверном проёме, в дальнем углу коридора, на лестнице. Она стоит, скрестив руки на груди, и откровенно посмеивается. Не злорадствует, нет. Именно посмеивается. Как над хорошей шуткой, понятной только нам двоим. И в эти моменты мне хочется то ли придушить её, то ли рассмеяться вместе с ней. Потому что она, в отличие от своей подопечной, всё понимает. Считывает ситуацию с полуслова. И, судя по её довольной физиономии, мои мучения доставляют ей немало удовольствия. Оксана Вишневская. Отдельная тема. Отдельная песня. Отдельный, мать его, роман в нескольких томах. Когда я узнал, что она — телохранитель Софии, я едва не присвистнул вслух. Нет, не от удивления. От уважения. Чистого, неподдельного уважения, которое я редко к кому испытываю. Охранять «Искру» — это не просто работа. Это ебаный подвиг. Это сизифов труд, помноженный на двенадцать подвигов Геракла. Потому что София — ходячий магнит для неприятностей. Она притягивает их, как дерьмо притягивает мух. И каждый раз, когда она вляпывается в очередную историю, Оксана должна её вытаскивать. Рискуя собой. Своей жизнью. Своим здоровьем. И при этом — сохранять рассудок, что, пожалуй, самое сложное. Я видел её в деле. В библиотеке. В переулке с мародёрами. В штабе, где она носится как угорелая, решая сотню проблем одновременно. Она жёсткая. Циничная. Острая на язык. Она не верит в «светлое будущее», не верит в «Искру», не верит в Барского с его пафосными речами. Она верит только в себя, в свою мать и, кажется, в того мелкого пацана — Кольку. И этого, на мой взгляд, более чем достаточно. Потому что вера в людей — это роскошь, которую в нашем мире могут позволить себе только глупцы. Оксана — не глупая. Она — умная. Очень. И опасная. Не потому, что хорошо стреляет (хотя и это тоже). А потому, что умеет думать. Просчитывать. Анализировать. Она видит людей насквозь — я заметил это ещё там, в библиотеке, когда она за секунду оценила мой отряд, мои возможности, мои намерения. И приняла решение — рискнуть, довериться, привести нас в штаб. Решение, за которое Барский, наверное, до сих пор её мысленно проклинает. Но она его приняла. Потому что это было правильно с тактической точки зрения. И плевать ей на политику, на субординацию, на чьё-то там недовольство. Она напоминает мне меня. Только моложе. И злее, а ещё она бросилась под пулю, предназначенную мне. До сих пор не могу понять — зачем. Нет, ту версию про «прагматизм» и «тактическую целесообразность» я не купил ни на секунду. Если бы она была чистым прагматиком, она бы дала мне умереть. Убрала бы потенциальную угрозу чужими руками. А потом использовала бы мой отряд — без меня, без моего опыта, без моего лидерства. Это было бы проще. Эффективнее. Но она бросилась. Закрыла собой. Получила пулю в плечо. И потом, в лаборатории, истекая кровью, пыталась зашить себя сама, чтобы никто не узнал, чтобы не показать слабость. Она — настоящая. Таких, как она, остались единицы. И каждый раз, когда я думаю об этом, я чувствую странную смесь восхищения и тревоги. Потому что такие, как она, долго не живут. Сгорают. Ломаются. Исчезают. А мне бы этого не хотелось. Я оторвался от своих мыслей и осмотрел аудиторию. Влад, сидя на раскладушке, методично чистил свой автомат. Лёха, наш медик, перебирал аптечку, сортируя медикаменты. Паша, с перевязанной ногой, спал, тихо посапывая. Остальные занимались кто чем — проверяли снаряжение, точили ножи, просто отдыхали. — Командир, — Влад поднял голову, — долго мы ещё здесь торчать будем? Место, конечно, не самое худшее, но и не санаторий. Ресурсы у них на исходе, я посмотрел. Еды — от силы на неделю. Медикаментов — и того меньше. И оборона, дерьмо. Если дроны навалятся, этот штаб не продержится и часа. — Знаю, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Пока остаёмся. Ждём. — Чего ждём-то? — Влад отложил