Большая Европейская игра

      Берлинский Кайзерхалле, новое здание Генерального штаба Германской Империи, напоминал не дворец, а крепость. Монументальные блоки серого гранита, лишенные каких-либо украшений, устремлялись в свинцовое зимнее небо. Внутри, в Зале Карла Великого, под светом холодных неоновых ламп, собирались те, кто решал судьбы Европы.       Воздух был густым от запаха кожи с ремней, дорогого табака и напряжения. За огромным стальным столом, на котором была выгравирована карта Европы в новых, великогерманских границах, сидели высшие чины рейха. Во главе — Адам Дреслер, Гроссмейстер Ордена СС. Худой, с лицом аскета и горящими фанатичным огнем глазами, он более походил на средневекового рыцаря, чем на современного политика. Его черная униформа с серебряными знаками отличия резко контрастировала с полевыми мундирами генералов.       — Мейне геррен, — его голос был тихим, но каждый звук падал в гробовой тишине, как удар молота. — Операция «Валькирия» утверждена. Цель — полный разгром Французской Директории и установление нашего господства от Рейна до Пиренеев. Лето 1937 года станет кровавым рассветом Новой Германии.       Он провел указкой по карте, показывая направления главных ударов.       — Группа армий «А», фельдмаршал Манштейн, наносит удар через Арденны. Мы повторим маневр Великого Наполеона, но в десять раз быстрее и сокрушительнее. Наши новые танки «Пантеры» пробьют их устаревшую линию Мажино как бумагу.— Группа армий «Б», генерал Роммель, через равнины Фландрии. Скорость и шок.— Люфтваффе, рейхсмаршал Геринг, обеспечит полное господство в воздухе в первые же сорок восемь часов.       Карта оживала, светящиеся стрелы с германскими крестами впивались в территорию Франции и её сателлитов.       — Вопрос, — подал голос седовласый фельдмаршал фон Рундштедт, ветеран Объединительной войны. — А что на Востоке? Пока мы будем гнить во французских укрепрайонах, этот... Советский Медведь не шелохнется?       Все взгляды непроизвольно переместились на восток карты. Огромное пространство, окрашенное в тускло-красный цвет, от Балтики до Тихого океана. Граница с СССР была обозначена не линией, а широкой мертвой зоной, «Железным Занавесом», как его называли в Берлине. Никакой информации, кроме редких радиоперехватов и донесений ни на что не способных шпионов.       — СССР — это не Россия, которую мы знали, — отчеканил Дреслер. — Империя Романовых была гнилым колоссом. Это — иное. Они закрылись, как устрица. Их внутренняя политика — сплошная тайна. Мы знаем лишь, что они проводят какую-то безумную индустриализацию, гонят хлеб на экспорт, чтобы купить станки, и уничтожают своих кулаков и старую интеллигенцию. По сути, занимаются тем же, чем и мы — выковывают новую нацию. Но их методы... варварские.       — Их армия? — спросил Манштейн, щурясь. — У них были миллионы штыков в Великую Дальневосточную Войну с Китайской Федерацией, но командование было бездарным.       — Данные отдела «Ост» разведки отрывочны, — вступил в разговор начальник абвера, адмирал Канарис. — Они создали какую-то странную военную доктрину, основанную на «глубокой операции». Много внимания уделяют авиации и бронетанковым войскам. Но качество техники... мы полагаем, оно низкое. Они отстают лет на пятнадцать. Их главная сила — в пространствах и в людских ресурсах. Но пока что их «Вождь», этот Миронов, ведет себя предельно рационально. Он не лезет в европейские дела. Его цель — консолидация власти внутри.       — Именно это нас и устраивает, — резко оборвал его Дреслер. — Пока мы разбираемся с Францией, Восток должен молчать. Нас не устраивает повторение 1812 года. Наполеон полез в Москву, не закрепив победу на Западе, и это стоило ему империи. Мы не совершим его ошибку. Наш план — молниеносная война, блицкриг. До зимы Франция должна быть разгромлена. К тому времени, как СССР опомнится, у его границ будет стоять непобедимая Германская Империя, а не кучка разрозненных европейских государств.       — А как быть с Балканами? — спросил Роммель. — Конфедерация в Софии — сателлит Франции. Они ударят нам в фланг.       — Балканская Конфедерация — клубок змей, — усмехнулся Дреслер. — Сербы ненавидят болгар, греки смотрят на всех свысока, а албанцы режут друг друга по любому поводу. Они не способны на скоординированное наступление. Мы оставим против них десять дивизий. Этого хватит, чтобы сдержать их до разгрома Франции. Затем мы либо купим их, либо раздавим.       — Священная Британская Империя серьёзно укрепилась в Новом Свете и ведёт войну в Аравии — поинтересовался кто-то из штабистов.       — Пусть воюют со своими арабами, — отмахнулся Дреслер. — Их «крестовый поход» на Ближнем Востоке затянулся. У них нет ресурсов для вмешательства в Европу. Ататюрк в Турции слишком умён, чтобы лезть в драку без шансов на победу. Скандинавская Уния соблюдает нейтралитет, выгодный нам. Они поставляют нам железную руду и никель. Пока мы платим, они будут молчать.       Он обвел взглядом собравшихся. Его лицо было холодным и решительным.       — Господа, история дает нам единственный шанс. Франция прогнила. Их Директория — это клуб стареющих клерков, которые думают, что всё ещё живут в эпоху Наполеона. Их технологическое отставание от нас — катастрофическое. Их армия живет прошлыми победами. Мы же — молодой, голодный хищник. Наша воля закалена в борьбе за объединение. Наша техника — лучшая в мире. Наша идея — превосходство германской расы и воли — не знает поражений.       Он стукнул кулаком по столу. Карта задрожала.       — Мы разгромим Францию. Мы установим новый порядок в Европе. И тогда, окрепнув и получив ресурсы всей континентальной Европы, мы посмотрим на Восток. Если СССР будет вести себя умно, он может стать нашим младшим партнером. Если нет... — он не договорил, но все поняли. — Но это — дело будущего. Сейчас вся наша ярость, вся наша мощь обрушится на Париж. Вопросы?       В зале повисла тишина. Никто не задал ни одного вопроса. План был ясен, цель — очевидна. Они верили в своего Гроссмейстера, в свою армию, в свою судьбу.       Совещание закончилось. Генералы разошлись, чтобы отдавать приказы. Адам Дреслер остался один в огромном зале. Он подошел к карте и уставился на багровое пятно СССР. Его взгляд был тяжелым и задумчивым.       — Что ты замышляешь, товарищ Миронов? — тихо прошептал он. — Сидишь в своей крепости и копишь силы? Или просто боишься выйти на свет? Неважно. Скоро у Европы будет один хозяин. И мы с тобой поговорим на языке силы.       Снаружи, над Берлином, сгущались зимние сумерки. Но для Европы они были предвестниками не ночи, а кровавой зари.       

