III

Она не сдержала слова — девочка боялась, и боялась так, как прежде никогда в жизни. Однако обещание, данное Чуме, не позволили ей отвести взгляд. Кира не зажмурилась, когда Смерть занес меч. — …пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — бессвязно лепетала девочка, надеясь заставить Всадника или саму Матерь Жизни передумать. — …пощады, молю вас, пощады. Не моргая, Кира смотрела, как лезвие отрубило голову Чумы. Мир, откуда они все были родом, не знал таких слов — милосердие, прощение — и бессмертные оставались слепы к слезам и глухи к мольбам испуганного ребенка. Кира не опустила глаз, когда тело Всадницы прахом развеялось по ветру. И лишь тогда, когда на месте безжизненного тела остался лишь меч, девочка дала волю крику. Она визжала во все горло, заставляя легкие гореть; вопила, что есть мочи, пока оставшиеся бессмертные обсуждали что-то — совсем не важное на фоне той душераздирающей боли, что разливалась в груди. Кира кусалась и брыкалась, когда Вики пыталась сдвинуть ее с места — девочки казалось, что произошедшее могло окончательно стать реальность лишь тогда, когда они покинут это проклятое место, окончательно закроют за собой дверь, разделяя все на «до» и «после». — Я хочу проснуться! Заставьте меня проснуться! — повторяла Кира вновь и вновь, пока Мальбонте силком тащил ее за собой. И тогда девочка поняла страшное — все это не было сном, не было кошмаром, который Чума могла бы развеять, отыскав в голове счастливое воспоминание. Это действительно произошло. И тогда Кира замолчала. Слезы все еще лились из ее глаз, однако с губ не слетело даже всхлипа. Казалось, мир ее потерял все звуки — не осталось ничего, кроме звона в ушах и повторяющегося вновь и вновь свиста от взмаха меча. — Жалкая жизнь — жалкая смерть, — сказал за ужином — хотя за весь вечер Кира не смогла съесть и крошки — Люцифер, и девочка впервые пожалела, что еще не была такой же сильной, как остальные взрослые. Гнев в ней шептал встать на защиту Всадницы — да как они смели говорить хоть что-то, когда и не знали ее толком? — однако она ничего не могла сделать. Лишь руки бессильно сжались в кулаки. Кира попыталась что-то сказать, но не смогла — язык отказывался двигаться, да и мысли не складывались ни во что осознанное. Наивное и заранее обреченное на провал «пожалуйста» лишь пульсировало в сознании. Ночью, когда взрослым совсем не стало до нее дела, Кира пробралась в покои Всадницы — точнее туда, что раньше ими было — и нашла в одном из шкафчиков трюмо аккуратно сложенную куклу. Обняв игрушку, она просидела на холодном полу да самого утра, поглаживая светлые волосы Сесиль и раскачиваясь из стороны в сторону.

***

Кира уже не ребенок. Юбки и платья сменились брюками — подростковый бунт, как любила говорить Мисселина. Волосы, раньше длинными волнами спускающиеся аж до поясницы, были теперь коротко пострижены. Она стала колючей и язвительной, согласно возрасту, и учителя в школе часто жаловались на нее. Из комнаты медленно, одна за одной, исчезли игрушки — теперь Кире нравилось рисовать углем и играть на лютне. Лишь на одной из полок, забитых книгами, аккуратно сидела фарфоровая кукла со светлыми кудрями и алым платьем. Когда соседка посмеялась над ней, назвав саму Киру сопливой маленькой девочкой, та влезла в первую в своей жизни драку. Ничего серьезного, но потом еще неделю пришлось помогать на кухне в качестве наказания. Однако мытье посуды не шло ни в какое сравнение с дежурством в библиотеке, на которое их выслали вместе с Титу, заговорщически согласившимся магическими чернилами нарисовать на ее коже узор. Он очень старался, хоть и напрочь был лишен любого художественного таланта, и Кира была благодарна, что тот не отказался помочь, прекрасно зная, что их накажут. От руки переписывая бесконечные пергаменты и проставляя цифры в каталогах под недовольное бурчание Титу, девочка все равно чувствовала себя счастливой. Ведь теперь чернилами на ее коже расплывалась память о той, что умерла из-за того, что была добра к ней, Кире. Той, что полюбила — как было приятно думать Кире — чужого ребенка. И до сих пор в темноте ночи, когда ей снился особенно пугающий кошмар или тени принимали вдруг очертания Смерти, Кира шептала себе: — Я не буду бояться. Страх не имеет надо мной власти, если я ему не поддаюсь. И он действительно отступал.