3

Два дня они ехали сквозь раскалённое горнило пустыни, и мир, казалось, свёлся к трём простым вещам: безжалостному белому солнцу в синем небе, жёлтому морю песка под копытами коней и неутолимой жажде, иссушавшей горло. К исходу второго дня, когда солнце, багровое и распухшее, начало клониться к горизонту, вдали проступили смутные очертания. То был легендарный Томбалку! Но даже живописный рассказ Конана не мог подготовить Амальрика к подобному зрелищу - город походил на обломок челюсти какого-то доисторического титана, жадно впившегося в плоть пустыни.   Когда они подъехали ближе, аквилонец понял, насколько точен был киммериец в своих описаниях. Основанием города служили циклопические, почерневшие от времени стены древней стигийской крепости, сложенные из базальтовых глыб, казалось, неподвластных руке человека. Но на этом древнем, умирающем скелете бурлила, кишела и разрасталась новая, дикая жизнь. Словно грибы после дождя, к массивным стенам лепились убогие глинобитные хижины чернокожих, а целые кварталы состояли из грязных, пропахших дымом шатров шемитов-кочевников.   Едва их отряд миновал полуразрушенные ворота, их поглотил оглушительный рёв и смрад. Воздух был густым, его можно было резать ножом. В нём смешались запахи пота тысяч немытых тел, едкий дым навозных костров, острый дух пряностей, кислый запах пролитого вина и вездесущая вонь верблюдов. Уши закладывало от какофонии звуков: зычные крики на десятке варварских наречий, звон молотов в кузницах, ржание коней, визг женщин и хриплые боевые песни, которые горланили воины, тренируясь на пыльных плацах.   Город казался одним гигантским, кипящим военным лагерем. Куда бы Амальрик ни посмотрел, он видел воинов. Вот отряд чернокожих гигантов из Куша, чьи мускулистые тела блестели от масла, отрабатывал удары копьями, двигаясь в едином, смертоносном ритме. Вот группа горбоносых шемитов в полосатых халатах яростно торговалась за коня, то и дело хватаясь за рукояти кривых сабель. У стены таверны, больше похожей на сарай, лениво прислонились несколько стигийских изгнанников в чешуйчатых доспехах; их холодные, жёсткие глаза с надменным безразличием скользили по толпе.   Повсюду здесь кипела жизнь: на импровизированном плацу мускулистые воины рубились на мечах под хриплые крики сотников; обозные шлюхи с наглой краской на смуглых лицах зазывали мужчин в свои шатры; маркитанты громко расхваливали свой товар - от дешёвого вина до краденого шёлка и нагих рабов.   Амальрик, как профессиональный воин, не мог не отметить дикую силу, что таилась в этом хаосе. Здешний люд был рождён для битвы, их колыбельной был лязг стали, а единственным законом - право сильного. Но как благородный человек, выросший в Аквилонии с её чёткими правилами и кодексом чести, он чувствовал и глубокое отвращение. Это было гнездо стервятников, готовых в любой момент вцепиться друг другу в глотку.   Лисса, бледная как полотно, вцепилась в его руку. Для неё, выросшей в призрачной, меланхоличной тишине Газаля, это бурлящее море грубой, животной жизни было настоящим адом. Каждый крик, каждый грубый хохот заставлял её вздрагивать. Она жалась к Амальрику, как к единственной опоре в бушующем океане варварства, и её широко раскрытые глаза были полны ужаса.   А вот Конан чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он восседал на своём громадном жеребце, словно варварский бог, вернувшийся в своё дикое святилище. Киммериец зычно хохотал, отвечая на приветствия своих воинов, хлопал по плечу бородатого шемитского шейха-изгнанника, отпускал сальную шутку в адрес пышногрудой обозной девки, и весь этот хаос, казалось, был подчинён его воле. Он был сердцем этой дикой орды, её неоспоримым вожаком.   Отряд медленно продвигался к центру города, к полуразрушенному дворцу, мрачно возвышавшемуся над глинобитными лачугами. Чем ближе они подъезжали, тем более дисциплинированной становилась стража, тем острее и холоднее были взгляды, провожавшие чужаков. Хаос улиц сменялся напряжённой, затаившейся силой. Они вступали в логово львицы.

