Разбитые надежды

Нанна смотрит на число на календаре, обведенное красной ручкой. Ровно пять дней до Нового года. Она вздыхает, с улыбкой разглядывая жёлтую змейку на календаре. Предстоял год лошади, и девушка уже представляла, как подарит маме связанный ею свитер в оттенках белого и серого, подстать талисману года. Квартира Кащея сейчас ощущалась по-особенному уютной. Девушка не поленилась и купила украшения: серебряную мешуру, маленькую искусственную ёлочку в зал, что украсила старыми бабушкиными игрушками, найденными дома, дождик на шторы. Она старалась создать атмосферу праздника, которую в доме Коли никто не ощущал слишком давно. По её воспоминаниям мужчина никогда не рассказывал ей о детстве, и том, как проходили семейные праздники. Так что Нанна могла лишь предполагать, что Кащей не чувствовал на себе предновогодней суеты приличное количество времени. И, скорее всего, была права. Впрочем, Коля был не против. Каждый раз, возвращаясь домой после своих сборов или подработки, он подхватывал девушку на руки и кружил её по квартире, счастливо выцеловывая каждую частичку красивого личика. Нанна весело смеялась, а затем бежала накладывать ужин. И даже старалась есть сама. Через силу, страх и трясучку. Но старалась. И даже щеки стали слегка румянее. Она прекратила сеансы самоочищения и на руках, наконец, стали проходить шрамы от ногтей. А синяк, что не так давно красовался на руке, практически сошёл на нет. В кое то веки дышалось чуть легче. И Нанна даже решилась позвонить маме с тех пор, как последний раз возвращалась в дом. Три дня назад она приходила, чтобы собрать немного вещей и забрать новогодние игрушки. Мама недовольно качала головой и умоляла остаться. Отец смерил дочь суровым взглядом и махнул рукой, мол, твоя жизнь — твоя ответственность. Александра Сергеевна же цеплялась за подол пальто и вновь клялась позвонить в милицию, если дочка уйдёт сейчас за порог. Нанна лишь взяла её руки в свои и страдательски посмотрела в глаза. Прошептала одними губами: «Отпусти, мам», и женщина, нехотя, отпустила, увидев в глазах дочки такую решительность, какую не видела никогда. А сегодня Нанна набрала домашний номер и в трубке раздалось тихое: — Слушаю. — Мамуль, это я. Как ты, как отец? — она улыбнулась трубку, слыша, как на другом конце провода раздалось «Дочурка звонит!». — Всё хорошо у нас, милая. У тебя учёба закончилась? — Сессия после праздников. Я зайду к вам после двенадцати в новогоднюю ночь, ладно? — Ладно, доченька. Ты там хоть кушаешь? Девушка впервые за долгое время не хочет провалиться под землю от этого вопроса в лоб. — Кушаю, мам. Ой, мне пора. Целую! И Нанна вешает трубку, чувствуя, как сзади её обнимают сильные руки, а затем притягивают ближе, завлекая в долгий, вязкий поцелуй. Она обхватывает Кащея за шею и смеётся, когда тот отстраняется и треплет по голове. — Коль, мы Новый год будем вместе отмечать? — А как же еще, птичка? Здесь. Ты харчей наваришь, я водочки принесу, пацанов позовём. — А потом к предкам меня подбросишь? — Обязательно. — он улыбается и подмигивает. А затем идёт в коридор обуваться. Ещё утром Кащей сказал, что ему нужно будет отлучиться по делам с Плюхой, мол, позвали на стройку, поднять бабок легально, лишними не будут. Потому девушка собрала банку с вчерашней тушёной картошкой, всучив мужчине и чмокнула в щеку на прощание. Оставаясь в пустой, но теперь уже уютной квартире.