***

      Весна в Берлине в том году была обманчивой. Солнце слепило глаза, отражаясь от штыков часовых у Имперской канцелярии, но ветер с востока еще нес в себе колючую стужу. В одном из роскошных залов, украшенных не гобеленами, а монументальными полотнами, прославлявшими победы Маккендзена и мощь Германского Рейха, за столом переговоров собрались те, от кого зависело, будет ли у Германии надежный тыл на севере.       С немецкой стороны — Иоахим фон Риббентроп, имперский министр иностранных дел. Высокий, надменный, с безупречно закрученными усами, он источал уверенность, граничащую с высокомерием. Рядом с ним — несколько генералов в серых мундирах, чье молчаливое присутствие было красноречивее любых слов.       Им противостояла делегация Скандинавской Унии. Граф Аксель Оксеншерна, министр иностранных дел Унии, потомок великого канцлера, человек с лицом усталым и умным, за которым читалась многовековая дипломатическая традиция. Рядом с ним — адмирал Софус Ларсен, представитель Норвегии, суровый и молчаливый, и Карл-Эрик Бергман, промышленник из Швеции, чье состояние было тесно связано с поставками железной руды и леса в Германию.       — Господа, — начал Риббентроп, не тратя времени на светские любезности, — ситуация в Европе приближается к своей кульминации. Старый порядок, установленный после поражения так называемой Французской Директории в войне с вами, трещит по швам. Германия готова нанести решающий удар во имя нового, справедливого устройства континента.       Он сделал паузу, давая переводчику закончить, хотя прекрасно знал, что все присутствующие говорят по-немецки.       — Берлинский пакт о взаимопомощи и экономическом сотрудничестве — это каркас будущей Европы. И Скандинавская Уния, как наш давний и естественный союзник, должна занять в нем подобающее место.       Оксеншерна медленно отпил воды из хрустального бокала.— Господин министр, Уния высоко ценит свои экономические и... культурные связи с Германской Империей. Однако наш народ традиционно придерживается политики вооруженного нейтралитета. Это позволило нам сохранить суверенитет и процветание в самые бурные времена.       — «Процветание» — понятие относительное, граф, — парировал Риббентроп, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — Ваше процветание зиждется на германских заказах. Ваши верфи строят наши корабли. Ваши шахты поставляют руду на наши заводы. Без этого Уния столкнется с экономическим коллапсом. Нейтралитет — это роскошь, которую могут позволить себе лишь те, кого устраивает роль статиста в истории. Германия же предлагает вам роль со-творцов.       Адмирал Ларсен хмуро провел рукой по лицу.— Роль со-творцов, как вы выражаетесь, господин министр, обычно подразумевает возможность быть разорванным на куски. Вы готовитесь к войне с Францией. Вступление в ваш пакт автоматически сделает нас целью для французского флота и, возможно, для их сателлитов.       — Французский флот? — Риббентроп усмехнулся. — После первых же ударов Люфтваффе и наших подводных лодок от него останутся лишь воспоминания. Мы предлагаем вам не просто договор. Мы предлагаем гарантии. Ваши порты, ваши коммуникации будут под защитой Кригсмарине. Более того, — он кивнул генералу, и тот развернул карту, — в случае вступления в пакт, Германия готова рассмотреть вопрос о возвращении Унии Финляндии.       В зале наступила тишина. Финляндия, бывшее великое княжество, уже почти двадцать лет была советской территорией. Этот вопрос был больным для скандинавов, особенно для шведов.       — Это... смелое предложение, — осторожно сказал Бергман, промышленник. Его глаза загорелись не только патриотическим, но и коммерческим интересом. Лесные и никелевые ресурсы Финляндии были лакомым куском.       — Смелость — сестра победы, — бросил Риббентроп. — Но давайте посмотрим правде в глаза, господа. Мир меняется. На востоке возвышается новый колосс — СССР. Они закрыты, милитаризированы и непредсказуемы. Их идеология враждебна всему, что мы с вами олицетворяем: монархии, традициям, частной собственности. Кто встанет на вашем пути, если они решат вернуться к политике экспансии? Ослабевшая Франция? Или сильная, единая Германия, за спиной которой стоит вся мощь Берлинского пакта?       Оксеншерна перевел взгляд с Риббентропа на молчаливых генералов, на карту, где германские орлы уже сжимали в когтях половину Европы. Он понимал, что это не предложение. Это ультиматум, облаченный в дипломатические одежды. Отказ означал бы немедленное эмбарго, экономический крах и, в перспективе, возможно, и военную угрозу. Согласие — втягивание в войну, но и шанс на усиление и территориальное приращение.       — Герр министр, — сказал он наконец, его голос был усталым, но твердым. — Унии потребуется время для консультаций с парламентом и королем.       — Время — это роскошь, которой у нас нет, — холодно отрезал Риббентроп. — Нам нужен ответ до конца апреля. Мы уверены, что здравый смысл и дальновидность руководства Унии подскажут единственно верное решение.       Переговоры были закончены. Проводив скандинавских дипломатов, Риббентроп подошел к окну. Он видел, как их автомобили скрываются за воротами.       — Ну что, Иоахим? — из глубины кабинета вышел Адам Дреслер. Его черная форма сливалась с тенями.— Они испуганы, гроссмейстер. Но и соблазнены. Финляндия — сильный аргумент. Думаю, они согласятся. Им некуда деваться.       Дреслер кивнул, его лицо оставалось невозмутимым.— Хорошо. Северный фланг должен быть защищён. Нам нужны их порты, их руда и их молчаливое согласие. А после победы... после победы мы посмотрим, насколько независимая Уния нам нужна.       Он повернулся и ушел. Риббентроп остался у окна. Весенний ветер гнал по улицам Берлина клочья грязного снега. Он гнал их на восток. Туда, где за непроницаемым «Железным занавесом» молча копила силы загадочная красная империя, чье молчание в преддверии большой войны было самой большой загадкой из всех.       

