О том, как всё начиналось

      С последней совместной ночи прошло дня четыре или пять. Нанна не считала. Дни в институте летели незаметно, один день ровно в точности, как предыдущий и последующий.

***

      Родители вернулись и дома снова стало неуютно. Отец — Виталий Юрьевич, молчит, дочку игнорирует. С тех пор, как она с больничной койки вернулась, он ей бойкот объявил:       — Пока есть не начнёшь, я тебе слова не скажу. Наскучит в дурочку играть — сообщишь.       А Нанна и не против была. Всё равно отец ничего путного не говорил обычно. Изо рта вылетали упрёки один за другим и редко-редко что доброе проскальзывало. Ему нравилось иметь дочь отличницу, умницу, прилежную студентку педагогического. А вот дочь анорексичку с вечно красными от слез глазами иметь уже было неудобно. Перед соседями, да перед родственниками стыдно.       Мама, Александра Сергеевна, всегда была курочкой-наседкой. И окружала Нанночку теплом и заботой с самого детства. Всегда стремилась дать единственной дочери всё самое лучшее, пыталась понять, даже когда голова шла кругом от её слов. И когда заметила, что её девочка совсем есть перестала, лицо осунулось, ходит бледная, как смерть, то забеспокоилась до ужаса. А после первого обморока побежала с ней в поликлинику. Испугалась за ребёнка страшно, а как помочь не знала. Пошла в нападение и заперла в комнате с тарелкой пельменей. Наказала: пока не съешь — из комнаты не выйдешь.       В тот же вечер Нанна из окна и сиганула. Благо, второй этаж, а под окном старый матрас, на котором шпана прыгала. Убежала к подружке и просидела там, пока мать не пришла лично. Вся в слезах и с извинениями. Это класс восьмой был, кажется.       А в девятом её впервые привели к психологу. Отец за шкирку притащил буквально.       Старый мужчина в сером костюме смотрел на девушку через очки-половинки с блокнотом в руках. Говорить она настроена не была и буквально после пары вопросов была готова выскочить из кабинета. А когда этот горе-психолог после монолога о том, что она обязана начать нормально есть, ведь: «мужчины на кости не бросаются» и всё в таком духе, решил применить на ней какую-то «необычную технику» и как бы случайно, ненароком, дотронулся до её груди, терпение лопнуло и она с воплями: «я сюда никогда не вернусь!», бросилась прочь из треклятого кабинета, оставляя ошарашенного отца в коридоре.       Таким образом они с родителями обошли ещё парочку врачей, психиатров и одну ебучую знахарку, которую Нанна тоже вряд ли сможет забыть. А именно удивительное амбре запахов в её квартире из кошачьей мочи и сушёных трав и её бледно-голубые глаза, смотрящие глубоко в душу. А уж ледяной голос старухи с фразой: «не исправишься — помрешь. Я за твоей спиной смерть с косой уже вижу, руку на плече держит» потом в кошмарах ни раз снились.       Впрочем, чего все так о ней пекутся она искренне не понимала. В голове Нанны она выглядела… нормально. Сама рефлексировать она не любила. И все эти «ментальные болячки» мусолить тоже наслаждения не приносило. Она в целом не рассуждала много о своём самочувствии. Просто видела в зеркале отражение, оценивала, может ли сегодня позавтракать и выпить чай с сахаром. Ну, подумаешь, вся одежда уже висит, не страшно. Все равно ноги недостаточно хороши.       Недостаточно.       Что с ней на самом деле происходит она осознала, когда решилась тогда, по пьяне, рассказать Кащею не просто о своём диагнозе в карточке, но и о своих ощущениях. О том, что в голове. Конечно, уже сотню раз подумала, что зря. Теперь и его сердце мается.       Она ни раз прокручивала в голове тот разговор.       — Нанн, а твоя эта. анорексия, она лечится? Ну, ты же не будешь всю жизнь такой?       — Какой «такой»?       — Как глиста в корсете. Не обижайся, золотко, ты у меня красавица, но скоро растаешь. Как сахар.       Она лишь рукой махнула. Слышала уже сто раз шарманку про «кости», «растаешь», «совсем как смерть». Но Кащей не заткнулся. Он в рот сигарету запихнул, и задымил посреди хаты.       — Ты мне объясни, дураку, что тебя не устраивало? Ну вот нахрена тебе эти диеты, а?       — Красивой хочу быть и всё. Что ты пристал ко мне?!       — Так ты и так чума! Красивая = худая, что ли?       — Вот именно.       После этого разговора Нанна не спала ночь.       Всё мусолила в голове одно и то же: красивая = худая.       И правда, неужели вот — её истинное мнение? Когда вообще это все началось? В ту ночь Нанна сидела на подоконнике, сыпала пепел сигареты в пустую кружку из-под кофе и думала. Думала, думала, думала. Да, пожалуй, впервые ей сказали, что она полная в седьмом классе. Крестная мама тогда зашла в гости впервые за год и решила отвесить комментарий в сторону крестницы, только вошедшей в пубертат. Фраза «ого, как тебя разнесло! Ну ничего, скоро вытянешься. Я в твоём возрасте тоже бомба была», отпечаталась в памяти тринадцатилетней Нанны, кажется, на всю жизнь.       