автомат и посмотрел на меня внимательно. За пять лет совместных скитаний он научился понимать меня без слов. Но иногда ему требовались объяснения. И он их заслуживал. — Когда местное руководство созреет для принятия решений, — усмехнулся я. — Точнее, когда у них не останется другого выхода, кроме как эти решения принять. А пока — наблюдаем. Изучаем. Помогаем, где можем. Не светимся. Влад хмыкнул и вернулся к своему занятию. Он понял. Как всегда, а я продолжил свои наблюдения. Потому что за пять дней картина стала предельно ясной. Штаб трещит по швам. После атаки дронов, которая загнала всех в бункер, ситуация ухудшилась в разы. Часть помещений разрушена. Вентиляция повреждена. Генератор работает на последнем издыхании. Люди ютятся в уцелевших комнатах по трое-четверо. Больных становится больше — простуда, воспаления, обострение хронических болезней. Лена сбивается с ног, но её возможностей не хватает. Нужны нормальные условия. Нужно менять дислокацию. Барский этого не понимает. Или не хочет понимать. Для него штаб — это символ. Оплот сопротивления. Цитадель свободы. Он слишком привык к этой роли — лидера, ведущего за собой. И покинуть насиженное место для него равносильно поражению. Он будет держаться до последнего. Даже если этот «последний» станет последним для всех нас. Идиот, но идиот с харизмой. Идиот, которому верят. И пока ему верят — я не могу просто взять и увести свой отряд. Потому что это будет выглядеть как предательство, как бегство, и тогда любые попытки наладить сотрудничество пойдут прахом, а сотрудничество нам нужно. Им — наши боевые навыки, нам — их ресурсы и, что важнее, их «Искра», не потому, что я верю в эту хрень с избранностью, а потому, что София — актив, ценный актив, вокруг которого сплотились люди, если она погибнет или попадёт в руки Сети — всё, конец. Сопротивление развалится, как карточный домик, и выживать станет в разы сложнее. Нет. Нужно действовать тоньше. Нужно, чтобы решение о смене дислокации созрело у них самих. Вернее, у Барского, а для этого нужно, чтобы давление обстоятельств стало невыносимым и, судя по тому, что я видел, ждать осталось недолго. — Дим, — Влад снова отвлёк меня от размышлений, — там этот, Барский, собрание объявил. Через полчаса в общем зале. Всех зовут, видимо, дозрели. Я усмехнулся. Ну вот и всё. Представление начинается. Общий зал встретил нас гулом голосов. Люди стекались со всех концов штаба, заполняя пространство бывшего актового зала. Они рассаживались на стульях, скамейках, прямо на полу. Усталые, измотанные, встревоженные. В воздухе висело напряжение — густое, почти осязаемое. Пахло потом, страхом и надеждой, приправленной отчаянием. Я встал у стены, скрестив руки на груди. Мои ребята расположились рядом — Влад, Лёха, ещё двое, шестой Паша, остался в аудитории — с его ногой передвигаться по лестницам было проблематично. Мы не привлекали внимания, но и не прятались. Просто были здесь. Чужие среди своих. Или свои среди чужих — это уж как посмотреть. Барский уже стоял на импровизированной сцене, освещённой парой тусклых ламп, его лицо было торжественным и скорбным одновременно. Прямая спина, расправленные плечи, взгляд, устремлённый куда-то поверх голов. Ну просто Цезарь перед сенатом, не хватало только тоги и лаврового венка. Рядом с ним, чуть позади, сидела София, она выглядела лучше, чем пять дней назад, — отмытая, причёсанная, в чистой, хоть и заштопанной одежде. Её глаза светились тем самым, знакомым мне уже, воодушевлением, она смотрела на Барского с обожанием, ловила каждое его слово. Идеальная ученица. Идеальная последовательница. Где-то в толпе мелькнула Оксана. Она стояла недалеко от выхода, опираясь плечом о стену, выражение лица — скептическое, как всегда. Наши взгляды встретились на секунду, я едва заметно кивнул, она так же едва заметно