Часть 8

Вечер выдался тяжёлым. Не тем привычным напряжением, когда голос не слушается, а чем-то более глубоким, более раздражающим — он не рождался вовсе. Это было похоже на попытку вдохнуть в затхлой, спёртой комнате: лёгкие сжимались, воздух царапал горло, и вместо чистого, свободного звука вырывалось лишь жалкое, сдавленное сипение. Каждая нота давалась с боем, каждый переход скрежетал фальшью, словно кто-то невидимый водил тупым смычком по ржавым, покрытым паутиной струнам. Амели чувствовала себя сейчас жалкой ученицей, впервые взявшей в руки ноты. Она брала начало арии Маргариты из «Фауста» Гуно уже в восьмой раз. Восьмой раз! Её губы беззвучно шевелились, отсчитывая такты, но стоило ей раскрыть рот, чтобы извлечь ту самую, выстраданную фразу «Je veux m’enfuir…», как голос срывался на середине, захлёбываясь собственным бессилием. Это было похоже на падение с крутого обрыва: сначала стремительный взлёт надежды, а затем — пустота, в которой остаётся только отчаяние. Амели сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя багровые полумесяцы. Она не имела права на слабость. Но сейчас, в этой гримерке, где пахло воском и пылью не было ни директора, ни публики. Была только она и её враг — собственный голос. Амели стояла посреди комнаты, сжимая листы нот в дрожащих пальцах. Бумага была испещрена её пометками: здесь — «дыхание!», там — «мягче», в углу — выцветшее сердечко, которое она нарисовала когда-то в минуту сентиментальности. Теперь эти знаки казались насмешкой. Свечи на туалетном столике догорали, отбрасывая пляшущие, тревожные тени на высокие стены, обитые тёмно-бордовым бархатом. Пламя колыхалось от каждого её резкого движения, и тени метались, словно призраки. Газовый рожок на стене шипел, выплёвывая неровный жёлтый свет, который дрожал и мерцал, создавая иллюзию, что сама комната дышит — неровно, с надрывом. Она подошла к фортепиано, стоявшему в углу. Инструмент был старым, с потрескавшейся клавиатурой, но обладал удивительно певучим, глубоким тембром. Амели положила ладонь на крышку, чувствуя под пальцами прохладное дерево. — Проклятье… — прошептала она, и это слово, сорвавшееся с губ, прозвучало не как ругательство, а как молитва — отчаянная, горькая. Она ударила ладонью по крышке. Инструмент отозвался глухим, обиженным гулом, в котором слышалась чуть ли не укоризна: «Ты сама виновата, не срывай на мне злость». Она начала снова. Слишком рано взяла дыхание — и голос сорвался в горловой, хриплый надрыв, похожий на крик чайки, запутавшейся в сетях. Остановилась, выдохнула, сжала кулаки. Начала ещё раз — теперь уже слишком поздно, фраза рассыпалась, как карточный домик, который рушится от малейшего дуновения. Она рванула вверх, пытаясь дотянуться до проклятого верхнего «ля», и голос… не зазвучал, а затрещал, словно сухая ветка под ногой. Звук был таким резким, что Амели невольно зажала уши. — Да что ж это такое! — выкрикнула она в пустоту, и её голос, искажённый отчаянием, заметался по комнате, ударился о стены и затих, оставив после себя лишь звон в ушах. Тишина, последовавшая за её криком, была густой, как смола. Как будто весь мир затаил дыхание, ожидая чего-то. Амели слышала, как бьётся её сердце — слишком громко, слишком хаотично. И в этой тишине, откуда-то из-за её спины, из стены, из самого воздуха — она не могла определить источник — раздался голос. — Ужасно. Абсолютно, совершенно ужасно. Это было не эхо. Не игра воображения, которую так любят обессиленные нервы. Голос был реальным — низким, бархатистым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которая делала его одновременно притягательным и леденящим кровь. Он звучал негромко, почти ласково, но каждое слово отдавалось под рёбрами, как удар колокола, заставляя внутренности сжиматься