Потом были колкие фразы от ровесников. Одноклассник, с которым девушка сидела за одной партой, любил выдать что-то вроде: «ну и ляхи!», а подружки предлагали вместе начать бегать по утрам, мол, лишним не будет. Потом комментарии от мамы, когда та замечала, как дочка прячет фантики от конфет под подушкой в стиле: «так и в дверной проём не влезешь скоро».       На новый год в восьмом классе Нанна попросила у отца весы. До этого момента она не могла адекватно оценить свой внешний вид. Ну да, немного полнее одноклассниц, но не критично казалось. А потом встала на весы и увидела проклятые шестьдесят пять килограмм при росте сто пятьдесят восемь. Когда цифры погасли, она задвинула весы под кровать и проплакала всю новогоднюю ночь, впервые отказавшись ужинать с семьёй.       А потом всё как снежный ком. Как по накатанной. Многие моменты из жизни она попросту не помнит, так как организм был слишком истощен, чтобы попытаться удержать в памяти все события дней. Сначала были диеты. Отказ от сладкого, жирного, мучного. Скупала журналы с советами по похудению, пробовала разные травяные чаи, слушала радио эфиры, на которых тётки делились секретами стройности. Встала на весы снова. Минус пять килограмм. Мало. Отказалась от пищи вовсе. Оставила в рационе кофе и воду, фрукты и овощи.       Сначала было радостно. Наконец запястье обхватывала большим пальцем и мизинцем. Просвет между ног появился, живот ушёл, щёки тоже. Окружающие стали комплименты делать. Говорили, что умница, красавица, так держать! И Нанна старалась. Занималась спортом в домашних условиях, пока силы были. Пока в глазах темнеть после каждого отжимания не начало. Пока ноги держали. И эйфория от скинутых пятнадцати килограмм долго не длилась. Очень быстро Нанна поняла, что все эти попытки выглядеть лучше, всё это стремление к идеалу ничто иное, как пустышка.       Подружки завидовали её стройным ногам и тонким запястьям. Но никто понятия не имел, чего это стоило пятнадцатилетнему растущему организму Нанны.       После скинутых двадцати — пропали месячные. Матери говорить не стала, боялась, что к гинекологу за шкирку поведёт. Решила, что само как-то разрешится. А когда волосы с расчески стали клочьями собираться, да так, что можно было парик делать, стало страшновато. Зубы шататься стали. Сны по ночам снились, как их горстями выплевывает с кровью. Просыпалась в холодном поту с ощущением тошноты.       Но самым ужасным оказалось постоянное чувство голода. Не просто голода, нет, это было что-то неописуемое. Что-то такое, что даже фраза «зверски голодна» подходила плохо. Она привыкла к тошноте, привыкла к урчанию и спазмам. К боли и усталости. Но она так и не свыклась со сводящими с ума мыслями о еде. Она засыпала с думами о куске хлеба и просыпалась с тем же. Ходила по школе и сжималась от запаха из столовой. Плакала над тарелкой супа в обед, когда мать выходила из кухни. Выливала его в туалет трясущимися руками. Смотрела на стоящий на столе любимый бабушкин пирог с мясом и ком в горле болезненно нарастал. По ночам молилась Господу, чтобы стало легче.       Она много плакала, пока сил не осталось даже на это.       Были и срывы. Моменты, когда перед глазами словно расстилалась пелена и она поглощала всё, что видела. В ход шли и три дня стоящие в холодильнике щи и батино сало. Появлялись тайники под кроватью: горы фантиков от конфет, даже от тех, кто никто из семьи не ел. После этого, конечно же, Нанна погружалась в беспросветное чувство стыда. Мерзко было даже в зеркало смотреть. Каждый грамм на весах ощущался камнем на душе, а отёки от зажоров — как раскаленное лезвие прямо в сердце. Нанна была растоптана. Она варилась в этом дерьме столько лет. И понятия не имела, что с этим делать.       В ту самую ночь она выкурила, кажется, пол пачки отцовских сигарет и было плевать как себя после этого будет ощущать организм.       Когда в ее жизни появился Кащей всё стало проще и сложнее одновременно.       С одной стороны, она смогла переключиться со своих проблем на влюблённость и переживания за гребаного старшего в группировке. С другой же стороны, распыляться ещё и на переживания о нём было для и без того убитой нервной системы целым испытанием.       И не ясно, что быстрее сведёт девочку в могилу: мужик бандит с кучей недоброжелателей и преступников в качестве друзей или её же стремление к «совершенству».

