Письмо

Проснувшись на полу в холодном, липком поту, Нанна не сразу поняла, что происходит и где она находится. Голова раскалывалась, а нос практически не дышал. Она поднялась на ноги, держась за голову и наткнулась на собственное отражение в зеркало, украшавшего коридор. Девушка обхватила руками лицо и недовольно сморщила нос. Мешки под глазами, отёкшие веки, красный нос словно с мороза. Мигом нахлынуло осознание произошедшего. Перед глазами роем пролетели воспоминания о недавних событиях: мужчины в форме, коробка, арест, шокированное лицо Кащея, и она, рыдающая на полу в позе эмбриона. Она кинула взгляд на медведя, что валялся в другом углу. Видимо, бросила пока спала. Нанна подняла его за лапку и прижала к груди, вдыхая запах. Он пах пылью и искусственным мехом. Ничего, что могло бы напоминать Колю, но почему-то на душе становилось чуть легче. Девушка подняла глаза на настенные часы. Десять вечера. Проспала около прлучаса, хотя не хотела вовсе. Организм просто выключился, чтобы суметь нормально функционировать. Она отряхнулась и отправилась в зал. Всё было по-прежнему перевернуто и напоминало об обыске, что так грубо разворошил их гнездышко. Нанна потёрла глаза и села в кресло. — Думай, Нанна. — девушка тёрла виски, судорожно перебирая варианты как ей сейчас лучше всего поступить. Тишину в квартире разбавляло только тиканье часов. Уже поздно, не стоило выходить на улицу, особенно в районе, где она сейчас. Но ей в голову пришла одна единственная мысль. Обратиться за помощью к тому, кто когда-то мог называться другом Кащея. Она решительно подошла к телефону и набрала знакомый номер. Спустя несколько гудков, из трубки послышался сонный голос девушки. — Слушаю. — Ало, это Полина? — Ну, я. Наннка, ты что ли? — Полин, ты адрес Вовы Адидаса знаешь? Голос Нанны звучал твёрдо, в то время, как Полина была крайне удивлена и это слышалось по нотам неуверенности в каждом слове. — Нет, но Вахит знает по-любому… А тебе зачем? — Не могу сказать. Но мне очень нужно увидеться с Вовой. Прошу тебя, Полиночка, миленькая, узнай адрес, а? Век должна буду. Придумай что-нибудь, умоляю! В трубке послышлось тяжелое дыхание. Видимо взволнованный тон знакомой показался Полине довольно убедительным и помолчав пару секунд, она всё же ответила: — Ладно. Жди, перезвоню.

***

Получив заветную информацию о месте проживания Суворовых, Нанна выбегает из подъезда, наспех накинув пальто. Она тут же жалеет, что забыла надеть шапку, ибо волосы во сне недосушились, плюсом падали густые хлопья снега, так что девушка мигом продрогла. Она бежала, не обращая внимания на сугробы под ногами, вжимаясь головой в плечи. Её трясло, но даже не от мороза, что сейчас обжигал щеки, а скорее от страха. От мыслей, что Вова пошлёт её и даже не откроет дверь. Забегая на нужный этаж, она немедленно стучится в квартиру, отряхиваясь от навязчивых снежинок, что уже налетели за воротник и таяли, холодя кожу. Оставалось надеяться, что её не настигнет пневмония. За дверью тем временем послышалось движение, а затем щёлкнул замок и в проёме показался парень лет пятнадцати. Насколько Нанна знала, это был Суворов младший. Выглядел он крайне печально. Фиолетовые синяки залегли под уставшие глаза, губы белые, обкусанные. Было заметно невооружённым глазом, что у парнишки что-то случилось. — Вы к кому? — Я Нанна Лебедева. Мне нужен Вова Суворов. Услышав её имя, Марат вдруг словно чего-то испугался. Его глаза расширились, а нижняя губа стала подрагивать. Он попятился назад, подальше от двери и обернувшись, крикнул: — Вов, это к тебе. А затем жестом предложил девушке войти и спешно скрылся за поворотом на кухню. Она проводила его удивленным взглядом, но значения его реакции особо не придала. Пройдя в квартиру, в нос ударил запах домашней еды и в животе неприятно заурчало, так что она крепко сжала руки на талии, заглушая звук. Спустя какое-то время, перед ней появилась фигура Вовы Адидаса в домашней майке и