2

Незадолго до заката Лисса вдруг вытянула вперёд руку и воскликнула:   - Смотри! Башни Газаля! На краю пустыни он увидел их - шпили и минареты, нефритовой зеленью отливающие на сини небес. Не будь рядом девушки, он счёл бы это за мираж. Он с любопытством покосился на Лиссу, но та не выказывала радости от того, что наконец вернулась домой. Напротив, она вздохнула, и хрупкие плечи ее опустились. Они приблизились, и Амальрик смог разглядеть город получше. Стены его вздымались прямо из песка, и аквилонец увидел, что крепостной вал во многих местах обрушился. Башни также пребывали в запустении: провисла крыша, щерились обвалившиеся укрепления, шпили кренились, как пьяные. Страх объял его. Неужто он попал в город мёртвых, и упырь ведёт его вперёд? Он взглянул на девушку, и паника улеглась. Никакой демон не мог бы выглядеть столь божественно! Она бросила на него странный вопрошающий взгляд, нерешительно обернулась, глядя на пустыню, а затем, обречённо вздохнув, вновь двинулась в сторону города. Миновав пролом в зелёной стене, Амальрик заметил на улицах людей. Никто не окликнул их, когда они выехали на широкий тракт, никто даже не взглянул им вслед. Вблизи, под угасающим солнцем, обветшание сделалось ещё более очевидным. Улицы там и тут поросли травой, пробивавшейся сквозь разломы в мостовой, поросли травой и площади. Дороги и дворы усыпал слой хлама и песка. Там и тут, на месте рухнувших домов, были разбиты огороды. Купола выцвели и растрескались, дверные проёмы зияли пустотой. Амальрик узрел единственный уцелевший шпиль, венчавший круглую красную башню на юго-восточной оконечности города. Она сияла среди руин.   Амальрик указал на неё рукой.   - Почему эта башня лучше сохранилась, чем прочие? - удивился он.   Побледневшая Лисса, вся дрожа, перехватила его руку. - Не спрашивай об этом! - прошептала она торопливо. - Не смотри, не смей даже думать о ней!   Амальрик нахмурился. Неприкрытый страх девушки каким-то образом изменил его восприятие таинственной башни. Теперь она представлялась головой алой змеи, вздымающейся среди запустения и развалин. Рой черных точек - это были летучие мыши - вылетел из высоких черных окон. Молодой аквилонец с опаской огляделся по сторонам. В конце концов, с чего он взял, что газальцы отнесутся к нему дружески? Он смотрел, как неспешно идут по улице люди. Когда они останавливались взглянуть на него, по коже у него почему-то бежали мурашки. Лица мужчин и женщин были красивы, а взгляды ласковы, но интерес их казался таким небрежным, таким расплывчатым и безличным… Они даже не пытались подойти ближе, заговорить с ним. Точно им не в диковинку было видеть на улицах города вооружённых всадников из пустыни! Однако Амальрик точно знал, что это не так, и от равнодушия, с которым приняли его появление газальцы, ему делалось не по себе. Лисса обратилась к ним, взяв Амальрика за руку, точно привязчивый ребёнок.   - Это Амальрик из Аквилонии, он спас меня от чернокожих бандитов и привёз домой. Вежливый приветственный шепоток донёсся до него, и несколько человек приблизились, протягивая руку. Амальрик никогда прежде не доводилось видеть таких невыразительных благожелательных лиц; глаза их были ласковыми и нежными, не знающими ни страха, ни удивления. Но глаза их были не как у тупых быков; скорее, как у людей, погруженных в видения. Взгляды их создавали ощущение нереальности; он почти не слышал, что ему говорят. Амальрик не мог понять, что за странности творятся вокруг, что это за грезящие люди-тени скользят задумчиво в развалинах древнего города. Лотосовый рай иллюзий? Но зловещая алая башня не давала ему покоя. Какой-то мужчина, совершенно седой, но без единой морщины, заметил:   - Аквилония? Мы слышали, на вас напали… король Брагор Немедийский, если не ошибаюсь. Чем окончилась война?   - Мы победили, - отозвался Амальрик коротко, пытаясь сдержать дрожь. Девять веков прошло с той поры, как Брагор двинул своих копейщиков на Аквилонию. Мужчина ни о чем больше не спрашивал; люди разошлись, и Лисса потянула его за рукав. В мире грёз и иллюзий она была единственным, что возвращало его к реальности. Она не была видением, тело ее было нежным и сладким, как мёд и сливки.   - Пойдём, - сказала она, - нам нужно поесть и отдохнуть.   - А все эти люди? - удивился он. - Разве ты не собираешься рассказать им, что случилось с тобой?   - Они не станут слушать, - отозвалась Лисса. - Разве что мгновение. Послушают, а затем двинутся прочь. Они едва ли заметили даже, что я уходила. Пойдём! Амальрик завёл лошадь и верблюда в закрытый дворик, где росла высокая трава, а из разбитого мраморного фонтанчика струилась вода. Там он привязал животных, а сам двинулся следом за Лиссой. Она взяла его за руку и повела через двор, в сводчатый проход. Наступила ночь. В небе гроздьями висели звезды, обрамляя щербатые бельведеры. Лисса вела его через анфиладу темных комнат с уверенностью, говорившей о давней привычке. Амальрик ощупью шёл за ней, не выпуская ладошки девушки. Приключение это с каждым мгновением нравилось ему все меньше. Запах пыли и тлена витал в густой тьме. Ноги его ступали то по разбитым плиткам, то по вытертым коврам. Свободной рукой он касался дверных проёмов, украшенных лепниной и резьбой. Затем сквозь полуразрушенную крышу блеснули звезды, и он увидел, что находится в просторном зале, с истлевшими гобеленами на стенах.   Они чуть слышно шуршали на ветру, точно ведьмы шептались в тени, и от шёпота их у него мурашки бежали по коже. Затем они оказались в комнате, тускло освещённой струившимся в окна светом звёзд, и Лисса отпустила его руку. В темноте он не мог видеть, что она делает, но вдруг в комнате стало светлее: девушка держала стеклянный шар, окружённый янтарным сиянием. Она поставила светильник на мраморный стол и жестом указала Амальрику на ложе, где ворохом были свалены шелка. Порывшись где-то в углу, она извлекла кувшин золотистого вина и блюдо с едой. Там нашлись финики, но прочие фрукты и овощи, бледные и безвкусные, были Амальрику незнакомы. Вино оказалось приятным на вкус, но пьянило не больше, чем ключевая вода. Опустившись на мраморный табурет напротив него, Лисса рассеянно принялась за еду.   - Что за странное место? - спросил ее наконец аквилонец. - В тебе есть что-то от этих людей, но в то же время ты совсем не такая, как они.   - Они говорят, я похожа на наших предков, - отозвалась Лисса. - Давным-давно они пришли в пустыню и возвели этот город на месте оазиса с множеством источников. Камень для строительства они взяли с развалин ещё более древнего поселения. И лишь Алая Башня… - она невольно понизила голос, - …только башня сохранилась с тех времён. Она была пуста… тогда. - Предки наши, газали, некогда обитали на юге Кофа. Они славились мудростью и учёностью. Но они стремились восстановить культ Митры, давно забытый кофийцами, и король изгнал их из страны. Они отправились на юг - жрецы, учёные и учителя, а с ними и их рабы шемиты. Они возвели Газаль посреди пустыни, но рабы вскоре взбунтовались и бежали, смешавшись с дикими племенами кочевников. С ними здесь хорошо обращались, однако до них дошли странные вести, и, получив их, они, подобно безумцам, устремились в пустыню. А мой народ остался. Они учились добывать пищу и питье из того, что было под рукой. Знания стали их единственным спасением, ибо, когда рабы бежали, они увели с собой всех до единого верблюдов, ослов и лошадей, и всякие сношения с внешним миром оказались прерваны. В Газале есть целые залы, полные карт, книг и летописей, но все они устарели по меньшей мере на девять веков, когда предки наши покинули Коф. И никогда с тех пор нога чужестранца не ступала на улицы Газаля. И люди словно стали таять. Они грезят и настолько погружены в себя, что утратили все человеческие страсти и устремления. Город рушится на глазах, но никто и пальцем не шевельнёт, чтобы поправить хоть что-то. Ужас… - она запнулась и вздрогнула. - И когда ужас пришёл, они не могли ни воспротивиться, ни обратиться в бегство.   - О чем ты говоришь? - прошептал он, чувствуя, как мороз прошёл по спине. Шуршание истлевших занавесей в черных безымянных коридорах будило в душе потаённые страхи. Девушка покачала головой. Затем поднялась, обошла мраморный столик и положила руки ему на плечи. Глаза ее были влажными, и страх застыл в них, и отчаяние, от которого у Амальрика комок застрял в горле. Он обнял ее и почувствовал, как она дрожит.   - Не отпускай меня! - взмолилась она. - Мне так страшно! О, я мечтала, чтобы пришёл такой мужчина, как ты. Я непохожа на остальных! Они лишь мертвецы, вслепую бродящие по забытым улицам, но я-то жива! Кровь моя горяча, и чувства бурлят в ней. Мне ведом голод и жажда, и страсть к жизни. Мне невыносимо безмолвие этих улиц, упадок и разрушение, и бесцветные обитатели Газаля, хотя я никогда не видела ничего иного. Поэтому я сбежала, мне так хотелось жить… Она безутешно рыдала в его объятиях. Волосы струились по точёному лицу, и аромат их кружил ему голову. Девушка прижималась к нему всем телом, обнимая Амальрика за шею. Крепче стиснув ее в объятиях, он поцеловал ее в губы, затем принялся осыпать жгучими поцелуями ее глаза, щеки, волосы, шею, грудь, пока рыдания ее не стихли, сменившись страстными стонами.   Но страсть его не была страстью насильника; чувства девушки пробудились в ответ, захлестнув ее горячей волной желания. Сияющий янтарный шар, задетый неосторожной рукой, скатился на пол и погас. Лишь звёздный свет сочился в окна.