* * *

  Путники спешились у подножия массивной лестницы, ведущей во дворец. Здешняя стража разительно отличалась от разношёрстной толпы на улицах. Это были высокие, молчаливые чернокожие гиганты из Куша, сжимавшие в руках длинные копья с широкими лезвиями. Их лица были холодны и бесстрастны, словно стигийские погребальные маски, но в глубине тёмных глаз таилась холодная жестокость. Воины были профессиональными убийцами, но и они почтительно расступились перед Конаном, пропуская небольшую процессию к тяжёлым бронзовым вратам.   Тронный зал встретил их гулким эхом и таинственным полумраком. Воздух здесь был спёртым, пахнущим пылью веков, чадящим жиром факелов и кислым вином. Амальрик, привыкший к светлым, просторным залам аквилонских замков, почувствовал себя так, словно вошёл в древнюю гробницу. Выцветшие фрески, изображавшие кошмарных змееголовых богов Стигии, взирали со стен пустыми глазницами, их древняя магия, казалось, ещё цеплялась за осыпающуюся штукатурку. Но варварство и здесь заявило о себе: рядом с древними барельефами размещались грубо прибитые к стенам трофеи - черепа вражеских вождей, ободранные знамёна побеждённых племён и экзотическое оружие из далёких южных земель.   Военачальники и придворные, столпившиеся у трона, молчали, и эта тишина была куда более угрожающей, чем рёв улиц. Десятки хищных глаз впились в пришельцев, оценивая, изучая, выискивая малейшую слабость.   И посреди этого молчаливого сборища головорезов, на своём чёрном троне восседала она.   Амальрик замер. Он видел королеву Аквилонии, закутанную в шёлк и горностай, чья власть была сокрыта за придворным этикетом и сталью королевских рыцарей. Он видел стигийских принцесс, чья красота была холодной и ядовитой, словно у змей. Но он никогда не видел ничего подобного Рыжей Соне.   На высоком троне из чёрного дерева, заваленном леопардовыми шкурами, вальяжно развалилась молодая женщина. Рыжая Соня - неистовая дьяволица, родившаяся в привольных степях далёкой Гиркании. Её рыжие, как пламя, волосы были заплетены в толстую косу, перехваченную золотыми кольцами. Белоснежная вышитая рубаха, какие носят дикие казачки с реки Запорожка, была распахнута на груди, не скрывая, а лишь подчёркивая гордые и упругие очертания её высокой груди. Тонкую талию перехватывал алый шёлковый кушак из Турана, за который был заткнут длинный кинжал в ножнах, усыпанных самоцветами. Возможно, именно им она расправилась с Сукумбе - недавним правителем Томбалку… Просторные шёлковые шаровары были заправлены в высокие сапоги-ботфорты из мягкой кожи. На её голове криво сидела грубая варварская корона из чеканного золота, а на плечи был небрежно накинут алый королевский плащ, подбитый мехом чёрной пантеры. Она лениво курила длинную трубку из вишнёвого дерева, иронично улыбаясь и выпуская кольца сизого дыма.   Сила царицы не нуждалась в подтверждении. Она исходила от неё, как жар от огня. Она не сидела на троне - она владела им, как львица владеет скалой, с которой обозревает свои владения. В каждом её ленивом движении, в том, как она держала свою трубку, в ироничном изгибе её полных губ, чувствовалась абсолютная уверенность в себе. Её красота была не изнеженной красотой цивилизации; это была опасная, дикая красота идеально выкованного клинка. Амальрик вдруг понял, эта женщина не царица дикого края, она - воплощение самой войны - прекрасной, жестокой и опьяняющей. Взгляд аквилонца, против воли, вспыхнул от восхищения.   В тот же миг он почувствовал, как напряглась стоящая рядом с ним Лисса, и, опустив взгляд, увидел, что ее тонкие пальцы побелели, сжимая рукав его кожаной куртки. В глазах девушки, таких чистых и невинных, плескалась жгучая ревность. Она молчала, покорно и тихо, но её страдание было почти осязаемым. Почувствовав внезапный укол раскаяния, Амальрик нежно пожал ей руку, с ласковой улыбкой взирая на свою возлюбленную. Несомненно, Соня была прекрасной женщиной, но аквилонец уже отдал своё сердце деве из Газаля…    Соня лениво махнула трубкой в сторону Конана. - Глядите-ка, Кром не дал моему генералу бесследно сгинуть в песках, - промурлыкала она. - Он даже привёл с собой компанию.   Она перевела взгляд на Амальрика, и её зелёные глаза цепко и оценивающе прошлись по его фигуре. - Это Амальрик, аквилонец, - усмехнувшись, заявил Конан. - Хороший рубака. Я обещал ему капитанский чин в нашей славной армии. А это его девушка, Лисса.   Соня благосклонно кивнула Амальрику, её улыбка стала шире. - Нам позарез нужны толковые офицеры, особенно из западных земель. Добро пожаловать, капитан. - Затем её взгляд скользнул по Лиссе, и в нём не было ничего, кроме холодного безразличия. Она отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена.

