I

Чума питалась отчаянием, а его, видели Небеса, в те дни в столице было сверх меры. Кира до сих пор помнила, как им пропиталась вся школа — многовековые стены, высокие своды и сами ее обитатели. Вязкое и удушающее, оно чувствовалось и в липком поте тел, которые приходилось расталкивать локтями, чтобы украсть хотя бы толику места для себя в переполненном бессмертными зале; и в бессвязном бормотании марионеток Всадницы; и в стонах тех, кто попытался встать у нее на пути; и в шорохе крыльев несчастных, кому не хватало мужества предпринять попытку — пусть и самого начала обреченную на провал — к бегству. Девочка, тогда еще совсем ребенок, и сама попала когтистые лапы отчаяния. Она по привычке жалась в толпе ко взрослым, но те не были способны ее защитить; пыталась подавить предательские слезы, но те градом лились по щекам, заставляя кожу гореть, а глаза щипать. Вокруг было слишком много всего — красок, звуков, запахов — и девочка пугливо опустила взгляд в пол, желая хотя бы на немного отгородиться от искаженных страхом лиц тех, кто должен был защищать ее, ребенка, еще недавно отправившегося в свой первый полет. Вдруг воцарилась тишина, настолько неестественная для большого скопления народа, что она казалась оглушающей. Из-за нее в ушах зазвенело, и поэтому равномерное цоканье каблуков, вдруг разрезавшее безмолвие, словно молотом ударило по голове. Та, что навлекла на них отчаяние, наконец пришла завершить начатое, и Кира, охваченная малодушием, даже не нашла в себе смелости поднять глаза. Кто-то крикнул отчаянное «в бой!», тут же утонувшее в негодующем реве. Раздался свист крыльев, после — женский смех. Что-то с грохотом упало на мраморный пол, а носы новеньких туфелек Киры — подарка Мисселины на День Рождения — испачкали темные брызги. — Я же говорила, что не люблю сражаться, — голос Всадницы оказался на удивление приятным, лишь плохо скрываемое раздражение портило его мелодичность. — Зачем вы испытываете меня? На миг любопытство чуть не взяло верх, и Кира едва удержалась, чтобы не поднять взгляд на Чуму. Она точно знала, что звали незнакомку именно так — имя короткое, словно боевой клич, передавалось из уст в уста, едва ли женщина впервые появилась на Небесах. Однако девочка всегда была труслива — конечно, если верить ее товарищам по играм — и поэтому, даже сгорая от болезненного интереса, все же не оторвала глаз от потемневшего бархата туфелек. «Летел ангел по синему небу, считал звезды. Первая — нос Большой Медведицы, вторая…», — беззвучно шевеля губами, она повторяла про себя старую считалочку, пока взрослые кричали и метались по залу. Кира усердно делала вид, что не слышала их, стараясь оградиться от всего, что происходило вокруг. В тот момент для нее существовали лишь разводы на мраморном полу, слезы, что скатывались за шиворот и щекотали кожу, и глупые слова детской считалочки. Девочка и сама не поняла, почему вдруг против собственной воли вскрикнула — то ли кто-то выругался особенно громко, то ли обвалилась одна из колонн зала. Причины Кира не смогла вспомнить и потом, много лет спустя. Однако это было и не важно вовсе, имел значение лишь итог — испуганный возглас сорвался с ее губ, и девочка вдруг почувствовала на себе тяжелый сверлящий взгляд. И тогда она наконец решилась поднять голову. У Киры было много фарфоровых кукол — некоторые дарил ей после вылазок на землю кто-то из