закатила глаза. Понял. Принял. Разделяю. Собрание началось. Барский говорил долго. Очень долго. Слишком долго. Он говорил о мужестве, о стойкости, о том, что «мы выстояли под ударами врага». Он говорил о великой миссии «Искры», о том, что «каждый из нас — воин света в этой цифровой тьме». Он цитировал каких-то философов, поэтов, может, даже самого себя — я не вслушивался. Моё внимание было приковано к людям в зале. К их лицам. К их реакциям. Сначала они слушали. Потом начали переглядываться. Потом — перешёптываться. А потом из толпы раздался голос — грубый, усталый, с хрипотцой: — Никита, хватит уже! Ты нам мозги не пудри! Ты скажи, что делать-то будем? — это был Тихоныч, старый вояка, которого я заприметил ещё в первый день. Он сидел в первом ряду, сложив на груди узловатые, натруженные руки, его лицо, изрезанное морщинами, выражало крайнюю степень усталости и раздражения. Барский осёкся на полуслове, он явно не ожидал, что его прервут, его пафосная речь, рассчитанная на час, споткнулась о суровую реальность. — Тихоныч, я как раз к этому и веду… — начал он, но его снова перебили. — Да ни хуя ты не ведёшь! — выкрикнул кто-то с задних рядов. — Ты уже полчаса языком мелешь, а толку, ноль! У нас люди болеют! Дети кашляют! Жрать нечего! Стены дышат на ладан! Ты скажи, есть у тебя план или нет? Толпа зашумела, крики, вопросы, возгласы — всё смешалось в единый гул. Люди, которые ещё недавно слушали Барского с надеждой, теперь требовали ответов. Конкретных. Чётких. Без пафоса и философии. Барский растерялся. Он явно не привык к такому напору, его лицо побледнело, руки задрожали, он попытался что-то сказать, но его голос потонул в общем шуме. София смотрела на него с тревогой, она, кажется, тоже не понимала, что происходит. Я наблюдал. Ждал. И, когда пауза затянулась до неприличия, решил, что пора. — Можно мне сказать? — мой голос прозвучал негромко, но отчётливо. Люди обернулись, посмотрели на меня, на мой отряд, на незнакомцев, которые появились пять дней назад и до сих пор оставались тёмными лошадками. Барский нахмурился, ему явно не понравилось, что кто-то перехватывает инициативу, но он был умён — достаточно умён, чтобы понимать: сейчас не время для конфронтации. — Говорите, Дмитрий, — процедил он сквозь зубы. Я отлепился от стены и сделал несколько шагов вперёд, люди расступились, давая мне дорогу, теперь я стоял в центре зала, на виду у всех. Идеальная позиция. — Я здесь человек новый, — начал я спокойно. — Вы меня не знаете. Я вас — тоже, но я вижу то, что вижу, а вижу я следующее: ваш штаб непригоден для жизни. После атаки дронов он разрушен: вентиляция не работает, генератор скоро откажет, воды нет, еды на несколько дней. Раненых и больных становится больше, ещё неделя — и вы начнёте умирать. Не от пуль. Не от дронов. От голода, холода и болезней. — В зале повисла тишина. Тяжёлая. Гнетущая. Люди смотрели на меня, и в их глазах я читал страх. Потому что я говорил правду. Ту самую правду, которую они боялись признать даже себе. — Но есть и хорошая новость, — продолжил я, выдерживая паузу. — Я знаю место. Безопасное. Просторное. С автономным генератором, запасом воды и провизии, оно находится в черте города, в нескольких километрах отсюда. Туда можно добраться за полдня, если действовать организованно. Зал зашумел снова, но теперь в этом шуме слышались другие нотки. Надежда. Любопытство. Недоверие — куда без него. — Что за место? — выкрикнул кто-то. — Откуда ты знаешь? Почему мы должны тебе верить? — Не должны, — пожал я плечами. — Я не требую веры. Я предлагаю вариант. Вы можете остаться здесь — и посмотреть, что будет через неделю, а можете рискнуть — и попробовать выжить. Выбор за вами. Барский смотрел на меня с плохо скрываемой неприязнью, он понимал, что я перехватываю инициативу, что люди слушают меня