***

Девушка решает принять горячую ванную около восьми вечера. Раздеваясь и бросая на пол вещи, отмечая про себя, что неплохо было бы заняться стиркой, она смотрит на себя в заляпанное зеркало. Медленно подходит ближе и вглядывается в отражение. Оттуда на неё глядит кареглазая, длинноволосая девушка, с ярко выступающими ключицами и выраженными скулами. Нанна сжимает губы в тонкую линию, касаясь холодными руками своей талии и обнимает себя. Пусть её питание, которое она искренне старается наладить, еще и не особо выражается на теле, но внутри словно стало немного теплее. Всего несколько дней без ссор один на один с мужчиной, что поклялся завязать со всем дерьмом и старается относиться к ней как прежде. Как к хрупкой, дорогой птичке. Всего лишь несколько дней, а она уже чувствует себя лучше. Но внутри, в глубине души, ей страшно. Очень страшно, что она вновь идёт на самообман. Однажды мамочка сказала, что люди не меняются. По крайней мере, не в корне. А уж такие плохие мальчики, как Кащей, и вовсе не станут менять свой привычный стиль жизни ради бабы. Но Нанна искренне верила в лучшее, ну, или хотела верить, ибо казалось, что если сейчас воспротивится этому желанию, то уйдёт на дно и хрен кто ее потом оттуда вытащит. Девушка через силу улыбается себе в зеркало и отражение кривит губы ровно также. М-да, так себе вышло. Она перестаёт глазеть на свою грудь и всё, что ниже, и открывает кран с горячей водой. Затыкает пробкой слив и ждёт, сидя на бортике ванной, пока вода наберётся до нужного уровня. А затем добавляет гель для душа, что стащила из дома, и залезает в горячую воду с громким стоном наслаждения. Ей всегда нравилась горячая вода на грани с кипятком. Когда вся кожа становилась красной после подобного. Нанна никогда не связывала это с видом причинения себе вреда, скорее ассоциировала с чем-то вроде очищения от всего насущного. Натирая шею мочалкой, девушка представляла, как весь негатив покидает её тело, а все мерзости, что ей приходилось перенести за последнее время растворяются в пене. Уже вытирая волосы, чувствуя слабость и тяжесть в ногах, девушке хотелось лишь лечь в постель и закрыть глаза, плевав на ужин и идею дождаться Колю. Она оборачивает волосы в полотенце и недовольно хмыкает, доставая клочок из слива. Нанна хотела простирнуть кое какие вещи, как вдруг раздался громкий стук в дверь. Да такой, что аж сердце в пятки ушло. Ранее никто к Кащею не приходил с такой настойчивостью. В целом кроме того случая с Адидасом, его знакомые не посещали, а её — и подавно тут делать нечего. Она прекрасно знала, что Ленка уехала к отцу в Москву, а мать с отцом во-первых адреса не знают, во-вторых они вот-вот говорили по телефону. Девушка накинула халат и на цыпочках подошла к двери, в которую продолжали тарабанить. Она мельком глянула на часы в коридоре. Без десяти девять. Может Коля ключи потерял? Она подходит ближе и смотрит в глазок. А затем в ужасе пятится назад. В подъезде раздется громкое: — Открывайте, милиция. И Нанна прикрывает рот рукой, стараясь не издавать ни звука. Сердце ухает в груди, а и без того трясущиеся ноги чуть ли не танцуют чечетку. То, чего она так боялась изначально, связываясь с Кащеем. Какова вероятность, что они пришли по ошибке? Или не к нему? Да нулевая, блять! Девушка судорожно пытается придумать что же ей делать. И не находит ничего лучше, чем притвориться, что дома никого нет. Как вдруг за дверью второй голос, произнес: — Мы слышали шум, вы дома. Предвкушение праздника, как хрупкая стеклянная игрушка, разбилось о дверной косяк с одним-единственным словом: «Милиция». Сердце Нанны провалилось куда-то в пятки, отстучало там судорожную дробь и замерло снова. Весь уют, так тщательно выстроенный за эти дни, испарился, сменившись леденящим, животным страхом. Она инстинктивно отпрянула еще дальше, кутаясь в банный халат, будто он мог ее защитить. Горло сжалось, словно от рук душителя, а дыхание спёрло от страха. «Не открывай. Сделай вид, что никого нет», — буквально