Перемены в Стране Советов

      Год 1935-й от Рождества Христова.       Воздух в Зале Совещаний Верховного Совета СССР был холодным и стерильным, как в операционной. Никакой позолоты, никаких лепнин. Гигантский круглый зал, стены которого представляли собой сплошные экраны из матового молочного стекла, освещался мягким рассеянным светом, исходившим от самого потолка. В центре, вокруг такого же круглого стола из полированного темного металла, сидели двенадцать человек. Двенадцать «членов Политбюро». Их лица, отшлифованные до состояния невозмутимых масок, были обращены к центральной, тринадцатой фигуре.       Он носил имя и фамилию Алексей Петрович Миронов. Тело было молодым, полным сил, лицо — чистым и выразительным, с твердым взглядом серых глаз. Но внутри, за этой физиологической оболочкой, обитал он. Лекс. Это была его третья «жизнь» после той, начальной, в теле Алексея Волкова. Первый гомункул-марионетка, «инженер Кузнецов», отслужил свое и был «выведен из эксплуатации» после десяти лет интенсивной работы по налаживанию промышленности. Теперь его очередь.       «Миронов» поднял взгляд. На молочных стенах зала вспыхнули диаграммы, графики, карты. Экономические показатели. Урожайность. Добыча угля. Выплавка стали. Цифры росли, почти все — зеленым цветом. Картина была более чем благостной.       — Товарищи, — голос «Миронова» был ровным, без эмоций, но обладал странной, гипнотической весомостью. — Статистика рапортует о победах. Пятилетний план будет выполнен за четыре года. Индустриализация идет опережающими темпами.       Он сделал паузу, давая им впитать эту информацию. Его внутренний взгляд, однако, видел не эти зеленые столбцы, а другую карту. Карту, сплетенную из миллионов тонких, невидимых нитей — нитей народного недовольства, усталости, скрытого голода, страха перед ночными визитами ЧК. Он чувствовал это, как собственную боль. НЭП, эта вынужденная уступка мелкобуржуазной стихии, выполнила свою роль, дав передышку и насытив города хлебом. Но она же породила новых «непманов», спекулянтов, частников. Они были полезным удобрением для экономики, но ядовитым — для социального организма страны, которую он строил.       — Однако, — его голос понизился на полтона, и в зале стало еще тише, — за цифрами мы не должны забывать о социальной ткани. Деревня, насыщенная кулачеством, является рассадником мелкобуржуазной контрреволюции. Города задыхаются от наплыва неквалифицированной рабочей силы из деревень, что ведет к падению дисциплины и росту аварийности. Расслоение, которое мы временно допустили, начинает разъедать единство пролетариата.       Он посмотрел на человека, сидящего справа. Все того же Феликса Дзержинского. Вернее, его биологическую копию, в сознание которой был впечатан тот же набор качеств — фанатичная преданность Делу, железная воля, беспощадная логика. Для внешнего мира «Железный Феликс» умер в 1926 году от сердечного приступа. Для внутреннего круга он просто сменил тело и имя.       — Товарищ Орлов, — Лекс использовал его новую оперативную кличку. — Ваш анализ ситуации в деревне?       — Анализ подтверждает ваши опасения, — голос «Орлова» был знакомым хрипом. — Кулак саботирует хлебозаготовки, скупает землю у бедноты, нанимает батраков. Дух частной собственности и наживы крепнет. Это — бомба замедленного действия под фундаментом нашего государства.       