старших, другие, магические, создавали мастера на Небесах. У всех них были лишенные изъяна личика, блестящие, но неживые глаза и идеальные прически. Девочка нежно любила свои игрушки — после занятий устраивала с ними чаепития, меняла наряды и укладывала спать, однако ее никогда не покидало ощущения, что за их видимым совершенством скрывалось что-то если не зловещие, то точно пугающее. Вот и женщина перед ней, одиноко стоящая во вдруг появившемся коридоре из расступившихся бессмертных, что не нашли сил закрыть собой ребенка, выглядела точь-в-точь как любимые куклы Киры. Фарфоровая кожа, волны белоснежных, чуть отливающих серебром волос, очерченные кармином губы и тонкий изгиб чуть приподнятых в ликовании бровей — все это должно было складываться в идеальную гармонию, а на деле вселяло лишь ужас. — Какое прелестное создание, — Всадница восторженно хлопнула в ладоши. В глазах, прежде полных лишь безумными искрами, вдруг зажегся интерес. — Я не видела раньше детей. Как тебя зовут, птенчик? «Кира», — слово комом застряло в горле, и девочка зарыдала еще отчаяние. Происходящее казалось ужасным сном — только вот она уже несколько раз пыталась себя ущипнуть и никак не могла проснуться. Чума облизнула губы, как будто смакуя отчаяние, и жестом подозвала ее ближе, но ноги Киры налились свинцом и упрямо отказывались слушаться. Заходящиеся дрожью руки нащупали рядом Дино — одного из немногих, в ком еще чувствовались хотя бы остатки силы и твердости — и заледеневшие пальцы мертвой хваткой вцепились в его штанину, ища поддержки. — Она всего лишь испугалась, — ангел попытался заградить девочку, будто будучи в силах противостоять Всаднице. — Если вы того пожелаете, Кира не будет больше плакать. Чума отмахнулась от него, словно от назойливой мухи. — Приведи ее ко мне, — требовательный тон не терпел возражений. Она была уверена в своем праве брать все, что заблагорассудится, и никто из бессмертных не посмел возразить. Все происходящее дальше не могло пробиться к Кире сквозь пелену, что вдруг окутала ее в плотный кокон. Губы Чумы изгибались, произнося что-то, Мальбонте, стоящий позади нее, вроде бы что-то тоже говорил — однако слова не долетали до ушей девочки. Все тело била дрожь, зрение сузилось до узкого туннеля, небольшой точки где-то позади Всадницы. Казалось, девочка все это время была под водой и вынырнула, вдохнув полной грудью спертый от столпотворения бессмертных воздух, лишь когда чьи-то ледяные пальцы коснулись ее макушки. — … в страхе нет необходимости, — Чума попыталась ласково погладить Киру по голове, однако жест вышел неуклюжим и каким-то оборванным, словно руки, привыкшие лишь к разрушениям, не могли дарить тепло. Или же она и вовсе пыталась сделать это впервые? Кира съежилась под прикосновением Всадницы. «В страхе нет необходимости», — слова эхом отозвались в голове. Они не звучали правдиво. Как можно было не бояться, когда мир — привычный и знакомый с молодых ногтей — рушился прямо на глазах, а те, кто должен был Киру защищать, прятались по углам и раболепно падали ниц перед той, что одним взмахом могла прервать бессмертную жизнь. Однако почему-то слезы — нет, не отступили — но перестали обжигать лицо. Девочка попыталась вздохнуть полной грудью, взгляд снова уперся в пол. Такой была их первая встреча — боящейся собственной тени девочки и той, в память о ком на правой руке Киры теперь был выведен чуть неровный рисунок.