***

      В то время как в Берлине говорили языком ультиматумов и стальных аргументов, в Париже царила иная атмосфера. Великолепный зал Тюильри, резиденция Французской Директории, был полон света, позолоты и приглушенного гуля голосов. Но за этим фасадом величия скрывалась нервная дрожь. Весна 1937 года пахла не цветущими каштанами, а порохом.       За длинным столом из красного дерева, под огромным батальным полотном, прославлявшим высадку Наполеона в Кенте, собрались те, кто пытался удержать рушащийся миропорядок. Во главе — Президент-Директор Пьер Лавал, немолодой, усталый политик с влажными глазами и цепкими руками. Рядом с ним — военные, их мундиры, расшитые золотом, выглядели анахронизмом на фоне серой простоты немецких отчетов.       Их окружали союзники, чья верность висела на волоске. Анри, герцог Брабантский, глава марионеточного Директората Бенилюкса, бледный и нервный, постоянно поправлявший галстук. Генерал Луиджи Кадорна, представитель Итальянской Конфедерации княжеств, человек с лицом маски, чья страна была расчленена и подчинена Франции после наполеоновских войн. Министр-президент Георгиос Кондилис из Балканской Конфедерации, бывший офицер, его взгляд выдавал привычку командовать и глубокое недоверие ко всем присутствующим, включая своих покровителей. И, наконец, генерал Мустафа Кемаль Ататюрк, специальный посланник Турецкой Республики. Он сидел прямо, его знаменитая феска лежала на столе рядом с ним, а пронзительный взгляд холодных голубых глаз изучал каждого, словно вычисляя слабости.       — Господа, — начал Лавал, и в его голосе слышалась фальшивая нота бодрости, — мы собрались здесь, чтобы дать решительный отпор германским амбициям. Их милитаристский угар не должен ввергнуть Европу в новую бойню!       — Решительный отпор? — перебил его Кондилис, его голос был резким, как удар кинжала. — Пьер, твоя «неприступная» линия Мажино упирается в Бельгию, которую немцы сомнут за неделю. А что будет с моей Конфедерацией? Мои разведчики докладывают — немцы сосредотачивают силы в Баварии и Австрии. Они планируют удар через Хорватию прямо на Софию! Что будете делать вы?       — Арденны считаются непроходимыми для крупных масс танков, — попытался успокоить его французский генерал Гамелен, разглядывая карту с видом человека, уверенного в схемах двадцатилетней давности. — А на Балканах... мы усилим вас нашими колониальными дивизиями из Африки.       Кадорна мрачно хмыкнул.— Колониальные дивизии? Против немецких танковых корпусов? Вы шутите, месье? Моя «конфедерация» — это клочок земли, который вы отобрали у Папской области и Сардинии. У меня нет ни армии, ни желания умирать за ваши амбиции. Вы обещали нам защиту от германской угрозы. Где она?       В воздухе повисло тягостное молчание. Сателлиты Франции чувствовали себя не союзниками, а заложниками.       Именно в этот момент заговорил Ататюрк. Его голос был тихим, но он заставил всех замолчать.— Господа, вы спорите о том, как тушить пожар, когда пламя уже подбирается к порогу. Я прибыл сюда не для того, чтобы слушать перепалку. Я прибыл за ответами. Турция восстановилась после краха Империи. Мы сильны. Мы нейтральны. Но мы не слепы. Если Германия сокрушит Францию и установит контроль над Балканами, следующей на очереди будем я. Дрезлер не скрывает своих планов о «новом порядке» от Лиссабона до Багдада.       Он обвел взглядом собравшихся.— Итак, мой вопрос прост. Что вы можете предложить Турции, кроме славных историй о Наполеоне? Конкретно. Войска? Современное вооружение? Гарантии?       Лавал заерзал в кресле.— Генерал, ваше стратегическое положение... Черноморские проливы... Мы, безусловно, ценим... — Цените настолько, что продавали оружие и грекам, и болгарам, когда это было выгодно? — холодно парировал Ататюрк. — Я требую не комплиментов. Я требую договора о взаимопомощи. И технологий. Ваши инженеры до сих пор летают на бипланах времен моей молодости. Немцы уже испытывают реактивные истребители. Вы отстали. И тянете за собой в пропасть всех нас.       Его слова, как скальпель, вскрыли гнойник. Франция, некогда гегемон, жила прошлым. Её промышленность была консервативной, генералитет — закоснелым в доктринах окопной войны, а политики — погрязшими в интригах.       Совещание длилось несколько часов. В итоге был подписан ряд бумаг, названных «Парижскими протоколами». Балканской Конфедерации пообещали несколько дивизий и устаревшие танки. Итальянским княжествам — кредиты на закупку продовольствия. Турции — туманные обещания о военно-техническом сотруднизме и статусе «ассоциированного партнера».       Но когда Ататюрк покидал зал, его лицо было мрачным. Он видел страх в глазах Лавала, высокомерие и некомпетентность генералов, слабость и разобщенность сателлитов.       Вернувшись в свою резиденцию, он вызвал к себе начальника Генштаба.— Эти люди обречены, — сказал он без предисловий. — Они проиграют войну ещё до её начала. Отдайте приказ: ускорить программу модернизации армии. Укрепить оборону в районе Проливов. И начать тайные зондажи... через третьи страны. Узнать, каковы истинные намерения СССР. Возможно, на востоке нам придется искать нового партнера. Или, по крайней мере, убедиться, что он сохранит нейтралитет.       Той же ночью из Парижа в штабы по всем сателлитам ушли шифровки с приказами о приведении войск в боевую готовность. Но делалось это с опозданием, с нерешительностью, с оглядкой на прошлые победы, которые уже не имели никакого значения.       Пока Германия оттачивала клинок блицкрига, Франция и её союзники пытались залатать дыры в ветхом здании своей империи, не понимая, что грядёт не шторм, а ураган, который сметёт их в историческое небытие.       