Лекс кивнул. Он знал это не из отчетов. Он знал это, потому что его ментальные щупальца, усиленные кристаллами сакурадайта, скрытыми в подземном комплексе под Москвой, улавливали эти настроения. Жадность. Зависть. Страх. Он помнил опыт первой попытки построить коммунизм в другой реальности — опыт СССР. НЭП был необходим, но его затягивание привело к росту бюрократии и коррупции, к кризису хлебозаготовок, к необходимости потом ломать хребет деревне уже грубой силой. Он не мог допустить такого. Его методы должны были быть тоньше. Жестче, но тоньше.       — Предлагаю, — сказал Лекс, и его слова повисли в воздухе как приговор, — начать поэтапную реализацию Проекта «Сплочение». Первый этап — ликвидация кулачества как класса. Не как физическое уничтожение, в первую очередь. Как социально-экономического паразита. Конфискация излишков хлеба и средств производства с передачей их в колхозы. Переселение наиболее активных и трудоспособных элементов на стройки Урала и Сибири. Для них это будет шанс искупить вину трудом. Для государства — ресурс для освоения восточных территорий.       Никто не возразил. Не потому что не могли, а потому что их воля была тщательно откалибрована. Они видели в Лексе-«Миронове» не просто лидера, а воплощение самой логики истории, высшего разума, ведущего страну к светлому будущему. Его решения были для них неоспоримы.       — Второй этап, — продолжал Лекс, и на стенах зала появились чертежи странных машин, отдаленно напоминающих гигантские тракторы, но с элементами, не имевшими аналогов в мире, — ускоренная механизация сельского хозяйства. Мы запускаем в серию «Красный Целитель» — универсальный сельскохозяйственный автомат на компактном энергоблоке. Он позволит резко повысить производительность труда и сократить потребность в ручной работе.       Это была одна из первых ласточек. Технология, основанная на принципах, подсмотренных в памяти ситхского инженера. Не антигравитация и не гипердвигатель, конечно. Но компактный, мощный и, что важно, легко воспроизводимый на имеющихся мощностях энергетический ячеечный модуль. Его КПД был на порядок выше лучших дизельных двигателей. Внедрение таких машин не только решало продовольственную проблему, но и незаметно готовило технологический базис для большего.       — Третий этап, — Лекс переключил изображение на карту мира. Границы СССР были подсвечены алым. Остальной мир тонул в серой дымке. — Полное закрытие границ. Курс на автаркию. Мировой капитализм вступает в полосу великой депрессии. Их кризис — наша возможность. Мы должны оградить наш строительный полигон от их тлетворного влияния, их шпионажа, их идеологической диверсии. «Железный занавес» — не метафора. Это необходимость.       Он видел их одобряющие кивки. Изоляция была ключом. Она позволяла контролировать информацию, скрывать реальные темпы и направление развития. За пределами Союза должны были видеть лишь образ — могучую, но отсталую державу, строящую социализм у себя в углу. Они не должны были знать о «Зеленом поясе» — проекте магической стабилизации климата вдоль границ, или о подземных лабораториях, где потихоньку собирали прототип ионного двигателя.       Совещание длилось еще час. Обсуждали детали, планы, распределяли ресурсы. Лекс-«Миронов» направлял дискуссию, его решения были быстрыми и безошибочными. Он чувствовал усталость этого тела. Оно служило ему верно, но ресурс его был не вечен. Уже зрела следующая копия в биокапсуле — «молодой гений» из числа комсомольцев, который «неожиданно» проявит себя на строительстве ДнепроГЭСа.       