кричал внутренний голос, голос самосохранения, такой же слабый и запуганный, как и она сама. Девушка сжала кулаки с такой силой, что без сомнений, останутся следы, от которых она так старательно избавлялась эти дни спокойствия. В эту секунду ей хотелось исчезнуть. Зарыться под землю, оказаться у мамы под крылышком. Что угодно, лишь бы подальше отсюда. Но дверь, не дождавшись ответа, дрогнула от мощного удара. Дерево затрещало у замка. — Открывайте! У нас ордер на обыск! — раздался уже другой, более молодой и жесткий голос. Ордер. Обыск. Слова, которые она слышала только в криминальных драмах по телевизору, что отец любил глядеть по выходным. Они обрели жуткую физическую форму в виде ломающейся двери их с Колей убежища. Следующий удар был точнее, прозвучал как выстрел. Нанна затряслась пуще прежнего и подошла ближе, беря в руки ключи. А затем дверь распахнулась, впустив в коридор морозный воздух подъезда и троих мужчин в форме. Нанна дёрнулась, отлетая к стене. Первый, постарше, с усталым, испещренным морщинами лицом, предъявил документы в коричневой корочке. Нанна не разглядела ни имени, ни звания — перед глазами плыло, словно под веществами. Она лишь тяжело выдохнула и дрожащими губами произнесла: — А что, собственно, происходит? — Как к Вам обращаться? — его голос был ровным, безразличным, как у врача, констатирующего смерть. — Нанна. Лебедева Нанна Витальевна. — девушка тут же пожалела, что выдала свою личность так просто, с потрохами. — Я так понимаю Ваш сожитель, Николай Николаевич Немченко, он же Кащей, подозревается в совершении особо тяжкого преступления. Убийство Вадима Желтухина. Мир сузился до точки. «Желтухин… видеомагнитафон…» Обрывки фраз Кащея, его мрачное настроение после той истории. Но он же говорил, что все замяли! Он же… Не он. Он не мог. Она в это верила. Она должна была верить. — Вы… ошибаетесь, — прошептала она, и голос ее предательски дрогнул. — Он не… — А это уже, Нанна Витальевна, решит суд, — холодно отрезал старший. — У нас есть основания. Ордер на обыск и задержание подозреваемого. Не мешайте работе. Он кивнул своим напарникам, и те, словно хорошо смазанный механизм, двинулись вглубь квартиры. Все ее старания, уборка, уют — все было растоптано грубыми ботинками и бесцеремонными руками. Девушка не могла двинуться с места, лишь бессильно наблюдая за происходящим. Не в силах протестовать и возмущаться. Они рылись в шкафах, сдергивали простыни, заглядывали под кровать. Лезли всюду, где не так давно они спали, ели, занимались сексом и пили пиво. Всё, что только что казалось личным и сокровенным, теперь ощущалось запятнанным чужаками. Нанна стояла, прислонившись к косяку, и не могла пошевелиться, словно ее вкопали в пол. Она чувствовала себя голой, униженной, загнанной в угол. Банный халат впитывал пот, что скатывался по телу от волнения, а с волосы спало полотенце и теперь они липли к лицу, мешая нормально видеть. Но Нанну это не волновало. Ничего сейчас, казалось, не могло волновать её, кроме мысли, что на её глазах рушится всё. Всё. И тут ее взгляд упал на одного из мужиков, который подошел к стенке-горке. Той самой. Той, где… — Лейтенант, глянь! — моложавый мент с щеткой под носом распахнул злополучную дверцу и вытащил на жёлтый свет комнаты ту самую, резную коробку. Нанна закрыла глаза, молясь всем богам, чтобы ее там не оказалось. Чтобы это был сон. Щелчок застежки прозвучал для нее громче любого хлопка. — Ну-ну, что тут у нас? — послышался свист молодого. — Часики, колечки, часы. Краденое, не иначе.