* * *

  Но не успел Амальрик поклониться, как из тени у трона выступила другая фигура. Он сразу узнал ее. Это была Нитокрис - мамба, верховная жрица, о которой рассказывал Конан. В её жилах текла кровь стигийских аристократов и чернокожих колдунов, и это смешение породило тревожащую, змеиную красоту. Кожа цвета тёмного мёда, точёные черты лица и огромные, бездонные чёрные глаза, в которых, казалось, отражалась сама ночь. Жрица была одета в полупрозрачное платье шитое, видимо, для какой-то стигийской принцессы. Впрочем, оно идеально подходило и мулатке, выгодно подчёркивая плавные изгибы ее сладострастного тела.    Нитокрис пристально воззрилась на Амальрика и Лиссу, и её колдовские глаза внезапно испуганно расширились. Она отшатнулась, словно от удара. - Смерть! - сдавленно прошептала мамба. - Нет… хуже! Немёртвая погибель крадётся за ними!   Внезапно её шёпот перерос в пронзительный, леденящий душу вопль. Она вытянула дрожащую руку и ткнула пальцем в Амальрика и Лиссу. - Смерть крадётся за ними! Чёрная тень Алой Башни следует за чужаками по пятам! Я чувствую её хладное дыхание!    Придворные, до этого взиравшие на спутников Конана лишь с враждебным любопытством, отшатнулись. Суеверный ужас, дремавший под тонкой оболочкой варварской гордости, мгновенно ожил, требуя пустить кровь. По залу пронёсся испуганный ропот, послышался скрежет оружия, вынимаемого из ножен. - Они принесут гибель великому Томбалку! - завыла Нитокрис, впадая в исступление. - На них проклятие древнего бога! Их нужно убить! Содрать с живых кожу! Немедленно принести в жертву, пока тень не пожрала нас всех!   Толпа дикарей, готовая разорвать на куски святотатцев, начала медленно сжимать кольцо вокруг новоприбывших.   Амальрик отреагировал мгновенно. Не имея оружия, он оттолкнул за спину оцепеневшую от ужаса Лиссу, и его тёмные глаза холодно и жёстко прошлись по лицам ближайших воинов. Он был один и безоружен против сотни, но любой, кто сделал бы ещё один шаг, заплатил бы за это своей кровью. - Довольно!   Соня не повышала голоса, но в нём звучала такая ледяная властность, что он обрушился на замершую толпу, подобно удару хлыста. Гирканка не встала, лишь подалась вперёд, и вся её ленивая грация исчезла, сменившись хищной, напряжённой позой пантеры перед прыжком. Её пронзительные зелёные глаза превратились в два ледяных осколка. - Нитокрис, уймись! Я же сказала, они мои гости. И я не позволю диким суевериям и бабским припадкам лишать мою армию толковых офицеров из-за всяких сказок о вампирах и призраках!    Мамба медленно пришла в себя. Дрожь утихла, но ужас в её глазах не исчез. - Но, моя царица… видение… - прошептала она.   И тут громовой хохота Конана потряс своды зала. Он нарочно смеялся громко, вызывающе, и в смехе его была вся первобытная мощь человека, что верит лишь в силу своей руки и остроту верного клинка. - Бред припадочной бабы! - пророкотал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. - Кром! Сколько я этих колдунов да пророков повидал на своём веку! Большинство из них плохо кончили, - он белозубо улыбнулся мрачной жрице, - с моей сталью в глотке!   Соня тоже улыбнулась, полностью разделяя скептицизм киммерийца.   Насмешка варвара подействовала на толпу отрезвляюще. Сочетание ледяного гнева их царицы и презрения её могучего генерала пересилило даже мистический ужас дикаря. Воины смущённо опустили оружие.   Губы Нитокрис изогнулись в странной улыбке. Она низко поклонилась Соне, но взгляд ее был устремлён на Амальрика. - Я повинуюсь, моя царица, - прошипела жрица. И, прежде чем растаять в тенях у трона, её тихий, но отчётливый шёпот пронёсся по притихшему залу, заставив кровь похолодеть в жилах Амальрика: - Проклятие Оллам-онги чёрной тенью падёт на Томбалку, и когда мёртвые восстанут, ни один из нас не останется в живых.

