Прости и прощяй

Пыльная дорога к коттеджу Блумми казалась длиннее, чем в воспоминаниях. Эбби опирался на трость, его шаг был медленным, но твердым. За его спиной, в припаркованной машине, остались Тавель и Кайли — стражи и молчаливые свидетели. Он должен был сделать это один. Блумми открыла дверь. Домашний арест оставил на ней отпечаток блеклой усталости. Её глаза, широко раскрывшиеся при виде него, взгляд, скользнувший по трости и по его ногам, и что-то в глазах бывшей учительницы биологии дрогнуло. — Эбби… — её голос был едва слышен. Он не ответил, позволяя тяжести визита нависнуть в воздухе между ними. Блумми машинально обернулась на звук, и в этом движении была уже привычная для неё тревога, смешанная с виной. — Я пришел не для прощения, — наконец произнес Эбби, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. — Я пришёл только чтобы показать её. Трость глухо стучала по потертому порогу. Эбби стоял на границе двух миров — того, что был украден, и того, что выжил. Запах лаванды и пыли, тот самый, что преследовал его в кошмарах, ударил в ноздри. Блумми замерла, её взгляд, полный окаменевшего ужаса, скользнул с его лица на трость, а затем ниже. К его груди, теперь Блумми могла разглядеть небольшую фигуру с маленьким зелёным отростком, сидящую в слинге. — Эбби… это… — Её губы дрогнули, не в силах выговорить вопрос. — Её зовут Лилия, — голос Эбби был плоским, как лезвие. Он не стал входить дальше, позволив факту висеть в душном пространстве прихожей. Солнечный луч, пробившийся сквозь грязное окно, лег на темные волосы младенца, спавшего с безмятежностью, которой не было в этой комнате никогда. — Ты… ты принес её сюда? — Шепот Блумми прозвучал как хрип. В её глазах мелькнуло дикое, животное непонимание, а за ним — щемящая, запретная нить чего-то иного. Её рука непроизвольно потянулась, пальцы слегка задрожали в воздухе, жаждая коснуться. — П.. почему? Блумми протянула трясущуюся руку к ребёнку. Девочка, словно почувствовав прикосновение, протянула свою крошечную ладошку в ответ. Из глаз бывшей учительницы биологии вышло несколько слез, падая на пол. Эбби наблюдал за этой немой борьбой, чувствуя, как холодная ярость смешивается с горьким триумфом. — Потому что я считаю, что ей стоит увидеть свою мать, — ответил Эбби. — А м... можно мне подержать ее? — прошептала она, и в этой просьбе была вся ее сломленная гордыня. Эбби облокотился на дверь, оставив один из костылей, он медленно, с видимым усилием, освободил пряжки слинга. Блумми неуверенно пошла ближе. Когда она оказалась достаточно близко, её дыхание прервалось. Запах детской кожи, молока и чистоты ударил в нос, контрастируя с запахом запустения в доме девушки. Она протянула руки, и они тряслись так, что Эбби на миг сжал Лилию чуть крепче, инстинктивно защищая. Но потом отпустил. Вес младенца лёг в её дрожащие ладони. Блумми прижала дочь к груди. Её тело содрогнулось в беззвучном рыдании. Она закусила губу, глаза зажмурились, но по щекам уже текли горячие, неостановимые слезы. Эбби молча наблюдал, как его мучительница таяла на глазах. В её взгляде была такая первобытная нежность, такая животная, всепоглощающая любовь, что в его собственной ярости появилась трещина. Он видел, как её палец дрожал, касаясь крошечной ладошки, и как Лилия инстинктивно сжала его своим кулачком. Блумми замерла, пораженная этим простым доверием. Ещё одна волна рыданий вырвалась наружу. Она опустилась на колени прямо на пыльный пол, прижимая дочь к себе, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. Вес дочери в её руках был тяжелее всех её преступлений. Блумми опустила лицо к тёплому макушке Лилии, вдыхая тот чистый, невинный запах, который её собственный дом забыл навсегда. Это был запах жизни, который она пыталась вычеркнуть из него. — Она… похожа на тебя, — выдохнула Блумми голосом, полным осколков. Её палец проследил линию крошечной брови. — Мне снилась она, — прошептала Блумми, не отрывая взгляда от спящего личика. — Каждую ночь. А когда просыпалась и понимала… здесь пусто. Она подняла на Эбби глаза, залитые слезами и немым вопросом. В них читалась отчаянная просьба. — Прошу, оставь ее со мной хотя бы на час? — Её губы задрожали. — Я… Я никуда не денусь. Ты же видишь. Она кивнула на электронный браслет на лодыжке. Эбби почувствовал, как в его горле встал ком. Это был новый вид пытки — видеть ее такой. Раздавленной. Уязвимой. Настоящей. Он сделал шаг назад, к двери. — Я побуду с вами на тот случай, если ты что-то все-таки решишь сделать, — сказал парень, медленно постукивая костылями, заходя в дом. Так они вместе сидели часа четыре. Блумми просто разговаривала и играла с дочерью, иногда поглядывая на Эбби, который просто наблюдал и был счастлив из-за того, что его дочь смеялась во время игр с Блумми. Но все-таки, когда время подошло к концу, он с помощью девушки усадил Лилию обратно в слинг. Эбби тихо покавылял обратно к машине под пристальный и тяжелый взгляд Блумми. На последок девушки сказала вслед: — Прости, — хрипло выдохнула она, и это слово, наконец сказанное вслух, обожгло ей горло. — Прости меня, моя девочка. Машина встретила его тишиной. Тавель и Кайли не задавали вопросов, их лица были непроницаемы. Они были его опорой, его молчаливой поддержкой в этом мире, который казался ему чужим и враждебным. Эбби осторожно усадил Лилию в детское кресло, его движения были неуклюжими, но полными нежности. — Ты в порядке? — Тихо спросила Тавель, его голос был низким и успокаивающим. Парень кивнул, но внутри него бушевала буря. Он видел страх в глазах Блумми, но видел и что-то еще — проблеск надежды, робкое признание того, что он принес ей. Это было не прощение, нет. Это было напоминание о том, что жизнь продолжается, даже после самых страшных потерь. — Мы едем домой, — сказал Кайли, его взгляд был полон понимания. Дорога обратно казалась короче. Пыль оседала на лобовом стекле, но мир за ним уже не казался таким серым. В машине, рядом с ним, спала Лилия, его дочь, его будущее. Он принес ей мать, которую она никогда не знала, но которую, возможно, сможет полюбить. И в этом была своя, горькая, но необходимая справедливость. Эбби закрыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает волной. Он знал, что впереди еще долгий путь. Путь исцеления, путь принятия, путь построения новой жизни из обломков старой. Но теперь, когда Лилия была рядом, он чувствовал, что у него есть силы. Силы, которые он черпал из ее безмятежного сна, из тихой поддержки Тавеля и Кайли, и из той немой борьбы, которая только что произошла в прихожей коттеджа Блумми. Он принес ей не только ребенка, но и возможность начать все сначала. И это было больше, чем он мог надеяться.