***

На следующий день Чума приказала ей явиться в библиотеку. Не было понятно, зачем именно нужна была там Кира — все внимание Всадницы и так было поглощено другими бессмертными, что то появлялись, то исчезали. Девочка старалась не вслушиваться в их разговоры — ей лучше было оставаться слепой и глухой к другим, видеть и слышать только тогда, когда это было угодно Чуме. Это сулило безопасностью и покоем, а вот непослушание грозило страшными последствиями. Ведь ее любимые туфельки так и не удалось отмыть. Поэтому Кира так и осталась сидеть за столом, даже когда все остальные разбрелись выполнять поручения Всадницы. Решив, что беспрекословное послушание могло помочь ей выкроить хотя бы толику безопасности, Кира не двигалась, покорно положив руки на колени и выжидая, когда женщина о ней вспомнит и, может быть, позволит уйти. Чума же словно забыла о существовании девочки. Раскинувшись на кресле, она думала о чем-то своем, изредка щелкая пальцами, будто считая что-то. Время тянулось медленно, и Кира даже смогла немного расслабиться — дыхание стало ровнее, заледеневшие от страха руки наконец смогли хоть немного согреться. Она выжидающе смотрела на Чуму, будто та могла в любой момент наброситься на нее. Всадница же лишь небрежно листала старые тома, найденные в школьной библиотеке. Так Чума провела уже несколько часов, и с каждой минутой раздражение в женщине нарастало. Каждое движение рук, каждый небрежный кивок головы или шорох платья Чумы заставлял вздрогнуть. Все тело девочки пребывало в напряжении, готовое в любую секунду подорваться и бежать стремглав. Вдруг, словно прочитав ее мысли, Чума подняла голову, отрывая взгляд от пожелтевших страниц. С шумом втянув в себя воздух, словно испуг девочки имел запах, она спросила: — Почему ты чувствуешь лишь страх? Я не для него тебя готовлю! В приступе злости она откинула увесистую книгу на стол, заставляя Киру еще сильнее съежиться от громкого звука. — Простите, госпожа, — еле слышно прошептала девочка. В глазах проступили слезы, и Кира попыталась смахнуть их тыльной стороной ладони, чтобы не раздражать Всадницу еще больше. Получилось скверно — все новые ручейки струились по раскрасневшимся щекам. — Противная девочка, — нахмурилась Чума, вставая из-за стола и подходя к Кире. — Что мне сделать, чтобы ты не боялась? Рука Всадницы опустилась ей на плечо. Пальцы чуть стиснули ткань блузки — не прикладывая силы, не пытаясь сделать больно, а напротив, как будто пытаясь вложить в этот жест если не нежность, то ободрение. На деле же вышло немного неуклюже и как-то топорно, совсем не так, как ласкала Киру та же Мисселина. Несомненно, Чума не была привычна к подобному. Интересно, ей самой на плечо кто-нибудь хоть раз ободряюще положил руку? Или, может быть, обнял? Знала ли она вообще, каково это? Где могла подобному научиться? — Все, теперь не боишься? Удивительно, но волна страха, еще мгновение назад накрывшая ее с головой, чуть отступила. Девочка замотала головой и вытерла рукавом щеки. — Простите, госпожа. Чума недовольно поджала губы. — Что ты заладила: «простите, госпожа». Главное, не бойся. Никогда ничего не бойся. Страх не имеет власти, если ты ему не поддаешься. Поняла? Кира снова кивнула. — Да, госпожа. Слова Чумы звучали легко и просто, однако вряд ли Кира смогла бы не поддаваться этому удушающему ощущению собственной беспомощности. С другой стороны, возможно Всадница действительно не хотела — по крайней мере пока — ей навредить? — Вот и отлично! — с деланной легкомысленностью Чума хлопнула в ладоши. — Ладно, на чем это я остановилась? — пропела она себе под нос, возвращаясь к разбросанным книгам. Потеряв к ней всякий интерес, Чума больше не обращала внимания на девочку. И Кира была этому несказанно рада. Остаток дня она бесцельно бродила по коридорам, словно призрак. Взрослые не обращали на нее внимание, утопая в жалости к самим себе. Зализывающие раны, они не интересовались ребенком, целым и невредимым, шатающимся по школе. И хоть Кире и было одиноко, она радовалась, что Всадница подарила им всем пусть и не долгую, но все же передышку. Школа засуетилась ближе к вечеру. Обеспокоенная Мисселина нашла Киру в саду, играющую саму