* * *

  Лисса лежала в объятиях Амальрика на устланном шелками ложе, жарким шёпотом поверяя ему все свои тайны, надежды и упования - детские, трогательные, ужасные.   - Я увезу тебя отсюда, - пробормотал он. - Завтра же! Ты права, Газаль - это город мёртвых. Ты должна вернуться в мир. Он может быть жестоким, грубым, отвратительным, но это лучше, чем гнить здесь заживо… Ночь внезапно взорвалась истошным криком, полным ужаса и отчаяния. Ледяной пот выступил у Амальрика на висках. Он пытался вскочить, но Лисса вцепилась в него.   - Нет, нет, не надо! - послышался ее испуганный шёпот. - Не ходи туда! Останься!   - Да ведь там кого-то убивают! - Он на ощупь пытался отыскать меч. Крики доносились, кажется, с соседнего дворика. Они становились все громче и пронзительнее. И мука, заключённая в них, была невыносима. Наконец крик захлебнулся долгим хрипящим рыданием.   - Так же кричали умирающие на дыбе, я слышал, - пробормотал Амальрик, тщась подавить дрожь. - Что за демоны орудуют тут в ночи? Лисса трепетала в его объятиях, охваченная безудержным страхом. Он чувствовал, как колотится ее сердце.   - Это и есть тот ужас, о котором я говорила тебе! - прошептала она. - Ужас, обитающий в Алой Башне. Он пришёл давно; иные говорят, он был там и прежде, и вернулся, когда был построен Газаль. Он пожирает людей. Что он такое, никому не ведомо, ибо никто из тех, кто видел его, не уцелел, чтобы рассказать об этом. Возможно, это бог или демон. Поэтому отсюда бежали рабы; поэтому племена кочевников обходят город стороной. Многие были погублены чудовищем. Рано или поздно оно разделается со всеми нами и будет владеть опустевшим городом, как, сказывают, владело руинами, бывшими прежде на месте Газаля… - Но почему же люди остались здесь и не бежали прочь?   - Не знаю, - прошептала Лисса. - Они грезят…   - Колдовские чары, - протянул Амальрик. - Чары и пустота. Я видел это в их глазах. Демон околдовал их. Митра, что за гнусная тайна! Лисса уткнулась лицом ему в грудь, крепче цепляясь за юношу.   - Но что же нам делать теперь? - аквилонец поёжился.   - Ничего, - отозвалась она. - Твой меч бессилен против чудовища. Может быть, оно нас не тронет. Сегодня ночью оно уже схватило одну жертву. А нам остаётся лишь ждать, как овцам на заклание.   - Да будь я проклят, если допущу такое! - воскликнул Амальрик. - Мы не станем дожидаться утра, поедем немедленно. Собери еды и питья. А я выведу коня и верблюда наружу, к выходу. Встретимся там! Зная, что неведомое чудовище уже нанесло удар, Амальрик не боялся оставить девушку на несколько минут в одиночестве. Но мурашки бежали у него по коже, когда он шёл наружу по изгибающимся коридорам, через черные залы, где шептались гобелены. Животных он нашёл в том же дворе, где оставил их. Они нервно перебирали ногами и всхрапывали. Лошадь при виде хозяина тоненько заржала и ткнулась мордой ему в плечо, словно чуя опасность, таящуюся в ночи. Амальрик оседлал и взнуздал животных, а затем через узкие ворота вывел их на улицу. Несколько минут спустя он оказался в залитом звёздным светом дворе. И в тот же миг ужасающий вопль огласил звенящую тишину. Он доносился из той самой комнаты, где он оставил Лиссу.    Амальрик взревел и, на ходу обнажая сталь, бросился к окну. Янтарный шар горел, отбрасывая густые черные тени. Шёлковые покрывала грудой лежали на полу. Мраморный табурет перевернут. Но комната была пуста. Тошнота подкатила Амальрику к горлу. Он пошатнулся, на миг прикрыв глаза. Ярость охватила его. Алая Башня! Должно быть, чудовище уволокло свою жертву туда! Он метнулся через двор, по улице, к башне, зловеще сияющей в ночи. Улицы изгибались и сворачивали в сторону, и он побежал наперерез, через безмолвные тёмные дома и дворы, заросшие травой, дрожавшей на ночном ветру. Впереди вокруг багровой башни виднелись какие-то развалины. Следы разрушения там были даже заметнее, чем в самом городе. Там явно никто не жил. И среди грязи, камней и хлама красная башня вздымалась подобно ядовитому цветку в руинах склепа. Чтобы попасть в башню, он должен был перебраться через развалины. Амальрик бесстрашно двинулся вперёд, отыскивая дверь. Распахнув ее, он вошёл, держа наизготовку меч. И тогда глазам его открылось зрелище, какое может явиться человеку лишь во сне. Перед ним простирался длинный коридор, озарённый тусклым сиянием, на стенах висели странные, вызывающие дрожь гобелены. Далеко внизу он заметил ковыляющую фигуру - белую, обнажённую, что-то тащившую следом - и от ужаса пот выступил у него на лбу. Затем существо исчезло, а с ним погас и призрачный свет. Амальрик оказался в кромешной тьме, лишённый зрения, лишённый слуха, а перед внутренним взором его все так же стояла согбенная белая фигура, волочащая за собой бездыханное тело по бесконечному чёрному коридору. Он ощупью двинулся вперёд, пытаясь припомнить. Мрачная легенда, рассказанная свистящим шёпотом у умирающего костра, в похожей на череп хижине чернокожего