***

      Несколько дней Кащей где-то пропадает. Раньше Нанну это тревожило, постоянно казалось, что он ушёл с концами. Что сейчас на очередной стычке с другими группировками его отметелят по первое число, да так, что либо уже никогда с койки не встанет, либо на месте кони двинет. Но нет. Каждый раз возвращался. Побитый, с синяками и ссадинами, но возвращался. А заживало как на собаке.       Кащей бессмертный. В сказке говорилось, что убить его можно, сломав иголку из яйца. Так вот этой самой иголкой для Коли была Нанна. Он за себя не парился, знал, что вывезет и оклимается. А за неё сердце болело, а душа выла.       «Коля». Так его называла лишь она. Лишь ей позволено. Ну, точнее, лишь к ней относился в этом плане снисходительно. Для Кащея это пресловутое имя сгинуло лет пятнадцать назад. Кануло в лету вместе с семейными праздниками, живыми родителями и надеждой на светлое будущее. Он сам уже и не помнит, почему именно «Кащей», но то, что «Николай Николаевич» его уже никто сто лет в обед не кличит это факт. Даже на языке странно ощущалось, а слух резало, когда врачи или ещё кто незнакомый по имени-отчеству называл. В такие моменты он глаза закатывал и кулаки стискивал.       Проклинал он момент, когда сказал ей свое имя. Она тогда в ладоши от счастья хлопала, что он ей доверился. А он как пацан с её улыбки таял. Такие мелочи её тогда радовали. Сейчас же её улыбка ощущалась как что-то с трудом вымученное.       Дура дурой. А в сердце запала.       Сегодня он решил завалиться к ней с букетом роз и украсть у родителей из-под носа чтобы прокатиться по ночной Казани. Знал, что завтра ей в институт не надо и надеялся, что не откажет.       Когда он появляется под окнами, Нанна хмыкает и первым делом кричит, чтоб проваливал. Мол, поздно уже, родители по голове за такое им обоим настучат. А потом он демонстрирует букет её любимых цветов и Нанна тает. Быстро накидывает пальто и выбегает из дома под предлогом вынести мусор. Мама беспокойно кричит, чтоб была осторожна, но девушка уже не слышит, хлопая дверью.       Она буквально падает в объятия, вдыхая запах сигарет и старой куртки.       — Сидайте, мадама, — Кащей открывает двери авто.       Она садится на переднее, закинув перед этим букет назад.       — Ну, куда едем? — Спрашивает, заправляя прядь волос за ухо. Те предательски путаются в пальцах.       — Есть одна мыслишка.       И он везет её к своему дому. Ведёт на пятый этаж и открывает люк на крышу. Даёт руку, дабы та не упала на лестнице и накидывает пыльный плед на плечи поверх её куртки. Шапку не надела, дурёха.       На редкость тихая, безветренная зимняя ночь. Они стоят на крыше дома, курят кащеевы сигареты. Слишком крепкие для Нанны и недостаточно для него. Мужчина суёт в ее руку банку пива. Та сначала морщится, но не отказывается. С щелчком открывает и делает сразу несколько глотков. Как подростки, ей богу. А ведь Кащею далеко за двадцать. Кстати, сколько ему, интетесно? Нанна не спрашивала, а он о себе вообще говорить не особо то любил.       Она кладёт голову на его плечо, глядя на огни ночного города. Кащей улыбается, треплет её по волосам. В груди расплывается приятное тепло. Рядом с ней вся его напыщенность уходит. С ней он действительно просто…Коля.       — Где пропадал? — Нанна поднимает голову, вопросительно смотрит на его профиль.       Кащей выдыхает дым колечками, щурится, поджимает губы в раздумьях: хочет ли посвящать её в дела пацанские. Нехуй бабе в это лезть. Всегда так считал. Но от её этих глаз проницательных так, сука, на душе тошно. Чувствует ведь, что не в диснейленде был.       — Пацана нашего с района грохнули. Адидас, сука, кипишь поднял, выше крыши захотел прыгнуть. Главным себя почувствовал. Пацанёнка жалко, но это улица, мать твою за ногу, — он опускает голову вниз, — разгребать, короче, пришлось.       