с собой в камешки. Ангел помогла девочки одеться в лучшее платье и заплести в волосы белые ленты. Даже на бархатных туфельках не осталось и следа от вчерашних пятен — можно было подумать, что у Киры сегодня был День Рождения. — Держись меня, — отдавала последние наставления Мисселина, переступая с Кирой порог танцевального зала. — Если будем вести себя тихо, возможно, она нас и не заметит. Приглашение на бал Чумы нельзя было отклонить. Бессмертные, искалеченные и запуганные, несмотря на поглотившее их отчаяние, разоделись в лучшие свои одежды. На их лицах застыли маски нарочитого веселья и праздности, однако глаза оставались пустыми, потянутыми поволокой — совсем как у фарфоровых кукол Киры. Танцевальный зал утопал роскоши — казалось, конец света и вовсе обошел его стороной. В золотых канделябрах мягким светом горел магический огонь, со сводных потолков волнами спускались на мраморный пол бархатные драпировки, мелодичная игра искуснейших музыкантов эхом разносилась по комнате, а столы, расставленные так, чтобы не мешать танцующим, ломились от яств и глифта. При иных обстоятельствах столь грандиозное в своем великолепии пиршество непременно заинтересовало бы Киру, однако сейчас девочка лишь могла боязливо жаться к юбке Мессилины. Всего за несколько дней ангел постарела на несколько веков. На лбу залегла глубокая морщина, а глаза были красными от пролитых слез. Она крепко держала Киру за руку, однако взгляд женщины отстраненно блуждал по собравшимся бессмертным. — … неужели нет никакой надежды? — донесся до девочки обрывок чей-то фразы. — …она обезглавила Создателя и заставила всех смотреть на это! О какой надежде ты можешь говорить? Вокруг поднялся гул. Взрослые наперебой спорили о чем-то. Пару пьяных голосов нестройно запели. Кто-то тихонько плакал. Однако Чума, казалось, не была и вовсе тронута чужими невзгодами. Вальяжно расположившись на троне, что соорудили для нее совсем недавно, она подперла рукой подбородок, будто съедаемая скукой, и хищно, словно дикая кошка, осматривала — теперь уже свои — владения. На Всаднице было кроваво-алое платье, и Кира неожиданно для себя подумала, что не прочь сшить подобное для какой-нибудь из своих кукол. Погруженная в размышления о том, из какой ткани следовало бы смастерить подобный наряд — приятная перемена от переполненных ужасом мыслей о том, что ждет ее впереди — девочка не сразу заметила, как взгляд Чумы впился в нее. — Кира, подойди ко мне, — прозвучал елейный голос, пугающий больше любого крика. Властным жестом Всадница поманила ее к себе, заставляя Мисселину сильнее сжать детскую ладонь в своей. Однако ангел сдалась уже через пару мгновений, отпуская, и даже чуть подталкивая, девочку ближе к трону. — Садись, — Чума взяла ее на руки, стоило девочки приблизиться. В этом ощущалась неловкость, словно всадница никогда прежде не держала детей. Женщина чуть отодвинула Киру — так, чтобы видеть зал, но недостаточно далеко, чтобы девочка перестала чувствовать исходящую от Всадницы угрозу. И почему среди других метисов Всадница выбрала именно ее? Как же она успела провиниться, чтобы навлечь на себя беду? Чума кивнула, отдавая немой приказ продолжать тем, кто прекратил танцевать и все это время наблюдал за странной картиной — Всадница Апокалипсиса с ребенком на руках. — Ну же, говори, — вдруг властно сказала женщина, нетерпеливо сжимая свободной рукой подлокотник трона. — Спрашивай, птенчик. Я же вижу, что хочешь. Кира испуганно сглотнула. — Ничего, госпожа, — ответила она, заикаясь. Сидеть на руках было не так страшно, как девочка себе вначале представила. Так, по крайней мере, ей не было видно лица женщины. — Не ври мне, — приторно сладко сказала Всадница. Небрежно махнув рукой, она подозвала к себе Мальбонте, и когда тот склонился, что-то быстро прошептала ему на ухо. Тот сухо кивнул, и, стиснув зубы, направился к группе бессмертных, что теснилась в углу и выглядела напуганной. «А почему же вы не веселитесь?» — прозвучал низкий голос. Кире не нужно было обладать даром предвидения, чтобы понять, что произойдет дальше. Девочка зажмурила глаза. Холодные пальцы дотронулись до ее плеча — снова как будто бы ободряюще — и в этот раз у