колдуна - легенда о божестве, обитающем в багровом доме, в забытом городе, о тёмном божестве, которому поклонялись в жарких влажных джунглях и по берегам медленных печальных рек. И вспомнилось ему заклинание, произнесённое на ухо дрожащим от страха и благоговения голосом, перед которым сама ночь затаила дыхание, притихли львы у реки и даже листва замерла, не смея шелестом нарушить безмолвие. Оллам-онга, шептал чёрный ветер в невидимом коридоре. Оллам-онга, шептала пыль у него под ногами. Пот леденил кожу, и клинок дрожал у него в руке. Он проник в дом бога, и страх стиснул его душу в костлявом кулаке. Дом бога - весь ужас этих слов вдруг дошёл до него. Все страхи предков, и страхи ещё более древние, дочеловеческие, изначальные, восстали в душе его, ужас всеобъемлющий и необъяснимый охватил его. Сознание своей хрупкой человечности давило на него в этом доме, который был домом бога. Вокруг него дрожало едва различимое сияние. Кажется, он приближался уже к самой башне. Ещё мгновение, и он прошёл в высокую арку и принялся подниматься по непривычно широким ступеням. Все выше и выше. И чем дальше он шёл, тем сильнее охватывала его слепая ярость, последняя защита человека от всяческой дьявольщины. Он позабыл страх. Сгорая от нетерпения, он пробирался сквозь густую недобрую тьму, пока не оказался в комнате, залитой золотистым светом.   В дальнем конце комнаты широкие ступени вели к помосту, заставленному каменными сооружениями. Изуродованные останки предыдущей жертвы ещё оставались на возвышении. Рука безвольно свисала на ступенях. Мраморные ступени были все в потёках крови, подобных сталактитам, что вырастают вокруг горячего источника. Часть потёков были давними, высохшими, побуревшими; но была там и свежая кровь, ещё влажная, сверкавшая во тьме. У подножия лестницы возвышалась недвижимая нагая фигура. Амальрик застыл, язык его присох к гортани. Сперва ему показалось, что перед ним человек. Белый гигант, стоящий, скрестив мощные руки на алебастровой груди. Но огненные шары вместо глаз не могли принадлежать человеку! В глазах этих Амальрик узрел отблески адского пламени, приглушенные последней из теней.   Фигура внезапно начала терять чёткость, контуры ее принялись дрожать… расплываться. С невероятным усилием аквилонцу удалось разорвать путы безмолвия и выдавить ужасное загадочное заклинание. И в тот же миг, как пугающие слова пронзили тишину, белый гигант замер. Застыл. И очертания его фигуры вновь сделались ясными и чёткими на золотистом фоне.   - Ну, давай же, и будь ты проклят! - истошно возопил Амальрик. - Я замкнул тебя в человеческом обличье! Правду сказал чёрный колдун! Это он дал мне заклинание! Давай, Оллам-онга! Пока ты не разрушил чары, сожрав моё сердце, ты такой же человек, как и я! С рёвом, подобным вою урагана, тварь бросилась вперёд. Аквилонец отскочил, уворачиваясь от протянувшихся к нему когтей, сила которых во много раз превосходила силу смерча. Оставленный в сторону коготь зацепил его тунику, с лёгкостью распарывая ткань, точно истлевшее тряпье. Но Амальрик, которому страх придал сил и подвижности, успел развернуться и вонзить меч в спину чудовища, так что клинок на локоть вышел у того из груди. Жуткий вой, полный муки и нечеловеческой злобы, потряс башню. Тварь развернулась и бросилась на Амальрика, юноша увернулся и кинулся вверх по ступеням на возвышение. Ухватив мраморный табурет, он с силой швырнул его в чудовище, карабкающееся по лестнице. Тяжёлый снаряд ударил тварь прямо в голову, увлекая ее вниз, но та встала вновь. То было жуткое зрелище. Обливаясь кровью, чудище продолжало ползти по ступеням. В отчаянии Амальрик схватил нефритовую скамью и, застонав от непосильного напряжения, швырнул ее вниз. Вес каменной громады пригвоздил Оллам-онга к полу, и он рухнул среди осколков, в луже дымящейся крови. В последнем исступлённом усилии чудовище приподнялось на руках, глаза его остекленели. И разразилось протяжным жутким воем.    Амальрик содрогнулся от ужаса, ибо дикий вопль твари не остался без ответа. Откуда-то свысока демоническим эхом отозвались бесчисленные голоса, и изуродованная туша рухнула на залитый кровью пол. Так ушёл один из богов Куша. Мысль эта внушила Амальрику безотчётный, необъяснимый ужас. Объятый паникой, он кинулся вниз с возвышения, отпрянув от трупа чудовища. Казалось, сама ночь кричит, обвиняя его, потрясённая свершившимся святотатством. Первобытный космический страх затмил торжествовавший победу разум. У самой лестницы он застыл, поражённый. Из темноты, протягивая белые руки, к нему вышла Лисса. Глаза ее были заводями страха.   - Амальрик! - воскликнула она дрогнувшим голосом. Он сжал ее в объятиях.   - Я видела, - прошептала она, - как чудовище поволокло по коридору труп. Я вскрикнула и бросилась бежать. А когда возвращалась, услышала твой крик, и поняла, что ты отправился за мной в Алую Башню…   - И пришла разделить мою судьбу, - вымолвил он через силу. Она попыталась заглянуть ему через плечо, но он прикрыл ей глаза и заставил отвернуться. Ни к чему ей видеть тело на багряном полу. Он поправил порванную тунику, но не решился вернуться за мечом. Амальрик повёл трепещущую Лиссу прочь, но, когда оглянулся, увидел, что труп поверженного божества уже не белеет среди мраморных осколков. Заклинание, заключившее Оллам-онга в человеческом обличье, действовало при его жизни, но не после смерти. У Амальрика потемнело в глазах, и все же он взял себя в руки и поторопился спуститься с девушкой по лестнице и скорее убраться из зловещих развалин. Он не замедлил шага, пока они не оказались на улице, где жались друг к другу дрожащие верблюд с лошадью. Он второпях усадил девушку в седло и сам вскочил на жеребца, затем направился прямиком к пролому в стене. Ему не хватало воздуха, он дышал прерывисто и жадно, но ночная прохлада пустыни остудила разгорячённую кровь; здесь хотя бы не пахло затхлостью и тленом. К луке его седла был приторочен небольшой бурдюк с водой.   Еды не было, а меч его остался в Красной Башне. Без пищи и оружия им предстояло пересечь пустыню, однако любые опасности меркли перед тем, что довелось им пережить в городе, оставшемся позади.   Без слов они тронулись в путь. Амальрик взял курс на юг; где-то там, по его расчётам, должен был найтись колодец. Рассвет они встретили, поднявшись на гребень дюны; аквилонец обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на Газаль, омытый розовым сиянием, и застыл, как громом поражённый. Лисса вскрикнула. Из бреши в стене выезжали семеро всадников; лошади их были чернее ночи, и сами они с головы до пят были закутаны в черные плащи. Но в Газале не было лошадей! Ужас объял Амальрика и, поспешно отвернувшись, он принялся нахлёстывать своего скакуна. Поднялось солнце, сперва алое, затем золотое, и, наконец, белое, раскалённое и не знающее пощады. Беглецы ехали, изнемогая от жары и усталости, ослеплённые безжалостным сиянием. Несколько раз они позволили себе смочить губы водой. А за спиной, не сбавляя хода, скакали семеро всадников в чёрном. Наступил вечер; солнце, багровое и распухшее, склонилось к кромке окоёма. Ледяной рукой страх стиснул сердце Амальрика. Преследователи настигали их. Тьма наступила, и черные всадники приблизились. Амальрик взглянул на Лиссу, не в силах сдержать стона, девушка посерела от усталости, едва держась в седле. Жеребец аквилонца оступился и рухнул в песок. Солнце опустилось; луну заслонила тень огромной летучей мыши. В кромешной тьме звезды багровели, точно тлеющие угли, а за спиной Амальрик услыхал шорох, словно налетел ветер. Чёрная тень вырвалась из чрева ночи, сверкнули искры адского огня.   - Беги, девочка! - выкрикнул он в отчаянии. - Беги… спасайся! Им нужен только я! Вместо ответа Лисса соскочила с седла и крепко обняла его, прижавшись всем телом.   - Я умру вместе с тобой! Семь черных теней выросли, затмив собою звезды; они неслись на них, точно беспощадный ветер. Зловещий огонь полыхал в пустых глазницах. Но что-то прервало их стремительный бег. Лошадь пронеслась мимо Амальрика, едва не задев его. Послышался глухой звук удара - это таинственный всадник врезался в гущу нападающих. Пронзительно заржал жеребец, и трубный голос разразился ругательствами на неизвестном аквилонцу языке. В ответ из темноты донеслись встревоженные голоса. Впереди, похоже, завязалась битва; слышался топот копыт, звуки ударов, лязг стали, а громоподобный голос от души сыпал проклятиями. Вдруг из-за облаков появилась луна, высветив совершенно фантастическую сцену. Всадник на гигантском жеребце кружился, рубил и колол пустой воздух, а навстречу, сверкая ятаганами, летела дикая орда. Вдали, на гребне холма ещё мелькнули фигуры семерых черных всадников - и растворились; лишь плащи взметнулись в последний раз, подобно крыльям летучей мыши. Дикари, окружившие Амальрика, попрыгали на землю и взяли его в кольцо. Жилистые руки схватили их, худые смуглые лица злобно скалились. Лисса, не выдержав, закричала. Но чья-то мощная длань раскидала нападавших, и человек на огромном жеребце пробился через толпу. Нагнувшись с седла, он в изумлении уставился на Амальрика.   - Чтоб я сдох! - взревел он. - Амальрик-аквилонец!   - Конан!.. - Амальрик был потрясён. - Конан! Живой!   - Да, кажется, поживее твоего, - раздался ответ. - Клянусь Кромом, парень, вид у тебя такой, словно все демоны пустыни охотились за тобой этой ночью! Что это за твари? Я объезжал лагерь, чтоб проверить, нет ли где засады, как вдруг луна погасла, точно свечка, и я услышал странный шум. Конечно, я поскакал взглянуть, в чем дело, и не успел опомниться, как нарвался на этих демонов. Я бросился на них с мечом… Кром, глаза у них горели в темноте, как огонь! Я уверен, что зацепил одного, но, когда появилась луна, они исчезли, точно их ветром сдуло. Люди то были или демоны?   - Твари из самого ада! - Амальрик не мог сдержать дрожи. - И не спрашивай меня ни о чем больше. Есть вещи, о которых лучше не говорить вслух. Конан не стал настаивать и не выказал недоверия. Он верил не только в ночную нежить, но и в духов, леших и гномов.   - Да, я гляжу, ты и посреди пустыни себе красотку найдёшь, - заметил он, меняя тему разговора, и улыбнулся Лиссе. Та ещё теснее прижалась к Амальрику, со страхом поглядывая на маячивших во тьме дикарей.   - Вина! - воскликнул Конан. - Давайте сюда бурдюк!   Схватив протянутую ему кожаную флягу, он сунул ее Амальрику.   - Дай глотнуть девочке и выпей сам, - велел киммериец. - Потом возьмём вас в седло, и - в лагерь! Вам надо поесть, передохнуть и выспаться как следует. Я вижу, вы едва держитесь на ногах. Им подвели лошадь в богатой сбруе, и услужливые руки помогли Амальрику забраться в седло. Затем он поднял Лиссу, и они двинулись к югу, окружённые татуированными смуглокожими дикарями. У многих лицо до самых глаз было скрыто повязкой.   - Кто он такой? - тихонько спросила девушка, обнимая возлюбленного.   - Конан, киммериец, - отозвался тот. - Парень, с которым мы плутали по пустыне после разгрома войска. А с ним те самые дикари, что его подстрелили. Я был уверен, что он мёртв, когда оставил его, что он пал под их копьями. А теперь вижу, что он цел и невредим и, похоже, встал во главе племени.   - Страшный человек… - прошептала она. Аквилонец улыбнулся.   - Просто тебе раньше никогда не доводилось видеть бледнолицых варваров. Он бродяга, разбойник и убийца, но у него есть свой кодекс чести. Думаю, нам нечего бояться. Но в душе Амальрик отнюдь не был в этом уверен; в какой-то мере он предал киммерийца, когда бросил его в пустыне на произвол судьбы. Но ведь он не знал, что Конан жив! Сомнения терзали аквилонца. Северянин всегда был предан друзьям, однако к остальному миру не питал и тени жалости; это был прирождённый воин и дикарь. И Амальрик страшился и подумать, что будет, если Конан возжелает его Лиссу. Позже, вдосталь наевшись и выпив в лагере, разбитом дикарями, Амальрик сидел у костра перед палаткой Конана; Лисса, закутавшись в шёлковое покрывало, устроилась рядом, опустив голову ему на колени. Сам Конан сидел напротив, и отсветы костра играли на его суровом лице.   - Кто эти люди? - спросил его аквилонец.   - Воины Томбалку, - ответил варвар.   - Томбалку! - воскликнул Амальрик. - Так это не легенда?   -  Как видишь, нет, - кивнул Конан. - Когда пала моя проклятая кобыла, я от удара лишился чувств. А когда очнулся, эти негодяи уже связали меня по рукам и ногам. Это меня разозлило, и пару верёвок я порвал, но они связали их ещё быстрее, так что мне даже руку высвободить не удалось. И все же моя сила их поразила…   Амальрик молча уставился на киммерийца. Тот был высок ростом и широк в плечах, как Тилутан, но у него не было ни унции жира. Доведись им с ганатом встретиться в бою, он голыми руками свернул бы чернокожему шею. - Они решили не убивать меня на месте, а отвести в город, - продолжил тем временем Конан. - Подумали, что такой здоровяк будет долго мучиться под пыткой, чтобы доставить им удовольствие. Короче, привязали меня к лошади без седла и отправились в Томбалку.   Конан осушил свою чашу и ухмыльнулся, глядя на тлеющие угли костра. Его глаза, привыкшие к тьме и опасностям, сверкнули в полумраке, когда он вернулся к своему прерванному повествованию. Амальрик подался вперёд, а Лисса, хоть и старалась скрыть интерес, невольно придвинулась ближе. - Итак, эти стервятники притащили меня в свой город, - весело пророкотал киммериец. - И, клянусь Кромом, это было ещё то зрелище! Томбалку - настоящий рассадник хаоса, где остатки былой цивилизации безвозвратно утонули в кипящем варварстве. Представь себе, Амальрик: циклопические стены древней стигийской крепости, чёрные и щербатые, как зубы мертвеца. А к ним, точно гнезда ласточек, прилепились тысячи глинобитных хижин чернокожих дикарей и грязные шатры шемитов. Воздух вонял потом, кровью и дешёвым вином. В этом котле варились все отбросы юга: кочевники-шемиты, беглые стигийцы, дикари из джунглей - все, у кого кинжал был острее совести.   Меня, связанного и злого, как медведь в капкане, протащили через ревущую толпу к полуразвалившемуся дворцу. Воины, что пленили меня, всё шептались о своей правительнице, почтительно называя её «рыжеволосой ведьмой». У меня зародились смутные подозрения, уж больно знакомое прозвище, но я держал их при себе.   Когда меня впихнули в тронный зал, я увидел её. И, Кром, я не смог сдержаться! Я расхохотался так, что стражники отшатнулись, решив, что я спятил.   Амальрик удивлённо присвистнул. - Потому что на троне, заваленном шкурами, вальяжно развалившись, сидела моя старая знакомая! Авантюристка из Гиркании - Рыжая Соня!  