У Нанны аж земля из-под ног ушла. Она думала, что за год общения с Кащеем привыкла ко всякому пиздецу. И к пацанам его этим и к «понятиям» и преступности. Она в его дела не лезла, да и он не позволил бы. Но это…       — Как…кого? За что? — Прошептала, почти неслышно.              — Птичка, не грузись. Не твоя тема, — он тушит сигарету о бетон и откидывает куда-то в сугроб. Разворачивает девушку к себе и загребает в объятия.       Она упирается руками в грудь.       — «Не моя тема»? Ты себя слышишь, вообще?! Ребёнка убили, а ты — «не грузись»? Такие у вас «понятия», а?       Кащей хмурится, сводя брови в одну тёмную полоску и цокает языком.       — Милая, слушай сюда, — голос мужчины становится тихим, опасным, без прежнего ласкательства, — пацана жалко, не спорю. Но главное, что конфликт замят. Улица это тебе не сказки твои, ясно?       Она выпутывается из его рук. Слезы наворачиваются на глаза, а в груди неприятно щемит. Как, блять, так можно?! Вот всё у него так: не бери в голову, не твоё дело, не бабская это тема. Бред. У них детей убивают ни за что ни про что, воруют у своих же, а они «это улица, а ты чего хотела?». Да хотя бы человеческого сострадания. А в глазах Кащея сейчас и толики сожаления нет. Сказал «жаль», но она прекрасно видит, что это не так. Кого вообще ему жаль? Хоть кого-то он любит, кроме себя? Вряд ли даже её оплакивать бы стал.       Словно за секунды что-то внутри ломается и эмоции, что девушка обычно не любила показывать, всё же выплескиваются в виде капель на щеках. Стена непроницаемости рушится на глазах уставшего Кащея и он вскидывает голову в небо с немым вопросом: какого ж хуя?       — Красота моя, ну ты чего?       — Увези меня домой. Сейчас же. Видеть тебя не могу!       — На… — не успевает договорить, как получает удар ладошками в грудь. Сначала слабый, словно тренировочный. А затем ещё один и еще один. Ещё пару секунд и она натурально избивает его хрупкими, маленькими кулачками, явно стараясь сделать больно.       Старается, но Кащей стоит прямо, даже не шелохнулся. Во-первых знатно ахуел от таких действий. Ранее его женщины трогать не смели, даже казалось бы, банальной пощёчины не получал. Хотя вытровял всякое и порой даже заслуживал. Но те перед взглядом его обычно робели и о таком даже не думали. А Нанна на тебе, пожалуйста. Получили, Кащей, распишись.       Между тем девушку совсем истерика накрыла. Она, может, и не хотела, а остановиться уже не могла. Банка пива утопилась где-то в сугробе, сигарета тоже, и руки теперь были заняты оплеухами, а рот отборными матами. Причём что именно щебетала девчонка, Кащей не разбирал. Понял только, что он мразь, сука, еблан и прочие мерзости, которые с образом хрупкой, миловидной девушки не вязались.       — Тшш, эй, голубая моя, тише! Ц-ц-ц, ну всё, хватит, — он с силой перехватывает её запястья и прижимает к груди, блокируя её нападение.       — Пусти! Пусти, я кричать буду! Не имеешь права меня… — кричит, вырываясь, но понимания, что шансов против высокой, грузной фигуры мужчины шансов у нее немного, слегка успокаивается.       А ещё через пару оскорблений, вылетевших с алых, потрескавшихся губ, и вовсе затихает, утыкаясь в его куртку. Шмыгает носом и медленно, нехотя обнимает в ответ. Он целует её в макушку.       Нанна поднимает голову и хочет что-то сказать, но в ушах вдруг раздается звон, а в глазах темнеет. О себе даёт знать суточный голод, зашлифованный пивом и неожиданная истерика, на которую были затрачены последние крохи сил.       Она знает, что сейчас случится. Шепчет «блять» и в ту же секунду отключается на руках Кащея, оставляя того с девушкой на руках на крыше пятиэтажки в полном ахуе.