***

      Воздух в подземном командном центре под Рейкьявиком был холодным и насыщенным запахом озона от работающей электроники, горького кофе и невысказанного напряжения. Здесь, в сердце штаба Святой Британской Империи, за картами, покрывающими всю Северную Атлантику, решалась судьба величайшей авантюры в истории изгнанной короны.       Во главе стола, в мундире адмирала флота, сидел наследный принц Айнзберн. Человек лет пятидесяти, с жесткими, высеченными чертами лица и холодными глазами, в которых горел огонь не столько амбиций, сколько фанатичной веры в божественное право своей династии. Он потерял родину, но не волю к власти.       — Господа, — его голос был тихим, но резал гул генераторов, как лезвие. — Операция «Оверлорд» переходит в финальную стадию подготовки. Наш долгий исход окончен. Пришло время вернуться.       На столе вспыхнула голографическая проекция Британских островов. Над ними, словно грозовая туча, нависали значки французских гарнизонов и флота Директории Альбион.       — Силы вторжения, — продолжил принц, обращаясь к собравшимся, — сформированы. Первый удар нанесут десантные группы с авианосцев «Сент-Джордж» и «Король Артур». Цель — захват плацдармов в Корнуолле и Уэльсе, где лояльность населения к узурпаторам из Парижа наиболее слаба.       Рядом с принцем, откинувшись на спинке кресла с почти кошачьей небрежностью, сидела женщина в темно-зеленом мундире генерала бронетанковых сил, не предусмотренном никакими уставами. Длинные волосы насыщенного зелёного цвета спадали ей на плечи, а в огромных, бездонных глазах читалась скука, приправленная легким любопытством. Её звали C.C. И её присутствие здесь было такой же загадкой, как и источник её тактического гения, принесшего Империи несколько ключевых побед в колониальных войнах на Ближнем Востоке.       — Планы — это прекрасно, ваше высочество, — её голос был мелодичным и насмешливым. — Но французы, при всей своей глупости, не будут сидеть сложа руки. Их флот всё ещё силен. А ваша любимая пехота упрется в первые же укрепления и увязнет в грязи, как это уже бывало.       Один из адмиралов, седовласый ветеран, покраснел, но промолчал. C.C. была бестактна, но права. Память о кровавой мясорубке при попытке высадки в Шотландии пять лет назад была еще свежа.       — У нас есть ответ, генерал, — парировал Айнзберн, не обращая внимания на её тон. Он давно привык к её манерам. Ценность её советов перевешивала любую неуважительность. — Наши новые «Пехотные танки Марк IV «Паладин»».       На экране появилась схема угловатой, тяжелобронированной машины с мощной короткоствольной гаубицей.       — Они медлительны, — сказала C.C., изучая изображение. — Как и их предки с Соммы.       — Но их броню не пробьет ни одна французская полевая пушка, — вступил в разговор главный конструктор, человек в очках, с горящими энтузиазмом глазами. — Они — молот, который проломит любые береговые укрепления. А для скорости и манёвра у нас будут крейсерские танки «Кентавр» и наша новая ударная сила — воздушный десант.       — Воздушный десант? — C.C. подняла бровь. — Парашютисты? Смело. И крайне рискованно. Один сбитый транспортник — и целый батальон королевской гвардии отправится на корм рыбам.       — Риск оправдан, — твёрдо сказал принц Айнзберн. — Мы высадим десант в районе Дувра, чтобы захватить порт и отвлечь силы французов от основных плацдармов. Кроме того, — он перевел взгляд на C.C., — ваша 1-я бронетанковая составит ядро второго эшелона. Как только пехота зацепится за берег, ваши «Паладины» переведут наш удар в высокую скорость.       На губах C.C. появилась легкая, загадочная улыбка.       — Значит, мне снова предстоит таскать ваши каштаны из огня? Что ж, мне начинает это нравиться. По крайней мере, это не бесконечная война с дикарями в пустыне.       — На кону — наша родина, генерал, — голос принца прозвучал строго. — Вся наша промышленность в Канаде, Австралии и Новой Англии работает на этот час. Мы создали новый флот, новую армию. Мы больше не беглецы. Мы — буря, что обрушится на головы тех, кто посмел осквернить наш дом.       Он обвел взглядом собравшихся — адмиралов, генералов, конструкторов. Его лицо было искажено холодной решимостью.       — Франция считает, что мы сломлены. Германия смотрит на нас как на динозавров, застрявших в Новом Свете. Они все ошибаются. Британская Империя была, есть и будет. И мы докажем это железом и кровью. Да поможет нам Господь!       В подземном зале прозвучали решительные, но сдержанные возгласы одобрения. C.C. не присоединилась к ним. Она достала из кармана мундира плитку шоколада, отломила кусочек и медленно его прожевала, её взгляд был устремлен в пустоту, словно она видела не карту предстоящего сражения, а нечто гораздо более далекое и значительное.       Операция «Оверлорд» была приведена в действие. Пока Европа готовилась к схватке титанов на континенте, с севера, из-за холодных вод, надвигалась другая угроза — тень Орла, точившего когти для прыжка и жаждавшего вернуть свое гнездо. Исход лета 1937 года должен был определить судьбу не только Франции и Германии, но и старой, изгнанной, но не сломленной Империи, над которой никогда не заходило солнце.       