И… ого. — Он достал оттуда коробку, которую девушка надеялась, Кащей выбросоил вместе с веществами. Патроны. — Вот это находочка. Мужчина довольно хмыкнул, словно этого и добивался. А у Нанны внутри всё сжалось и затрепетало от тревоги. Казалось, хуже быть уже не может. Перед глазами пролетели все моменты их с Кащеем ссор, истерик, поцелуев и пьяных признаний в любви. И изо рта вырвался тихий стон отчаяния. Старший, не меняясь в лице, подошел и взял коробку в руки, взвешивая её. — Вещественные доказательства. Упакуйте всё. Аккуратно. Они нашли. Нашли ее самый страшный секрет, ее знание, которое она пыталась похоронить в глубинах памяти. Эта коробка была материальным доказательством всего, от чего она бежала и с чем мирилась, любя Кащея. Преступность, воровство, оружие. Все это было реальным, а не просто страшными историями. «Коля, не приходи, — лихорадочно металась она в мыслях. — Не приходи, милый мой!» Но хуже, как оказалось, быть может. В дверном проеме, из которого еще не выветрился запах мороза, возникла его высокая, грузная фигура. Кащей стоял на пороге, с лицом, застывшим в недоумении, которое мгновенно сменилось на ледяную маску. В одной руке авоська с пряниками, которые Нанна так любила, в другой — плюшевый медведь. Он видел распахнутую дверь, мужчин в форме в своей квартире и ее, бледную, трясущуюся в халате, с лицом, мокрым от слез, которых она даже не заметила. — Нанна? — его голос был тихим, но в нем читалась сталь. — Что происходит? Один из мужиков в форме развернулся к нему, и в его движениях появилась собранность охотника, нашедшего дичь. — Николай Николаевич Немченко? — это был не вопрос, а констатация. Кащей молча кивнул, его взгляд скользнул по коробке в руках у напарника, по патронам. Ни тени страха, лишь холодная, бездонная обреченность. В миг он понял, что в дерьме. Взгляд изменился. Словно он сложил пазл в голове воедино. Теперь в нем читалась злоба. Он сжал желваки и губы слегка побелели. — Вы задержаны по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьей *** УК РСФСР — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. — Старший сделал шаг вперед. — Вам понятна формулировка? Кащей медленно перевел взгляд на Нанну. И в этот миг она прочла в его глазах всё: и вопрос «Это ты?», и горькое разочарование, и прощание. Она беззвучно замотала головой, пытаясь передать ему всю свою боль, свое отчаяние, свою невиновность в этой абсурдной ситуации. Нанна была разбита, но знала: он не при чём. Это ужасная, чертовски жуткая ошибка. Кащей кто угодно: отсидевший вор, наркоман, изменщик и придурок. Но точно не убийца. — Понятна, — сипло выдавил Кащей, и его голос впервые за все время знакомства звучал так опустошенно. Грудь сжалась от ебучего дежавю. — Птичка… ничего не говори. Ничего. — Имеете право на адвоката, — механически продолжил мужчина в форме, доставая наручники. Металл блеснул в свете, отражающищся от гирлянды, которую Нанна вешала, мечтая о празднике. Когда холодные браслеты щелкнули на его запястьях, сломалась что-то и в Нанне. Она вскрикнула и бросилась вперед, но один из молодых милиционеров грубо отстранил ее. — За препятствие задержанию — статья, милочка. Кащей, уже в наручниках, резко дернулся в ее сторону, глаза его полыхали. — Руки от нее убери, ублюдок! Его тут же скрутили сильнее, повели к выходу. Он закряхтел от боли, но не сопротивлялся. На пороге он обернулся, пытаясь поймать ее взгляд. — Держись, родная. Всё выяснится. Клянусь, я не убивал. Клянусь тебе, Нанночка! Но его голос тонул в шуме и в отчаянном рыдании, которое, наконец, вырвалось из ее груди. Нанна смотрела, как его уводят, как дверь захлопывается, оставляя девушку одну в разгромленной, запятнанной тяжёлыми ботинками и мозолистыми руками квартире. Воздух был наполнен запахом чужого пота, дешёвого одеколона и несбывшихся надежд. Нанна медленно сползла по стене на грязный, холодный пол в коридоре. Она обхватила колени руками, судорожно вздрагивая. И только сейчас обратила внимание на пол, где валялась авоська с пряниками и маленький, миленький плюшевый мишка. Её рыдания стали громче и девушка притянула к себе игрушку, словно хватаясь как за единственное спасение и напоминание о нём. Новогодние игрушки, разбросанные по полу, казались злой насмешкой. Ёлочка лежала на боку, сломанная. Он был ее якорем, временам губителем, но чаще — ее спасением. А теперь его не было. И оставалась лишь ледяная пустота, страх и страшное осознание: ничего как прежде уже не будет.