Когда зал опустел, Лекс остался один. Он подошел к стене, и молочное стекло стало прозрачным. Перед ним открывался вид на Москву. Не ту, что видели обычные люди, с пропагандой и очередями. А другую. Город, где на крышах зданий были скрытые антенны, принимающие данные с первых орбитальных сенсоров. Где под землей тянулись линии скоростного маглев-транспорта. Где в воздухе витали не только запахи угля и пота, но и слабый, едва уловимый гул работающего планетарного щита, созданного на стыке магии и техники — проекта «Атлант».       Он положил ладонь на холодное стекло. Его страна была гигантской лабораторией, титаническим социальным инженерным проектом. Он подавлял инакомыслие не потому, что боялся его, а потому что оно было нерациональным сбоем в системе. Он строил диктатуру с демократическим фасадом — Верховный Совет, выборы, конституция — потому что людям нужна была иллюзия участия. Реальная власть принадлежала ему, бессмертному архитектору, и его сети верных гомункулов.       Он чувствовал грядущие бури. Войну. Ту, что придет с Запада. Его разведка, сочетающая агентурную работу с ментальным сканированием, уже докладывала о росте реваншистских настроений в Германии. Но к той войне он готовился иначе. Не миллионами штыков, хотя и они были. А эскадрильями истребителей с ионными двигателями. Батареями лучевых орудий. И, возможно, первым орбитальным крейсером, заложенным на секретной верфи где-то за Полярным кругом.       Его следующая жизнь, он это чувствовал, будет посвящена звездам. Но сначала нужно было пережить эту. И сделать так, чтобы у страны хватило на это сил.       Он отвернулся от окна. Впереди был доклад в цеху, где внедряли новую систему контроля качества, основанную на ментальном сканировании брака. Еще одна точечная настройка гигантского механизма.       Процесс шел. И он, Лекс, был его вечным двигателем и бессменным инженером. Никаких политических потрясений. Только планомерное, неуклонное движение вперед, к той цели, которую он видел так ясно — к Красной Мировой Народной Республике, простирающейся от земных океанов до далеких галактик, под его отеческим присмотром.       

***

      Мороз под Архангельском — это не просто холод. Это каменная хватка, что выжимает душу из тела и стучит в обледеневшие стены избы, словно просится погреться. А греться-то нечем. Поленница, что была заботливо сложена еще по осени, оскудела до жалких щепок. Я, Федот, сижу на заваленке, кутаюсь в дырявый зипун и смотрю на дорогу. Не на свою, а на ту, что ведет к усадьбе Кузьмы Фомича.       Кузьма Фомич — кулак. Не то чтоб злой человек, нет. Хозяйственный. Сильный. У него две коровы, лошадь, добротный дом с резными наличниками и амбар, что ломится от зерна. Пока мы, беднота, весной костили последнюю картофелину, он уже вовсю сеял. Пока мы молились, чтоб хлебушко до осени дотянул, он уже считал барыши. Завидно? Грешно, а завидно. А еще — горько. Потому что в прошлую голодовку он за пуд моей ржи забрал у меня единственную овцу. Спасибо, говорит, Федот, что жив остался. А я остался. Без овцы.       И вот теперь про него говорят. Шепотом, оглядываясь. «Пришла, мол, на него управа. Из центра». Говорят, не просто так, а по закону новому. Что кулак — это паразит на теле трудового народа. Словно бы мы, мужики, и впрямь одно тело.       Из-за леса показались сани. Не крестьянские розвальни, а городские, крепкие, с высокими козлами. И не одна подвода — целых три. В санях — люди в серых шинелях. Не солдаты, нет. И не милиция. Чекисты. Лица суровые, замёрзшие, но глаза... глаза живые, зоркие. Горят, как у волка в ночи.       Сердце у меня в груди заколотилось, словно птица в силке. Хотел в избу спрятаться, да ноги не слушаются. Прирос к заваленке.       Обоз подкатил к дому Кузьмы Фомича. Дверь распахнулась, на пороге появился он сам, лицо багровое, испуганное.