***

      Париж, 21-22 июня 1937       Кабинет Пьера Лавала в Елисейском дворце тонул в полумраке. Была глубокая ночь, но Директор не спал. Перед ним на столе лежала стопка донесений, каждое из которых было хуже предыдущего. Экономические показатели падали, забастовки на заводах подавлялись с трудом, а из-за «Железного занавеса» на востоке не просачивалось ничего, кроме зловещего молчания.       Дверь отворилась с тихим скрипом. В кабинет вошел начальник внешней разведки, генерал Делонле. Его лицо было цвета пепла.— Господин Президент-Директор... Срочное донесение из Аравии.       Лавал с трудом поднял на него усталые глаза.— Опять эти проклятые эмираты? Пусть британцы разбираются со своими проблемами. У нас своих хватает.       — Это не о эмиратах, месье, — голос Делонле дрогнул. — Речь о самих британцах. Наши агенты докладывают... их экспедиционный корпус сворачивает базы. Они грузят технику на транспорты в Персидском заливе и Красном море. Весь их Аравийский легион погружен на корабли.       Лавал медленно поднялся из-за стола. В голове, затуманенной бессонницей и тревогой, сработал какой-то давно забытый инстинкт.— Куда? Куда они идут? Их конечный пункт?       — Все корабли идут на север, месье. В Атлантику. Последние пеленги... указывают на подход к Исландии.       Словно ледяная струя пробежала по спине Лавала. Исландия. Тот самый плацдарм, с которого двадцать лет назад изгнанные британцы пытались высадиться в Шотландии. Тот самый, откуда они грозили вернуться.— Они... они не могут... — прошептал он, глядя в окно на темный, безмятежный Париж. — У них не хватит сил. Это блеф. Отвлекающий маневр...       — Концентрация их флота у Рейкьявика, по нашим данным, уже превосходит ту, что была в 17-м году, — голос Делонле был безжалостно-ровным. — Они оправились, месье. И они готовятся к реваншу. Пока мы смотрим на Германию, с севера нависла другая угроза.       В этот момент где-то вдалеке, на востоке, послышался нарастающий, незнакомый гул. Сначала тихий, как шум крови в ушах, но он быстро усиливался, превращаясь в оглушительный рёв десятков, сотен моторов. Это был не привычный гул французских или даже британских самолетов. Это был низкий, вибрирующий, зловещий гул, исходивший из горла новой, механизированной войны.       Лавал и Делонле застыли, прислушиваясь. Звук приближался, заполняя собой всё пространство, проникая сквозь стены дворца.       И тут в кабинет ворвался дежурный офицер связи, его лицо было искажено ужасом. В руке он сжимал телеграфную ленту.— Месье Президент! Срочно из штаба ПВО! Массированный налёт германской авиации! Цели — аэродромы, железнодорожные узлы в приграничной зоне! Это... это началось!       Пьер Лавал медленно опустился в кресло. Его взгляд упал на портрет Наполеона, висевший на стене. Император смотрел на него с холодным величием с высоты двух проигранных столетий. С запада — возрожденная Британская Империя, жаждущая реванша. С востока — молот Германского Рейха, обрушивающийся по плану, в деталях которого он так и не удосужился разобраться. А где-то далеко, на востоке, за непроницаемой стеной, безмолвствовала загадочная красная империя, чьи намерения были самой большой тайной.       Гул немецких бомбардировщиков нарастал, сливаясь с набатом сирен гражданской обороны, впервые за двадцать лет огласившим ночной Париж.       Лето 1937 года началось. И для Французской Директории оно началось адом.