Чумы получилось это сделать куда лучше. — Помнишь, что я сказала тебе в библиотеке? Кира рассеянно кивнула. Она не должна бояться. — Можешь открывать глаза, — властно приказала Всадница. — Все закончилось. Магический свет канделябров на миг ослепил девочку. Там, где еще несколько минут назад стояла компания бессмертных, что привлекли внимание Мальбонте, теперь было пусто. Опустить взгляд на пол Кира не решилась, боясь снова увидеть уже хорошо знакомые темные разводы на мраморе. — Итак, — нетерпеливо произнесла Чума, выдергивая ее из раздумий: — что же ты хотела спросить? Кира сжала ладони в кулак, пытаясь вобрать в себя хоть немного храбрости, и на одном дыхании выпалила: — Госпожа, это правда, что вы убили Шепфу? Всадница издала глухой самодовольный смешок. — Да, это правда. Внутри Киры вдруг что-то оборвалось. Она не так много знала о Создателе — обрывки рассказов Мисселины, скучные лекции, разговоры взрослых — но даже этих жалких крупиц информации хватило, чтобы понять, что их положение теперь действительно было безвыходным. — Но зачем, госпожа? — она спросила это быстрее, чем успела подумать, что, возможно, подобная выходка выведет Чуму из себя. Однако почему-то Всадница даже не повела бровью от такой вопиющей наглости. Ей показалось, что женщина даже задумалась, словно взвешивая в голове доводы «за» и «против». Впрочем, заминка вышла недолгой. — Потому что могла, — ледяные пальцы снова погладили волосы Киры. — Потому что мне это ничего не стоило. Фраза прозвучала слишком складно, будто Всадница уже говорила эти слова кому-то другому или сотни раз репетировала сама с собой. И пусть тон ее звучал холодно и надменно, от девочки не укрылась просквозившая в нем тень усталости — такую, пожалуй, могло чувствовать лишь существо, прожившее слишком долго. С несколько минут они молчали. Кира все также оставалась сидеть у Чумы на руках, еле покачиваясь в такт музыке — не ради веселья, а для того, чтобы хоть как-то унять бешено колотящееся сердце. Вдруг женщина наклонилась чуть ближе к ней, и в нос Киры ударил запах пепла и ладана. — … так было нужно, птенчик. Вы, мои бессмертные букашки, не можете этого понять, но мне правда было это необходимо, — произнесла Всадница достаточно тихо, чтобы никто из стоящих подле трона, не смог ее услышать. «Ей очень грустно и одиноко», — вдруг подумалось Кире, и от этой мысли зловещая фигура Чумы вдруг перестала быть такой ужасающей. Возможно, за советом, что дала Чума девочке в пыльной библиотеке, стояло не только желание поскорее утихомирить вечно плачущее дитя. Возможно — только возможно — Всадница боялась чего-то сама, и каждый день выдавливала из себя этот страх. Широкая спина Мальбонте вновь появилась среди танцующих. Ловко маневрируя между парами, он изучал танцевальный зал, высматривая новую жертву. Оставалось лишь догадываться, что прошептала ему на ухо Чума, какое поручение дала. Искал ли Мальбонте среди бессмертных ростки сопротивления? Или просто расправлялся с теми, кто, по мнению Всадницы, был недостаточно весел? Кира не хотела знать ответов на эти вопросы. Вдруг Мальбонте резко развернулся и быстрым шагом стал приближаться к невысокой женщине-ангелу, одиноко стоящей в углу. В руках она неловко вертела пустой бокал из-под глифта, а взгляд ее чуть растерянно скользил по веселящимся бессмертным. Кира снова плотно зажмурила глаза. Ей не хотелось опять слышать крики, опять видеть разводы на мраморе. И тогда, ведомая из ниоткуда появившейся храбростью, она решилась спросить: — Госпожа, можно мне уйти? Я так устала. Чума раздраженно цокнула, и девочка спиной почувствовала волну ее раздражения. — Ты еще смеешь мне что-то говорить, когда я не спрашиваю? — исходящая от Всадницы угроза заставила Киру съежиться. — Простите, госпожа. Вдруг женщина с шумом — будто бы даже устало — выдохнула, и небрежно махнула рукой. — Можешь идти к себе. Она помогла Кире спрыгнуть с пьедестала, на котором стоял трон, и взмахом кисти подала Мальбонте знак остановиться. Танцующие пары расступились, словно по чьему-то приказу, позволяя Кире беспрепятственно покинуть зал. Лишь когда за ее спиной с шумом захлопнулись тяжелые дубовые двери, музыку прервал крик.