и, кажется, готовы слушать дальше. — Это невозможно, — отрезал он. — Мы не можем просто взять и уйти. Это наш штаб. Здесь всё, что у нас есть. Оборудование, припасы, архивы. Мы не бросим это всё. — А кто говорит «бросим»? — я повернулся к нему. — Организованная эвакуация. Заранее спланированная. Группами. Сначала — раненые и дети. Потом — припасы и оборудование. Потом — основные силы. У вас есть транспорт — старые машины в складских помещениях, я видел их. Да, они требуют ремонта, но это решаемо. У вас есть инженеры. У меня — тоже. За сутки мы приведём в порядок достаточно техники, чтобы перевезти людей и груз. — Ты предлагаешь нам бросить наш дом! — воскликнул Барский, и его голос сорвался на фальцет. — Ты хочешь, чтобы мы отступили! — Я хочу, чтобы вы выжили, — спокойно ответил я. — А «дом» это не стены. Это люди. И пока люди живы, дом можно отстроить заново, в другом месте, более безопасном. В зале начались споры: крики, возгласы, мнения разделились, кто-то поддерживал Барского, крича, что нельзя отступать, кто-то, меня, требуя немедленной эвакуации, кто-то просто молчал, не зная, чью сторону принять. Я снова нашёл взглядом Оксану. Она стояла всё там же, у выхода, и смотрела на меня с интересом, не с благодарностью, не с восхищением, именно с интересом. Как смотрят на шахматного игрока, который сделал неожиданный, но сильный ход. Споры продолжались. Барский пытался вернуть контроль над аудиторией, но у него получалось плохо, люди устали от слов. Им нужны были действия. — Голосование! — крикнул кто-то из толпы. — Пусть народ решает! Барский заколебался, он понимал, что голосование может обернуться против него, но и отказать он не мог, это подорвало бы его авторитет окончательно. — Хорошо, — выдавил он. — Голосуем. Кто за то, чтобы остаться в штабе? — Лес рук. Меньше половины. Барский побледнел ещё больше. — Кто за то, чтобы принять предложение Макарова и начать эвакуацию? Рук было больше. Значительно больше, люди смотрели на меня и голосовали за жизнь. Не за красивые слова, не за пафосные речи, за шанс. Пусть призрачный, пусть неопределённый, но шанс. Барский опустил голову. Он проиграл, и он это понял. — Хорошо, — сказал он глухо. — Начинаем подготовку. Дмитрий, вы поведёте группу? — Поведу, — кивнул я. — Но мне понадобится помощь. Кто-то, кто знает людей, знает штаб, знает, как организовать эвакуацию. Предлагаю Оксану Вишневскую в качестве координатора с вашей стороны. У неё есть опыт и авторитет. Оксана, услышав своё имя, на секунду замерла. Потом усмехнулась той самой, знакомой мне уже усмешкой. «Ну спасибо, блядь, удружил», — говорил её взгляд, но вслух она ничего не сказала. Только кивнула. Подготовка заняла почти сутки. Ровно столько, сколько я и предполагал. Инженеры: Марина с нашей стороны и ещё пара умельцев из местных, поколдовали над старыми машинами в складских помещениях. Три грузовика и один микроавтобус. Не бог весть что, но для наших целей — достаточно. Топливо нашли в подземном хранилище, старое, но ещё пригодное. Оксана взяла на себя самую сложную часть — организацию людей. Составить списки. Распределить по группам. Объяснить порядок эвакуации. Успокоить паникёров, приструнить скептиков, подбодрить отчаявшихся. Я наблюдал за ней со стороны и снова ловил себя на мысли: она чертовски хороша в том, что делает. Без лишних слов, без пафоса, без позёрства. Просто берёт и делает. — Первая группа — раненые и дети, — говорила она, сверяясь со списком. — Десять человек. С ними, Лена и двое бойцов. Отправляем на микроавтобусе. Маршрут знаешь? — Знаю, — отвечал я. — Через парк, мимо старой больницы, дальше по набережной. Я поеду в первой группе, проведу разведку маршрута. — Нет, — она покачала головой. — Ты нужен здесь. Твой зам, Влад, поведёт первую группу. А ты — вторую. С основными силами и припасами, если с