спортивных штанах. Он в удивлении выгнул бровь, рассматривая девчонку, бесцеремонно ворвавшуюся к нему в квартиру без приглашения. — Нанна, кажется. Какими судьбами? Нанна вздрогнула от её же имени на устах мужчины. На секунду перед глазами пролетели отрывки её сна и она мотнула головой, прогоняя их. Девушка подошла ближе и подняла глаза полные отчаяния на Вову. Мужчина, судя по всему понимая, что что-то случилось и это «что-то» крайне срочное и серьёзное, ибо нет причин заявляться к нему домой просто так, махнул рукой, мол, проходи. И Нанна, в уличных сапогах, последовала за Адидасом в его комнату. Когда тот закрыл дверь и уселся на кровать, уставившись на девушку в немом вопросе, та заговорила сдавленным, тихим голосом: — Колю задержали. Адидас свёл брови к переносице, нахмурившись. В глазах сначала мелькнуло удивление, он бросил быстрый взгляд на дверь, словно за ней мог кто-то стоять. А затем поднялся с кровати и подошёл к окну. Вытянул сигарету из кармана и задымил, выдыхая дым в открытую форточку. — Когда? — Сегодня. Пару часов назад скрутили в его же квартире. Вов, что у вас там произошло? — Как объяснили причину ареста? — он, казалось, и не думал отвечать на вопрос. В груди Нанны с каждой минутой нарастало волнение. Адидас не выглядел испуганным или даже заинтересованным в её словах. Он был удивлён, да, но почему-то девушка рассчитывала на другую реакцию. Хотя чего стоило ожидать от того, кто был инициатором отшить Кащея? Универсам теперь ходил под Адидасом, а Коля так, бывшая проблема. Зря она сюда пришла. — Сказали, он причастен к убийству. И тут Вова резко развернулся и сигарета выпала из его рук на пол. Он пару секунд стоял, вытаращившись на девушку во все глаза, а затем, опомнившись, потушил сигарету тапком и подошел ближе, нависая над Нанной сверху. Он взял ее за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза. — К убийству кого? — Вадима Жел… Желтухина, кажется. Вов, ты что-то знаешь? — она говорила почти жалобно, словно вот-вот ударится в слёзы. Вова отпрянул от девушки и взялся за голову. Его напряжённая фигура буквально кричала о том, что он что-то знает. Но вместо того, чтобы посвятить в это бедную девушку, он лишь сел обратно на кровать и потеребив усы, сказал: — Ничего я не знаю. Улица, Нанна. Такое бывает. Кащей сам нарвался, раз пошла такая пьянка. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но в глазах, которые он упорно отводил в сторону, читалась лихорадочная, поспешная мысль. Он не ожидал такого поворота. Не ожидал, что повесят на Кащея. — Как это «ничего не знаешь»? — голос Нанны сорвался на высокую, истеричную ноту. — Ты же его друг был! Старшего! Теперь он в тюрьме может сгнить, а ты… «Ничего не знаешь»? Они нашли у него коробку! С патронами для пистолета. Но не само оружие. Адидас резко встал. Его лицо исказила гримаса злобы и страха. —Заткнись! — прошипел он, снова схватив ее за плечи, на этот раз так, что ей стало больно. — Ты чего несешь, дура? Какая коробка? Что ты там видела? — Я ничего не видела! — вырвалось у нее, инстинктивное, животное желание отстраниться от этой правды, которая могла быть смертельно опасной. — Они просто… нашли. И всё. Вова, помоги ему, прошу! Ты же можешь что-то сделать? Сказать, что он не виновен? Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, будто взвешивая каждое слово. В его глазах бушевал коктейль эмоций: расчет, страх и что-то еще, чего Нанна понять не могла. — Ничем я не могу помочь, — наконец, отрезал он, отпуская ее. Его голос вновь стал холодным и отстраненным. — Если менты взялись, значит, у них есть что-то серьезное. Лезь я сейчас — меня туда же впаяют. По понятиям, он сам за себя должен отвечать. Это была ложь. Она чувствовала это каждой клеткой своего измученного тела. Он не просто знал — он был частью этого. Ее сон, этот ужасный сон, он вдруг обрел жуткие, реалистичные очертания. — Ты… — она прошептала, отступая к двери. — Ты знаешь, кто