***

Последующие дни Кира практически все время была предоставлена сама себе. Бродя по полуразрушенной школе, она заглядывала в разные комнаты в попытках отыскать хоть кого-то знакомого, кому было бы до нее дело. Однако взрослые лишь недовольно на нее шикали и жаловались, что ребенок путался у них под ногами — все их мысли были поглощены или скорбью, или наивными планами освобождения. Даже Мисселина не проводила с ней так много времени, как прежде. Взгляд ангела стал отстраненным и печальным. Казалось, даже возвращение Геральда не смогло вдохнуть в нее жизнь. Кира пыталась развеселить женщину — показывала свои рисунки, читала вслух — однако та лишь сухо улыбалась в ответ. И даже эта улыбка выходила какой-то неправильной и изломленной, совсем не похожей на прежнюю. Поэтому, когда Чума вновь и вновь звала ее к себе, Кира ощущала что-то сродни радости. Со временем у них даже выстроилась своеобразная рутина. Всадница приставила к ней непризнанную с серым лицом и бесцветными глазами. Та следила за тем, чтобы Кира хорошо ела, вовремя ложилась спать, а каждое утро ее ждало свежее платье. После завтрака Анетта — так звали девушку — отводила девочку в класс, где для нее одной проводились уроки, совсем как в прежние времена, а после обеда — ко Всаднице, в библиотеку или бальный зал, ставший за это время тронным. Там Кира наблюдала за тем, как Чума занималась своими делами — раздавала приказы, искала что-то в старинных фолиантах или обсуждала планы с Люцифером и Мальбонте. Когда Всадница отлучалась за пределы школы, Кирой снова занималась Анетта. Та не слишком хотела играть с девочкой и скорее просто присматривала, чтобы с ней ничего не случилось. «Мне приказано следить за тобой, а не развлекать», — повторяла девушка, когда Кира пыталась вовлечь ее в игру. И так, вопреки здравому смыслу и инстинктам, что приказывали в присутствие Чумы бежать без оглядки, Кира стала искренне ждать каждый раз возвращения Всадницы. Пусть женщина практически всегда была занята, она все же перекидывалась с девочкой парой слов — «как дела, птенчик?», «почему ты грустишь?» — и это заставляло Киру чувствовать себя не такой ненужной. Казалось, женщина даже смягчилась к ней, стала более снисходительной к ее страхам — если вдруг Чуме нужно было расправиться с кем-то из сопротивления, она отпускала Киру в сад или отправляла в другие части замка под самыми разными предлогами. Изредка, если случалось что-то из ряда вон, женщина приказывала Кире закрыть глаза и уши — и это уже было намного больше того, что было дозволено девочке в первые дни. Поэтому, когда Чума вдруг позвала ее вечером в библиотеку, девочка была не только не удивлена, но и рада, ведь весь день Всадница была вне школы, и Кира довольствовалась компанией неразговорчивой Анетты. Вечер обещал быть спокойным. Мальбонте, получив какие-то поручения, откланялся и улетел, а Люцифер и вовсе не появлялся. Чума, раскинувшись на кушетке, лениво листала старые тома, изредка отпивая из наполненного темной жидкостью бокала. Взгляд ее лениво блуждал по строкам, однако Кире показалось, что разум Чумы был совсем далеко — слишком уж расслабленной выглядела обычно натянутая, словно струна, фигура Всадницы. Кире позволили принести в библиотеку игрушки. Довольная столь необычной переменой, девочка уселась около камина и полностью погрузилась в воображаемый мир — приятная передышка после всех ужасов, что ей довелось пережить. Поленья тихо потрескивали, воздух в библиотеке стал теплым и густым, словно засахарившийся мед. Шелест страниц, переворачиваемых Чумой, легкое завывание ветра за витражными окнами, запах древних книг и пыли — все это убаюкивало, делало сознание расслабленным, а тело ленивым. Возможно поэтому Кира почувствовала себя достаточно комфортно, чтобы вдруг самой завести разговор. — Госпожа, а можно вам задать вопрос? — Зависит от того, что ты хочешь спросить, птенчик, — Чума облизнула губы, ехидно улыбнувшись, но, заметив смущение Киры, небрежно махнула