первой группой что-то случится, ты будешь здесь и сможешь скорректировать план. Если уедешь, мы останемся без координации. Я посмотрел на неё. Логично. Чёрт возьми, логично. Она мыслила на два шага вперёд, просчитывала риски, которых я даже не учёл. И мне это нравилось. — Принято, — сказал я. — Тогда Влад — первая группа. Я — вторая. Ты? — Третья. Замыкающая. С Барским и Софией. Если вдруг засада — я прикрою. — Ты ещё не до конца восстановилась после ранения. — Я в порядке. Я хотел возразить, но встретился с ней взглядом — и передумал. Спорить с ней было бесполезно. Она уже всё решила. Эвакуация прошла на удивление гладко. Первая группа ушла рано утром, ещё затемно. Влад доложил по рации: маршрут чист, дронов нет, добрались без происшествий. Вторая группа — основная — двинулась через час. Три грузовика, забитых людьми и припасами. Я сидел в кабине первого, рядом с водителем — молчаливым мужиком по имени Гриша. В кузове — ещё двадцать человек. Мои ребята распределились, прикрывая колонну. Город встретил нас привычным запустением. Разрушенные здания, пустые улицы, серое небо. Но я знал, куда мы едем. И знал, что это место — одно из немногих, где ещё можно выжить. Когда колонна остановилась перед воротами, я услышал, как в кузове ахнули. Даже Гриша, видавший виды, присвистнул. Перед нами возвышался особняк. Огромный, трёхэтажный, с колоннами и башенками. Архитектура — дореволюционная, классическая, но с современными вкраплениями — бронированные ставни, автономные солнечные панели на крыше, система сбора дождевой воды. Когда-то это была чья-то частная резиденция. Чья — я предпочёл не уточнять. — Ни хера себе, — выдохнул кто-то за моей спиной. — Это что, дворец? — Почти, — усмехнулся я. Ворота открылись — мы с Владом подготовили всё заранее, ещё до прибытия основной колонны. Машины въехали во внутренний двор, особняк действительно поражал воображение, просторный холл с мраморной лестницей, десятки комнат, большая кухня, библиотека, даже бассейн — правда, без воды, но это было поправимо. Подвал, оборудованный под бункер. Автономный генератор. Запасы топлива и провизии, о которых я знал, но о которых молчал до поры до времени. Люди высыпали из машин, оглядываясь по сторонам с недоверием и восторгом. Дети с визгом носились по коридорам. Взрослые, ещё недавно мрачные и подавленные, улыбались. Даже Барский, кажется, забыл о своём поражении на собрании — он стоял посреди холла, задрав голову, и разглядывал хрустальную люстру с таким видом, будто это была райская птица. София, разумеется, была в центре внимания. Она уже строила планы, как обустроить «наше новое убежище», и раздавала указания направо и налево. В основном, мне. — Дмитрий, как вы думаете, библиотеку можно использовать как комнату для собраний? Там такой камин! Представляете, мы будем сидеть у огня и обсуждать планы… — Отличная идея, — отвечал я, пятясь к выходу. — Обсудите это с Барским. — Дмитрий, а вы видели оранжерею? Там можно выращивать овощи! Нужно только наладить систему полива… — Марина разберётся, — говорил я, продолжая отступать. — Дмитрий… — Извините, нужно помочь с разгрузкой. Я сбежал. Честно, без зазрения совести. Влад, увидев моё лицо, едва сдерживал смех. — Что, командир, осаждает крепость? — хмыкнул он. — Заткнись, — буркнул я, но без злобы. Размещение заняло несколько часов. Я распределял комнаты, следил за разгрузкой припасов, проверял системы жизнеобеспечения. Особняк был в хорошем состоянии — видимо, бывшие хозяева знали, что делают, когда строили эту крепость. Автономный генератор работал исправно. В подвале обнаружились запасы консервов, круп и медикаментов. Настоящее богатство по нынешним временам. К вечеру всё было более-менее устроено. Люди разбрелись по комнатам. Шум и суета постепенно стихли, сменяясь усталой, но довольной тишиной. Я