— Чего надо? Кто такие? — голос его, обычно такой уверенный, дрожал. Из передних саней вышел старший. Молодой еще, а по глазам видно — старый. Худой, в очках. — Кузьма Фомич Белов? — голос ровный, без злобы, но и без жалости. Как будто читает с бумаги. — Постановлением Волостного Комитета вы признаны кулаком-эксплуататором. Подлежите выселению с конфискацией имущества в пользу создаваемого колхоза «Красный Октябрь».       Тут уж Кузьма Фомич взревел.— Какое право?! Это мое! Кровью и потом нажито! Грабители!       Он схватился за вилы, что стояли у крыльца. В воздухе запахло бедой. Я видел, как чекисты напряглись, руки потянулись к кобурам. Сейчас кровь польется. Наша, мужицкая.       Но старший чекист лишь шагнул вперед. Не испугался вил.— Право нам дают те, у кого ты это кровью и потом отнял, — сказал он тихо, но так, что было слышно каждому. И он обвел взглядом нашу улицу, наши жалкие избенки. Его взгляд скользнул и по мне. Мне показалось, что он на миг остановился. И в ту секунду я не увидел в нем зверя. Увидел... судью. Строгого, но справедливого. — Сложи оружие, Белов. Твоя семья не пострадает. Ты сам получишь работу на лесозаготовках. Будешь трудиться на благо страны, а не на свой карман.       Что-то в его голосе было такое... неотвратимое. Кузьма Фомич опустил вилы. Плечи его сгорбились. Он понял, что спорить бесполезно. Не потому, что силой задавят. А потому, что... правда не на его стороне. По крайней мере, так это выглядело со стороны.       Началась опись. Выводили семью — бабу плачущую, детей испуганных. Выносили сундуки, посуду. И тут один из молодых чекистов, щуплый такой, сунул в полушубок чугунный утюг. Мелкая, в общем, кража.       Старший это увидел. Подошел к нему. Молча. Лицо стало каменным.— Положи на место, — сказал он. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег с ветки упал. — Да я... товарищ комиссар... — залепетал тот.— Положи. И сними шинель. Ты опозорил её. С этого момента ты — не чекист. Поедешь с обозом как арестант. За мародёрство.       Молодой побледнел, затрясся, но приказ выполнил. Все видели. Все мужики с нашей улицы, что потихоньку собрались, глазея на разорение кулака. И в тот миг я понял: это — не беспредел. Это — система. Жёсткая, как этот архангельский мороз. Но в ней есть своя, железная правда. Не дают творить произвол. Бьют и по кулаку, и по своему, если тот зажрался.       Когда обоз тронулся, увозя Беловых и их добро, старший комиссар подошёл к нам, к кучке бедняков.— Вся его земля, инвентарь и скот переходят в колхоз, — объявил он. — Кто готов честно трудиться сообща — записывайтесь. Первую зиму поможет государство. Семена, пайки.       Он уехал. Мы стояли молча. В воздухе висела странная смесь чувств: злорадство, что гордеца постигла кара; страх перед новым, непонятным — колхозом; и какая-то смутная, колючая надежда. Может, и впрямь будет по-другому? Может, эта новая власть, хоть и страшная своей силой, и впрямь за мужика?       Я посмотрел на опустевший дом Кузьмы Фомича. На его землю, что теперь была... ничьей. Или... нашей? Общей.       Плюнул в снег, сжал окоченевшие пальцы. Жёстко. Справедливо ли? Не знаю. Знаю, что прежняя жизнь — с долгами, с поклонами кулаку — кончилась. Начинается другая. И в ней, как в этом морозном дне, не выживут слабые. Но, может, у сильных и правых появится шанс.       Развернулся и пошёл в избу. Надо было думать, записываться ли в этот «Красный Октябрь». Решение давалось тяжело. Но одно я знал точно — назад пути не было.       