рукой. — Давай, говори, что там у тебя на уме. — А какие игрушки у вас были, когда вы были маленькой? Куклы, как у меня? Или мечи — такие, как у вас сейчас, только ненастоящие? Звонкий смех Чумы разнесся по комнате. Почему-то сейчас он не вызвал в Кире страха, наоборот, уголки ее губ вдруг чуть приподнялись в ответ, но девочка сразу же себя одернула. Вдруг Всадница на нее разгневается? — Птенчик, ты не перестаешь меня удивлять, — женщина с шумом захлопнула книгу и снова пригубила из бокала. Кира поморщилась — ей отчего-то не нравилось то, что подносил Всаднице Мальбонте. Жидкость имела странный запах и цвет, а взгляд Чумы, стоило выпить немного, становился потянутым поволокой, чего никогда не было после вина или глифта. — Я — Всадница Апокалипсиса. Я никогда не была ребенком. И разумеется, у меня никогда не было игрушек. Кира недоверчиво нахмурила брови, словно Чума пыталась ее обмануть. Все когда-то были детьми, даже бессмертные. Она, например, метис — ни ангел, ни демон — и все равно была ребенком. Вики Уокер, когда-то непризнанная, тоже рассказывала о детстве. Как было возможно, что Чума никогда не имела его? — То есть никаких игрушек? — переспросила для уверенности Кира, пытаясь хоть как-то уложить в голове совершенно новую для себя концепцию. — Совсем никаких? Чума кивнула. — Совсем никаких, птенчик, — подтвердила Всадница. Казалось, она с любопытством следила за игрой Киры — за рассаженными в полукруг фарфоровыми куклами, маленьким чайным сервизом и небольшим шкафчиком с нарядами, сшитыми Кирой собственноручно. Девочка шмыгнула носом. Слова Чумы почему-то расстроили ее. — … наверное, вам было очень одиноко. Я вот даже беру своих кукол в постель — каждую по очереди, чтобы никто не обиделся. Чума хмыкнула. Разговор явно ее забавлял. — Там, откуда я родом, таких вещей просто не существует — игрушек, кукол, нарядов. Пожалуй, это был холодный и мертвый мир. Мир, в котором дети сразу рождались взрослыми. Всадница относилась к бессмертным как к игрушкам. С жестокостью ребенка она калечила их, выворачивала наизнанку, словно желая понять, как они устроены внутри, а потом, когда Чуме становилось скучно, женщина просто прятала их в коробку для следующего раза. «Наверное, это потому что у нее никогда не было кукол», — решила для себя Кира. Ей и самой было бы невероятно скучно без игрушек, а Всадница производила на нее впечатление существа до того печального и одинокого, что становилось совершенно ясно, что у нее никогда не было того, что было у самой девочки. Встав с пушистого ковра, Кира подняла с пола куклу — ее любимую, с волной светлых пшеничных волос и красным платьем с блестящим кружевом и рюшами. Девочка никогда не была жадной, но прежде никому не давала поиграть с ней, боясь, что неосторожные руки помнут нежную ткань наряда или разобьют фарфоровое тельце. Шурша подолом юбки, Кира на цыпочках подошла к Чуме. — … и что мне, позволь узнать, с ней делать? — чуть растерянно спросила Всадница, когда Кира опустила ей на колени куклу. — Она теперь ваша, госпожа, — тихонько сказала себе под нос Кира, заметно смущаясь. — Ее зовут Сесиль, и я очень ее люблю. У каждой девочки должна быть кукла, и нехорошо, что у вас ее никогда не было. Возьмите мою, у меня их несколько. Чума удивленно приподняла брови, и впервые на ее лице Кира увидела истинную растерянность. Кроваво-красные губы чуть приоткрылись, однако слова так и не слетели с языка Всадницы. — …мне не нужна… — наконец заговорила женщина, однако Кира уже скрылась за дверью. Впервые она не попросила позволения уйти. Внутри родилась твердая уверенность, что Чума не будет против и никак не навредит ей. Возможно, теперь Кира понимала ее чуть лучше. Сложно было не стать жестокой, не имея детства. Впервые после вторжения Всадницы настроение у Киры вдруг стало приподнятым. В своей комнате, с головой забравшись под одеяло, она еще долго думала, какими игрушками могла бы поделиться. И кто знает, может быть, Чума когда-нибудь согласилась бы с ней поиграть?