Она была одета, как дикая казачка с реки Запорожка: белоснежная рубаха с таким глубоким вырезом, что любой мужчина мог потерять голову, не дожидаясь топора палача; алые шёлковые шаровары, заправленные в высокие сапоги; тонкую талию стягивал кушак, а на рыжих волосах, заплетённых в толстенную косу, криво сидела варварская золотая корона. Она курила трубку, щуря свои наглые зелёные глаза, и иронично мне улыбалась. Вокруг неё, точно псы, сидели её военачальники: напыщенные стигийские ренегаты, бородатые шемитские князья и чернокожие вожди с костями в ноздрях. А юные нагие рабыни лениво обмахивали её опахалами из павлиньих перьев.   Вся эта свора стервятников враждебно уставилась на меня. Они тут же загалдели, требуя моей головы. Кричали, что белый чужак - плохая примета, что меня нужно немедленно принести в жертву… Но Соня молчала, лишь хитро улыбалась. Затем она сделала едва уловимое движение рукой, и из тени за троном выступила мулатка-мамба, придворная колдунья. Она носила стигийское имя Нитокрис. И не спроста, в жилах чертовки смешалась кровь стигийских аристократов и чёрных колдунов, и красота её была поистине дикой, тревожащей. Так вот, мамба властно вскинула руку, и шум в зале мгновенно стих.   Низким, красивым голосом она заявила, что великие Лоа, духи, что говорят с ней в ночи, поведали ей, будто моя судьба - послужить делу возвышения Томбалку. Вожди и князья тут же заткнулись. Видно было, что эту ведьму они боятся больше, чем гнева своей царицы.   Тогда и Соня подала голос. Она приказала своим рабыням - шемиткам и негритянкам - увести меня, помыть и одеть, как подобает гостю, а не пленнику. Я ухмыльнулся и поклонился ей - почтительно, но с такой иронией, что она непроизвольно фыркнула в свою трубку. И вот тогда началось самое интересное...   Конан ухмыльнулся, подбросил в костёр сухую ветку, и в пляшущем свете пламени его лицо показалось высеченным из гранита. - Рабыни, хихикая и перешёптываясь, повели меня в купальни. И что это были за купальни! Остатки былой стигийской роскоши: огромный бассейн, выложенный зелёным мрамором, вода в котором подогревалась какими-то древними механизмами. Воздух был тёплым и влажным, пахнущим благовониями. Едва мы вошли, девки, не выказав и тени смущения, тут же скинули с себя свои фривольные одежды. Шемитки, негритянки... все молодые, гибкие, с упругими телами, блестевшими от масел. Они окружили меня, и их умелые пальцы быстро избавили вашего покорного слугу от грязных лохмотьев. Затем девчонки завели меня в тёплую, дымящуюся воду...   Конан прервал рассказ и громко, раскатисто расхохотался, видимо, вспомнив что-то приятное. Амальрик хмыкнул, качнув головой, а щёки Лиссы залились густым румянцем, и она уткнулась лицом в колени своего защитника. - Скажу так, - продолжал киммериец, подмигнув Амальрику, - их умелые руки смывали не только грязь пустыни, но и всю усталость из моих мышц. Они мыли меня, тёрли благоуханными губками и всячески ублажали, пока я не почувствовал себя заново рождённым.   После омовения меня облачили в чистые одежды: широкие белые шаровары, свободную рубаху и мягкие сапоги. Сверху накинули тяжёлый шёлковый халат, расшитый золотом. В таком виде рабыни привели меня в личные покои царицы.   Соня уже ждала меня. Комната была застелена коврами, в курильницах дымились благовония. Она полулежала на огромном ложе, заваленном шёлковыми подушками, и в своей обычной манере хитро ухмылялась. На ней была лишь тонкая, почти прозрачная ночная сорочка, которая больше открывала, чем скрывала её великолепное тело. Перед ложем стоял низкий резной столик, заставленный всевозможными яствами и кувшинами с вином, сверкавшим в свете масляных ламп. За спиной Сони, неподвижная, как статуя из чёрного дерева, стояла Нитокрис. Мамба хмуро и испытующе глядела на меня своими бездонными глазами, и от её взгляда по коже бежали мурашки.   Рабыни поклонились и бесшумно удалились, закрыв за собой тяжёлый занавес. - Ну что стоишь, варвар? - промурлыкала Соня. - Бери стул, садись. Отведай дары Томбалку. Ты, должно быть, изголодался.   Как ты знаешь, дружище, меня не нужно упрашивать дважды. Я с грохотом придвинул тяжёлый табурет к столу и со звериной жадностью набросился на угощение. Рыжая бестия смотрела, как я ем, с ленивой усмешкой, но, её глазки весело блестели. Клянусь Кромом! Даже на полных губах Нитокрис промелькнуло нечто похожее на улыбку.   Наконец, слегка утолив голод, я откинулся на спинку стула, вытер рот тыльной стороной ладони и впился взглядом в гирканку. - А теперь рассказывай, рыжая дьяволица. Как, во имя всех демонов, гирканская бродяга, которую я в последний раз видел в захудалой таверне в Аргосе, уселась на трон в этом змеином гнезде?   Соня томно откинулась на подушки. - История стара, как мир, Конан. Удача, предательство и острый кинжал в нужный момент. После Аргоса я прибилась к пиратам с Барахских островов. Славные были деньки! Мы грабили торговые суда, жгли прибрежные города… Но удача - продажная девка, она вечно отворачивается от меня. Нас подкараулил стигийский военный флот. После кровавой бойни меня, одну из немногих выживших, взяли в плен.   