вышел в коридор, прошёлся по этажам, проверяя посты. Всё было тихо. Спокойно. И только тогда я позволил себе выдохнуть. Я бродил по особняку, не в силах уснуть. Старая привычка — обходить территорию перед сном, убеждаться, что всё в порядке. Коридоры, лестницы, переходы. Здесь было тихо. Слишком тихо после шумного, вечно гудящего штаба. Наверное, именно эта тишина и выгнала меня на крышу. Я поднялся по узкой лестнице, толкнул дверь — и вышел на открытую площадку. Ночной воздух был холодным, но чистым. Без привычной уже вони гнили и машинного масла. Сверху город выглядел иначе. Не таким мёртвым. Скорее — спящим. Заброшенным, но не безнадёжным. Она стояла у парапета, спиной ко мне. Тонкая фигура, закутанная в старую армейскую куртку. Дым от сигареты поднимался вверх, растворяясь в темноте. — Не спится? — спросил я, подходя ближе. Оксана обернулась. В свете луны её лицо казалось бледным, но глаза блестели — живые, цепкие, всё подмечающие. — Как видишь, — она протянула мне пачку. — Будешь? — Я взял сигарету, прикурил от её зажигалки. Мы стояли молча, глядя на город, тишина была уютной, почти интимной, не хотелось её нарушать. — Значит, вот он какой, твой тайный козырь, — сказала она наконец. — Особняк. Шикарное место. Прямо дворец. И как только ты о нём узнал? — Долгая история, — уклончиво ответил я. — А я никуда не тороплюсь. Я усмехнулся. Она умела задавать вопросы. И, кажется, умела ждать ответов. — Скажи мне вот что, Вишневская, — я повернулся к ней. — Ты правда веришь во всё это? В «Искру»? В спасение человечества? В светлое будущее, о котором так любит вещать Барский? Она выпустила струйку дыма и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. — Нет, — сказала она просто. — Не верю, София, обычная девчонка с повреждённым чипом и раздутым самомнением. Она не спасёт мир. Она даже себя спасти не может без посторонней помощи. — Тогда зачем ты этим занимаешься? — я кивнул вниз, в сторону особняка, где спали сейчас десятки людей. — Зачем таскаешься за ней, рискуешь жизнью, получаешь пули? Ты же не глупая. Ты понимаешь, что всё это — фарс. Оксана помолчала. Потом затянулась ещё раз и ответила: — Потому что пока они верят — они живы. Моя мама, Колька, Тихоныч, Лена, все остальные. Пока они верят, что есть «Искра», что есть надежда, что Барский знает, что делает, — они не сдаются. Они просыпаются по утрам и продолжают бороться. А если иллюзия рухнет — рухнут и они. Превратятся в тех самых марионеток, о которых так любит рассуждать наш профессор. Сдадутся Сети. Или просто лягут и умрут. — Она сделала паузу, глядя на огонёк сигареты. — Я не верю в «Искру», но я верю в людей, в конкретных людей, которых я люблю, и пока они в безопасности, пока у них есть шанс, я готова прикинуться дурой и подыграть этому фарсу. Даже если Барский, ряженый павлин, а София, наивная дура. — Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Уважение? Пожалуй. Восхищение? Возможно. Она была права. Абсолютно, чертовски права. И я понимал её лучше, чем кого бы то ни было в этом проклятом мире. — Знаешь, я тут подумала, — Оксана вдруг повернулась ко мне, и в её глазах зажёгся знакомый мне уже огонёк. Тот самый, который появлялся, когда она складывала два и два и получала неожиданный, но точный результат. — Когда мы только приехали, я всё гадала, где собирался кантоваться твой отряд по прибытии в город. Вы же не планировали задерживаться в нашем штабе надолго, так? У вас была своя точка назначения. Свой схрон. Своя база. И только сейчас я поняла. — И что же ты поняла? — спросил я, хотя уже знал ответ. Она шагнула ближе, прищурилась, и её губы растянулись в усмешке, торжествующей, но не злой. — Это, ведь, твой дом, — сказала она, не спросила, утвердила. — Особняк. Это твой дом. Ты здесь жил, до всего этого. До Сети, до войны, до апокалипсиса, это