на самом деле убил того парня. Да? Адидас замер в оглушительно повисшей тишине. И его молчание было красноречивее любых слов. Оно было признанием. В глазах Нанны потемнело. Весь мир сузился до фигуры этого человека, который предал своего пусть и бывшего друга и теперь подставлял его, обрекая на тюрьму. А может, и на расстрел. — Вон. И чтобы я тебя тут больше не видел. И рта не открывай нигде. Поняла? Или… — он не договорил, но смысл был ясен. Иначе с ней случится то же, что и с Кащеем. Или хуже. Нанна, не помня себя от страха и злобы, выскочила из его комнаты, пронеслась по коридору и выбежала в подъезд. Она не бежала, а почти падала вниз по лестнице, хватая ртом ледяной воздух. Ее тошнило от ужаса и осознания горькой реальности. Она пришла за помощью, а в итоге едва не сделала хуже. Добравшись до улицы, она прислонилась к холодной стене дома, пытаясь перевести дыхание. Слезы, замерзая на щеках, резали кожу как лезвия. Он один. Он там один, а она здесь, и она ничего не может сделать. Все кончено. Все, во что она так отчаянно пыталась верить — их хрупкое перемирие, надежда на будущее, — рассыпались в прах в один вечер. И самое страшное было даже не в аресте. Самое страшное было в том, что Вова Адидас, глядя ей в глаза, солгал. И она поняла, что Кащея подставили. И у нее не было ни единого шанса это доказать. А еще это странное поведение Марата. Было в нем что-то, чего Нанна не могла объяснить. Дело пахло грязью. Зато теперь она была уверена: Кащей невиновен.

***

Нанне ничего не остаётся, кроме как собрать свои вещи и отправиться в отчий дом, так и оставив разбросанные вещи в квартире Кащея после обыска. Одна находиться там дольше десяти минут она не могла. Всё напоминало о нём. Девушка объявилась на пороге своей квартиры без шапки, вся в снегу, слезах, с авоськой вещей в руках и плюшевым мишкой под подмышкой. Она буквально упала в объятия матери и пока та шокированно пыталась расспросить дочь что же произошло, та лишь рыдала ей в домашнюю ночнушку, не в силах произнести ни слова. На звуки из коридора пришел сонный отец и уже хотел было начать возмущаться в привычной манере, но мать жестом приказала тому молчать. Виталий Юрьевич обвел открышуюся его взору картину печальным взглядом и побрёл на кухню ставить чайник. Спустя какое-то время, когда слёзы на щеках Нанны высохли, а плечи стали меньше подрагивать, они с родителями сидели в их маленькой, тёплой кухне, девушка держала в руках кружку с горячим кофе, а мать напротив неё буравила дочку взглядом полным сочувствия. Отец встал в проходе, желая тоже быть в курсе происходящего. Сегодняшний вид Нанны не говорил — кричал о том, что случилось что-то ужасное. Дедушка не планировала посвящать родителей в такие мерзкие подробности её личной жизни, но понимала, что сама просто не справится. По пути домой она успела поваляться в снегу от изнеможения, потому скрывать свое состояние не было хорошей идеей, как бы она не хотела не беспокоить родных. Голос давно осип от холода и рыданий, так что когда она заговорила, у Александры Сергеевны вновь защимило сердце. — Кащея, кхм, Колю арестовали. Мать прикрыла рот рукой, ахнув. А отец лишь закатил глаза, всем видом показывая, что вовсе не удивлён. Словно все понимали, чем это закончиться, кроме юной, глупой Нанночки. — Но он не виноват! Я знаю, мам, поверьте мне! — если бы слёзы ещё оставались, она бы точно расплакалась. Но глаза лишь щипало от сухости. — Милая, я… В разговор вмешался отец. Грубо и бесцеремонно. Он сел на табуретку рядом с дочерью. На лице его расплылась гримаса горького, но торжествующего убеждения в собственной правоте. — Неужто за убийство? — в этой фразе чувствовалось презрение и давнее «а я говорил». — Витя! — в ужасе прошептала мать, на что мужчина хлопнул по столу. — Молчать! Он рявкнул, не отводя глаз от дочери. Та съежилась на стуле. Ей не было страшно. Это чувство давно стало привычным. Было скорее мерзко. От того, что