Её зелёные глаза потемнели, превратившись в два холодных изумруда, а из горла вырвалось низкое рычание. - Я пыталась бежать. Трижды. Но меня ловили. И секли плётками, как упрямую скотину. - Она невольно коснулась спины. - Клянусь, я ещё посчитаюсь с этими поклонниками Сета! Каждый шрам на моей спине будет стоить им реки крови! В конце концов, им надоело со мной возиться, и меня продали в рабство. Моим покупателем стал жирный чернокожий боров по имени Сукумбе - тогдашний царь Томбалку, который лебезил перед Стигией и искал её дружбы.   Соня усмехнулась, но в её усмешке не было веселья. - Едва увидев меня, этот старый хряк воспылал страстью. Меня омыли, нарядили в шёлковые тряпки и приготовили к ночи любви. Я уже точила ноготь, чтобы вцепиться ему в глотку, но в мои покои проскользнула она. - Соня кивнула на чернокожую. - Мамба сказала, что ей было видение от великих Лоа: с севера придёт рыжеволосая дьяволица, которая свергнет узурпатора Сукумбе и поведёт Томбалку к величию. Она предложила мне помощь и дала вот это. - Соня легонько хлопнула по кинжалу, что лежал рядом с ней на ложе. - Когда Сукумбе ввалился в покои, тяжело дыша от похоти, он набросился на меня, как голодный шакал... и получил добрый кусок стигийской стали прямо в своё жирное сердце. Из-за занавеса тут же появилась Нитокрис с двумя рабынями. Мы утащили эту тушу в катакомбы, которыми пронизан весь этот проклятый дворец. А на утро мамба созвала всех военачальников и придворных. Разыграв целый спектакль, она объявила, что отступник Сукумбе был унесён разгневанными духами в ад за свои грехи. А затем вывела меня, уже в царской мантии, и заявила, что по воле тех же духов править теперь буду я. - И все поверили? - удивился я, пристально глядя на Нитокрис. - О, нет, - протянула Соня. - Эхнатон, беглый стигийский принц и главный военачальник Сукумбе, поднял шум. Он обвинил жрицу в измене и колдовстве. Тогда мамба лишь презрительно рассмеялась. Она подошла к изумлённому стигийцу, который был вдвое выше неё, и просто ткнула своим тонким пальцем с острым, как игла, ногтем ему в грудь.   Соня сделала паузу, наслаждаясь эффектом. - Через секунду Эхнатон схватился за горло. Он хрипел, что не может дышать, его лицо из медного стало сизым, потом почернело. И он рухнул замертво. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как мухи вьются над толпою. После этого никто не посмел возразить. Все эти гордые вожди и князья попадали на колени и присягнули мне на верность.   Она звонко расхохоталась. - Так я стала правительницей мифического Томбалку!

* * *

  Конан ухмыльнулся, глядя на ошеломлённого Амальрика. - Вот, что рассказала мне рыжая бестия, пока мы сидели в её покоях, - подытожил он. - После этого в разговор вмешалась колдунья. Нитокрис заявила, что дворцовый переворот, мол пошёл Томбалку на благо. Соня, оказывается, не только улучшила жизнь своих новых подданных, отменив некоторые самые жестокие поборы Сукумбе, но и с рвением принялась за реорганизацию армии.   Мамба продолжала напыщенно говорить, как это принято у чернокожих, а Соня только важно кивала, но я видел в её зелёных глазах огонь амбиций, который мог бы сжечь дотла целую империю. Гирканка заявила, что у неё далеко идущие планы. Например, отомстить стигийским ублюдкам за свой плен и унижения. «Но для этого, - сказала Соня, глядя прямо на меня, - мне потребуется опытный полководец. Воин до мозга костей».   Конан сделал паузу и самодовольно усмехнулся. - Ну, я и говорю, без ложной скромности: «Такой как я?». Она расхохоталась и кивнула. Кром, такие авантюры мне всегда были по душе! Шанс пограбить богатейшие южные провинции Стигии, да ещё и во главе целой армии дикарей? Я согласился, не раздумывая ни секунды.   Варвар одним махом осушил свой бурдюк до дна и кинул его на песок. - Так я стал генералом при рыжей дьяволице, - он подмигнул Амальрику. - Ну и её любовником… да и не только её. Теперь я делю ложе сразу с двумя женщинами - с царицей и её верховной жрицей. Пускай последняя и смотрит на меня волком, когда я выбираю рыжую.   Конан снова раскатисто расхохотался, и его смех был полон первобытной жизненной силы. Внезапно он посерьёзнел и наклонился к Амальрику, - его взгляд стал острым и прямым. - И вот поэтому, дружище, я предлагаю тебе поехать со мной в Томбалку. Мне нужны такие опытные офицеры, как ты. Люди, на которых я могу положиться, когда мы поведём нашу орду на север. Там будет славная резня и богатая добыча!   Амальрик нахмурился. Он бросил взгляд на Лиссу, которая испуганно прижималась к нему. Картина дикого города, нарисованная Конаном, - этого рассадника авантюристов, разбойников и безжалостных головорезов - была последним местом, куда он хотел бы привезти эту нежную, словно пустынный цветок, девушку. Но киммериец был прав - в пустыне их ждала лишь смерть от жажды или от клинка какого-нибудь кочевника. У него попросту не было иного выхода.   Тяжело вздохнув, аквилонец, скрипя сердцем, кивнул. - Я согласен, Конан. Мы поедем с тобой.