***

      Архангельск. Город, пахнущий смолой, рыбой и будущим. Последний запах был самым сильным, он витал в коридорах нашего нового Политехнического института имени Ломоносова, вбивался в головы вместе с логарифмами и сопроматом, звенел в голосах студентов, приехавших со всей области — от карельских лесов до ненецких тундр.       Я, Василиса, сидела у окна своей общежительской комнаты, зажав в руках драгоценный, истрепанный по краям конверт. Письмо от бати. Свет от керосиновой лампы (электричество в общежитии давали только до десяти) падал на выведенные его корявым, выучившимся на медные гроши почерком слова.       «...и записался я, дочка, в колхоз наш, в «Красный Октябрь». Нелегко это, сообща-то. Мужики ворчат, дескать, опять на барина работать будем, только красного... Но порядок тут строгий. Приезжали из района, обьясняли. Технику новую обещают, «Целители» какие-то... Кузьму Фомича, знаешь, нашего кулака, выселили. Жестко было смотреть, правда. Но справедливо, Василиса, чувствуется в этом какая-то справедливость. Не дают там своим бесчинствовать, одного щелчка за воровство тут же в арестанты... Живем, дочка. Тяжело, но дышится как-то вольней. Учись, ради всего святого, учись. Наша надежда на вас, грамотных...»       Я отложила письмо, глотнув комок, стоявший в горле. Представила батю, сурового и молчаливого, который теперь записывается в колхоз и пишет о «справедливости». Мир переворачивался с ног на голову. И я, сидя здесь, в Архангельске, была частью этого переворота. Я училась на инженера-строителя. Мне предстояло не просто строить дома, а возводить цехи новых заводов, о которых нам на лекциях по политэкономии рассказывали с почти религиозным пылом.       Дверь скрипнула. В комнату вошел Алексей. Мой Алеша. Сын рыбака с Мурманского берега, он пах ветром и соленым морем даже здесь, в душном общежитии. Учился на судомеханика. Его руки, уже сейчас привыкшие к металлу и гаечным ключам, казались такими же сильными и надежными, как у его отца, но в его глазах горел не тусклый свет борьбы с океаном, а яркий, ненасытный огонь познания.       — Опять от отца письмо? — спросил он тихо, садясь на табурет рядом. Его присутствие всегда действовало на меня успокаивающе.       Я кивнула, протянула ему листок. Он пробежал глазами, его смуглое лицо стало серьезным.— Жестко, — выдохнул он. — Но твой батя прав. Чувствуется система. Не хаос. Моего отца в артель тоже собирали. Сначала рыпался, говорил — «сам себе хозяин». А теперь, с новыми сейнерами, что государство дало, улов вырос втрое. И ему спокойней, и семья сыта.       Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то же, что горело во мне.— Вася, а ведь это только начало. Ты представляешь? Мы с тобой... мы будем строить не просто заводы и корабли. Мы будем строить целый новый мир.       Он взял мою руку. Его пальцы были шершавыми, но прикосновение — нежным.— Я конструирую двигатели, — продолжал он, и его голос звенел от восторга. — Нам на кафедру приезжал один инженер, из центра... Так он такие вещи рассказывал! Про двигатели, которые будут работать без пара и солярки. На какой-то новой энергии. Говорил, скоро и до звезд долетим.       Я рассмеялась. Звезды! Мы, дети крестьян и рыбаков, мечтали о звездах. Это казалось безумием. Прекрасным, ослепительным безумием.       — А я, — сказала я, глядя в ночное окно, где над заснеженными крышами Архангельска тускло светили самые настоящие звезды, — я, может, буду строить эллинги для таких кораблей. Или целые города... на других планетах.       Мы сидели молча, держась за руки, и наша общая мечта витала в комнате, густая и реальная, как запах дешевой капусты из столовой. Мы были винтиками в гигантской машине, которую кто-то невидимый и гениальный собирал где-то в Москве. Мы знали, что эта машина ломает судьбы, как сломала судьбу Кузьмы Фомича. Но она же давала нам, Василисе и Алексею, детям земли и моря, билет в невероятное будущее.       — Кончим институт, — прошептал Алеша, — и поедем туда, где нужнее всего. На Урал. В Сибирь. Туда, где сейчас только тайга и пустошь. И построим там... построим город будущего.       — С садами под стеклянными куполами, — добавила я, улыбаясь.— И с кораблями, что будут стартовать к звездам, — закончил он.       За окном завывала вьюга, заметая старый мир — мир покосившихся изб, мир кулацкого своеволия и бедняцкого бесправия. А в нашей маленькой комнате, освещенной дрожащим светом лампы, уже рождался новый. Мир стали, бетона, невиданных машин и дерзких, как полет к звездам, мечтаний. И мы верили, что сможем его построить. Вместе.