собственный отец словно не видит как она устала. Как истощена и слаба. Вместо этого он готов лишний раз напомнить кто в доме хозяин и кого стоило слушать, а не поступать, словно всех умнее. — А ты? Довольна теперь? — его указательный палец был направлен прямо в грудь дочери. Прямо в сердце. — Связалась с хрен пойми кем, соседи ходят шепчутся за спиной! Находилась по лезвию — теперь режься. Клеймо, сука, на всю жизнь. Дочь баба уголовника… тебе теперь места в приличном обществе не будет, ты своей тупой башкой это понимаешь вообще, нет?! Каждое отцовское слово било по живому. По тому сокровенному «живому», какого у Нанны осталось совсем чуть-чуть. Для Виталия Юрьевича это был закономерный итог, финал их истории и отношений, который предсказывал с самого начала. Мать положила руку на плечо мужчины, поглаживая, дабы снизить градус обстановки. Он помолчал пару секунд, потирая переносицу. А затем протянул, сквозь зубы: — Чтобы я слова о нём не слышал, поняла? Выкинь из головы это дерьмо, если жизнь ещё что-то для тебя значит. Он тебя в могилу сведёт, если уже не… — он осёкся, вглядываясь в худое лицо дочери и сердце его сжалось как от удара в грудь тяжелым предметом. Он затих, выдыхая. — Короче, ты меня поняла. Ты для него сейчас свидетель. И нам несказанно повезёт, если тебя, дуру, на допросы не потащат. Отец замолчал. Лицо его теперь выражало лишь усталость. Александра Сергеевна встала со стула и обняла дочь сзади, обхватывая ладонями хрупкие плечи. Нанна молчала, уставившись в одну точку на полу. Самое горькое, что он был прав. Отец был чертовски прав. И в самой жестокости его правды было то, что она и сама боялась себе признаться: её связь с Кащеем стала приговором. И этот приговор вступил в силу только что.

***

Двадцать седьмое декабря. Весь вчерашний день Нанна помнит как в тумане. Помнит лишь, как открыла глаза, затем несколько фрагментов как мать обеспокоенно спрашивает в порядке ли она, предлагает поесть, а та воротит нос. Потом отец приходил, пытался толкать какие-то слова о том, что пора взяться за ум и прочие нравоучения. Нанна не слышала. Лишь кивала и натягивала одеяло на лицо. А сегодня она проснулась и поняла, что не может встать. Сил просто нет. Ноги предательски дрожат, руки тоже. Дикая слабость и сухость в горле. Хуже и не придумаешь. В голове мысли лишь о том, что еще недавно она засыпала в объятиях любимого человека, что вселял ей хоть какую-то надежду на будущее. А сейчас она одна. И он один. В холодной, сырой камере. Ждёт своего приговора. За то, чего не совершал. Или совершал? Нанна не знала чему верить. Эта мыслительная жвачка порядком подзаебала, но она не могла перестать прогонять перед глазами образ Коли, Адидаса, Марата… Она не знала почему её нутро так беспокоится, будто информация о том, кто же подставил её Колю на поверхности, а доказать никак. Беспомощность убивала. А то, что она даже не сможет связаться с ним или тем более увидеться — убивало окончательно. Отец объяснил ей сразу. Кащея задержали по подозрению в совершении особо тяжкого преступления. Это автоматически предполагало меру пресечения в виде содержания под стражей, и даже официальная жена с трудом могла бы добиться краткого свидания, и только по исключительному разрешению следователя или прокурора, что в случае бандитского дела было бы почти невероятно. Для Нанны, не состоящей с Кащеем в браке, это было бы абсолютно исключено. Ей бы даже не сообщили, в каком именно СИЗО он содержится. Оставалось лишь надеется на возможность получить письмо. Но пока было тихо. И эта тишина сводила бедную девушку с ума. Когда она последний раз ела уже и не вспомнить. Сегодня мать ворвалась в комнату по-настоящему злая. Она помогла девушке подняться сидя на кровати и буквально с силой стала вливать в неё куриный суп. Девушка сначала протестовала. Но ощутив горячий бульон, стекающий вниз по пищеводу, расслабилась. И доела почти с удовольствием. Александра Сергеевна