твоя собственность, верно? — Я молчал, а она продолжала: — Ты слишком хорошо знаешь планировку. Слишком уверенно ориентируешься. Ты знал, где генератор, где запасы, где потайные ходы. Ты знал маршрут сюда так, будто ходил по нему сотни раз. И ещё — ты никому не сказал, чьё это место. Даже своим. Даже Владу. — Она выпустила дым и добавила: — Я права? Я смотрел на неё. На её лицо, освещённое луной и огоньком сигареты. На её глаза умные, цепкие, ничего не упускающие. И чувствовал, как уголки моих губ сами собой ползут вверх. — Права, — признал я. — Это мой дом. Вернее, был моим, до того, как всё пошло к чертям. Она кивнула, не стала задавать лишних вопросов, не стала допытываться, почему я молчал, почему не сказал раньше. Она и так всё поняла, и за это я был ей благодарен. — Хорошее место, — сказала она просто. — Спасибо, что поделился. — Ты не будешь спрашивать, откуда у простого командира отряда такой особняк? — поинтересовался я. — Нет, — она покачала головой. — У каждого своё прошлое, и свои секреты. Ты имеешь право их хранить. Мы снова замолчали. Тишина была уютной, почти родной. Город внизу спал, особняк за нашими спинами тоже, где-то там, в одной из комнат, София видела сны о светлом будущем. Барский, наверное, уже строил планы по спасению человечества. Влад проверял посты. Колька возился со своей аппаратурой. Жизнь продолжалась. — Знаешь, Макаров, — сказала вдруг Оксана, — ты мне нравишься. — Ого, — я приподнял бровь. — Это что, признание? — Не обольщайся, — фыркнула она. — Ты мне нравишься как тактик. Как командир. Как человек, который знает, что делает, это большая редкость в нашем мире. Особенно на фоне Барского, который, — она сделала паузу, подбирая слова, — напоминает мне одного персонажа. — И кого же если не секрет? — Был такой сериал, ещё до всего этого. «Игра престолов», — она выпустила струйку дыма и усмехнулась своим мыслям. — И был там персонаж, Джоффри Баратеон, молодой, красивый, самовлюблённый. Искренне считал себя великим королём, а всех остальных, быдлом, которое должно целовать ему ноги. Любил пафосные речи, эффектные жесты, требовал абсолютного подчинения, а когда что-то шло не по его плану, начинал истерить, обвинять всех вокруг и принимать одно глупое решение за другим. — И чем закончил этот Джоффри? — По-разному, — затянулась она, и в её глазах заиграли отблески луны. — Вкратце: его терпели. Потому что он правил, и с ним никто не смел спорить, а когда терпение иссякло, его отравили прямо на свадьбе. И знаешь что? Никто не горевал. Никто. Даже его мать, кажется, вздохнула с облегчением. — Понял, — я рассмеялся, впервые за долгое время, искренне, от души. — Значит, Барский, это наш местный Джоффри? — Ну, — Оксана сделала неопределённый жест рукой, — за неимением лучшего сравнения. Хотя, если честно, Барский до Джоффри не дотягивает, тот хотя бы корону носил и врагов казнил, а наш только и умеет, что языком молоть про великую миссию, пока королевство разваливается. Зато самомнения, на десятерых Джоффри. Я усмехнулся. Сравнение было точным, бьющим прямо в цель, как и всё, что делала эта женщина. — Значит, будем присматривать, чтобы нашего Джоффри не отравили раньше времени, — сказал я. — По крайней мере, пока он ещё на что-то годен. Оксана хмыкнула и затушила сигарету о парапет. — Вот этим и займёмся, — она бросила окурок вниз, в темноту. — Ты, со своей стороны, я, со своей, а там посмотрим, кто кого переживёт. — Она развернулась и пошла к двери, но у самого выхода остановилась и бросила через плечо: — Спокойной ночи, Макаров, и хоть с опозданием, но все же, добро пожаловать домой. — и скрылась в темноте лестничного пролёта, оставив меня одного на крыше, смотреть на спящий город, на луну, застывшую над руинами, и думать о том, что в этом проклятом мире ещё осталось то, за что стоит бороться.