* * *

  Знойная южная ночь опустилась на Томбалку, но тишины так и не принесла. Город-лагерь гудел, как потревоженный улей, и этот гул проникал в распахнутое настежь окно царской опочивальни. Внизу, в лабиринте улиц, плясали сотни костров, отбрасывая дрожащие, кровавые отсветы на стены глинобитных хижин. Из темноты доносился низкий, гортанный гул - то ли боевая песнь, то ли ритуальное песнопение чернокожих воинов, чей ритм был древним, как сама эта выжженная земля.   Покои Рыжей Сони были воплощением варварской роскоши. Огромное, широкое ложе было завалено грудой тончайших шёлковых одеял, пуховых перин из Стигии и шкур экзотических зверей. Воздух был пропитан ароматами сандала, мускуса и волнующим запахом женского тела после любви.   На этом ложе, подложив могучие руки под голову, развалился Конан. На его губах играла самоуверенная, сытая улыбка человека, утолившего все свои аппетиты. Он был наг, и свет луны, льющийся в окно, выхватывал из полумрака рельеф его рубленых мышц и сеть старых шрамов, украшавших могучее тело.   Рыжая Соня стояла у окна, полностью обнажённая, подставив распалённое страстью тело ночной прохладе. Таинственный лунный свет обливал её фигуру, превращая кожу в полированный алебастр. Он очерчивал сильную линию её спины, соблазнительную округлость ягодиц и длинные, стройные ноги. Свет серебристыми нитями прочерчивал тонкие рубцы на её лопатках - зловещее напоминание о недавнем стигийском плене. Огненно-рыжие волосы гирканки, распущенные и разметавшиеся по плечам, казалось, впитывали лунный свет, превращаясь в призрачное серебряное пламя. Она была похожа на дикую богиню войны, отдыхающую после битвы и с удовлетворением взирающую на покорённый ею мир.   Конан любовался этой необычной женщиной молча, его глаза хищно блестели в полумраке. - Ты хороша, рыжая дьяволица, - пророкотал он наконец. - Вид, что заставил бы самого Сета позабыть о своих змеях. Но куда подевалась наша подруга? Я думал, Нитокрис разделит с нами веселье.   Соня медленно повернула голову, и её губы тронула ироничная улыбка. - Наша придворная волшебница сегодня не в настроении для плотских утех. Она сослалась на неотложные ритуалы.   Киммериец удивлённо приподнял бровь. - Ритуалы? - Именно, - гирканка отошла от окна и с кошачьей грацией опустилась на край ложа. - Сказала, что знамения тревожные, и ей нужно поговорить с духами. Заперлась в своих покоях и что-то напевает там дурным голосом.   Конан грязно выругался себе под нос. - Кром, никогда не доверял этому отродью! Колдуньи и жрицы - вечно плетут свои сети из лжи и страха. Соня звонко расхохоталась. - Но это не мешает тебе делить с ними ложе, варвар. Особенно, если они так красивы, как Нитокрис.   Киммериец хмыкнул, не найдя что возразить. Он и впрямь не мог устоять перед змеиной, тёмной красотой мамбы.   Соня подползла к Конану; обвив его могучую шею руками, она положила свою рыжеволосую головку на могучую грудь киммерийца. Гирканка помолчала, прислушиваясь к гулкому стуку его сердца. - Конан, - тихо спросила она, - ты веришь её словам? Тому, что она кричала в тронном зале?   Мужчина почувствовал, как женщина на его груди слегка напряглась. - Сегодня она была чертовски убедительна, - продолжила Соня. - Этот ужас в её глазах… он был неподдельным. На миг даже я почти поверила в её бредни о проклятии.   Конан лишь усмехнулся в темноте. - Бредни и есть. Когда я наткнулся в пустыне на твоего нового капитана с его девчонкой, на них и вправду пытались напасть какие-то ублюдки, закутанные в чёрные плащи с головы до пят. Но стоило мне взмахнуть мечом, как вся эта нечисть убралась восвояси, точно тени на рассвете.   Он крепче прижал гирканку к себе, его рука уверенно легла на её упругую ягодицу и отвесила звонкий, одобрительный шлепок. Соня лишь тихо хихикнула в ответ. - А то, что опасается доброй стали, - прорычал киммериец ей в самые губы, - того Конан не боится!   И он завершил свой нехитрый вывод долгим, яростным поцелуем, заставляя Соню забыть о тревожных пророчествах и тенях, что, возможно, уже сгущались над Томбалку.