улыбнулась, поцеловала дочь в лоб и ушла, прикрыв за собой дверь. А тридцатого числа, около шести вечера, в её дверь постучали. Два раза, не навязчиво. К счастью, дома никого кроме неё не оказалось. Она открыла дверь, не посмотрев в глазок и к её удивлению за ней никого не оказалось. Нанна обвела подъезд взглядом и пожав плечами, хотела уже закрыть дверь на замок, как вдруг посмотрела под ноги. А затем в удивлении раскрыла глаза. На коврике у входа лежал конверт. Сердце тут же пропустило громкий удар чётко о рёбра. И трясущимися руками она подняла листок. Никаких марок, никаких надписей. Но ясное чувство – это для неё. Она вошла обратно в квартиру и щелкнула задвижкой. Лихорадочно раскрывая помятую, жёлтую бумагу сидя на полу коридора, она молилась, чтобы это было не приглашение на допрос. Когда лист был полностью развернут, она ахнула, всматриваясь в знакомый почерк. Письмо было написано карандашом, темно-фиолетовым, корявым, сбивчивым почерком, который она бы узнала из тысячи. Буквы прыгали, строки залезали друг на друга, будто писались на коленке, в темноте, украдкой. Только для неё. «Птичка. Если это читаешь, значит Сухой не облажался. Не знаю, дойдет ли. Пишу на удачу. Держись. Ты сильнее, чем думаешь. Я всё знаю. Про него. Не лезь к нему больше. Слышишь? Это приказ. Пацаны те теперь опаснее ментов. Забудь дорогу туда. Нанна сразу поняла, что «он» это про Суворова. Вчера звонила Полина, передала, что слышала краем уха от Зимы, что Адидас сгреб в охапку свою бабу, деньги бати, и уехал куда-то на краденной тачке. Сбежал, как трус. А брат его — Маратка ходит, как в воду опущенный, дерганый. Словно что-то знает. В комсомол подался, из группировки сам уйти решил. Теперь его отшитым считают. Упомянула и про то, что девчонка его из-за одного из пацанов Жёлтого, того что грохнул кто-то, в окно вышла. Прости меня, дурака, за всё. За все слова, за все ночи, за эту хрень. Ты была самым светлым, что у меня было. Среди всей этой серой хуйни. Обещай, что не сломаешься. Обещай, блять, Наннка, что будешь есть. Что не сдохнешь там без меня. А я за эту мысль держаться буду. Только за эту. Если что не вини себя. Я сам выбрал. И жизнь такую и тебя. И ни разу не пожалел. Приговор еще не оглашен, суд не скоро, Новый год, хуле. Но по слухам лет пятнадцать дадут. Даже мысль не допускай чтоб дождаться, поняла? Крепись, моя девочка. Выживай. Жри, блять. Ради меня. Твой Коля.» Внизу, уже совсем у края листа, была нарисована кривая, но узнаваемая птичка. Нанна медленно приняла лежачее положение на полу, прижимая листок к груди. Слезы текли по ее лицу ручьями, но это были не слезы отчаяния, а слезы яростной, жгучей надежды. Он был жив. Он думал о ней. Он боролся. И самое главное — он просил ее выжить. Не сбежать, не забыть его, а выжить. И есть. Это письмо, пахнущее тюрьмой и опасностью, стало для нее не вестью о конце, а первым приказом в новой, страшной войне за его свободу. Войне, которую она теперь должна была вести в одиночку. Это был призыв начать всё с чистого листа ради него. Но она пока не знала насколько это могло быть возможным. Когда мама вернулась с работы, застав Нанну лежащей на полу с листом в обнимку, она уронила пакеты с продуктами к празднику на пол. А затем набрала номер скорой помощи. — Всё будет хорошо, мам. — прошептала Нанна одними губами. А та лишь поцеловала руки дочери, обливаясь горячими материнскими слезами. — Ты только держись, ладно? — тараторила женщина, когда дочь везли в машине по трясущейся дороге под капельницей в окружении врачей. Нанна улыбнулась и прикрыла глаза. Голоса людей слышались словно через толщу воды. — Ну что вы так переживаете, мамаша. Откормим. Будет здорова ваша девочка. — высокий фельдшер с бородой, положа руку на плечо дрожащей женщины, старался звучать ободряюще. И Александра Сергеевна, сжимая в одной руке письмо, что принадлежало Нанне, а другой держа её ладонь в своей, искренне хотела верить в это «Хорошо».