в холодный ком. В этом голосе слышалась уверенность человека, привыкшего, чтобы его слушали, и насмешка, скрытая за слоем безупречной вежливости. Амели замерла. Внутри всё оборвалось и ухнуло в холодную пропасть. Господи. Кто-то был в комнате. Или… что-то. Она медленно повернулась, стараясь не делать резких движений. Её рука инстинктивно нащупала на туалетном столике тяжёлый бронзовый подсвечник с оплывшей свечой. Пальцы сжали прохладный металл. В комнате никого не было. Только её собственное отражение в зеркале — бледное, с расширенными от ужаса зрачками, похожая на одну из тех героинь, чьи арии она пела. Но те, по крайней мере, знали, от кого бежать. А ей некуда было бежать. Дверь была заперта изнутри на массивный засов. — Не стоит хвататься за оружие, мадемуазель, — продолжил голос, и в его интонации, прежде невозмутимо-вежливой, проскользнула лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Оно вам не поможет. Поверьте, я уже давно научился обходить такие… аргументы. В отличие от совета, который я собираюсь вам дать, если вы, разумеется, не предпочтёте и дальше терзать бедное фортепиано своим… вокалом. Он сделал паузу, и Амели показалось, что она слышит тихий смешок — или это просто скрипнула половица за стеной? Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, превратившись в сиплый выдох. Её колотила крупная дрожь — не от холода, хотя в гримерке было прохладно, а от осознания, что в этой комнате, запертой изнутри, находится кто-то ещё. Невидимый. Незримый. И говорящий с ней так, словно имел на это полное право. Более того — словно он всегда был здесь, просто она раньше его не замечала. — Кто вы? — выдавила она наконец, и её голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. — Покажитесь. — Ваш самый снисходительный критик, — ответил голос, и в его тоне появилась лёгкая, чуть печальная торжественность. — И, осмелюсь заметить, единственный, чьё мнение здесь действительно что-то значит. Что касается моего лица… Увы, оно не предназначено для того, чтобы его разглядывали. Скажем так, я дарю свой голос, но не свою плоть. Вам не кажется, что этого достаточно? Пауза. Шорох — будто кто-то отодвинул невидимый стул. Амели обвела комнату бешеным взглядом, пытаясь уловить движение, тень, хоть что-то. Потолок с лепниной, где в полумраке угадывались амуры и лиры. Стены, обитые тканью, без единой трещины. Дверь, запертая на ключ и задвинутая тяжёлым засовом. Всё было на месте. И всё было неправильно. Она чувствовала на себе чей-то взгляд — тяжёлый, пристальный, как будто её рассматривали под увеличительным стеклом. — Берите дыхание не на «до», а на «си-бемоль», — голос зазвучал деловито, будто они не вели разговор из ниоткуда, а сидели за одним столом в кафе. — Вы начинаете фразу на выдохе, который уже потерял опору. Отсюда и эта ваша… как бы помягче… вибрация, напоминающая мычание старой коровы. Прошу прощения за прямоту, но искусство не терпит компромиссов. А я, знаете ли, привык называть вещи своими именами. Это было уже слишком. Страх, секунду назад парализовавший её, вспыхнул и превратился в ярость. Горячую, стремительную, необдуманную — ту самую, что толкает людей на безрассудства. Щёки Амели залились краской, а в груди поднялась такая волна негодования, что она едва могла дышать. — Да как вы смеете! — выкрикнула она в пустоту, и голос её, на этот раз, не сорвался, а прозвучал звонко, почти театрально. — Кто дал вам право судить?! Вы — невидимка, трус, прячущийся за стенами! Выходите и повторите это мне в лицо, если у вас хватит смелости! Она швырнула подсвечник в сторону стены, откуда, как ей казалось, доносился голос. Бронза глухо стукнулась о камень, оставив на обоях вмятину, и упала на пол, покатившись с жалобным звоном. Свеча выпала и погасла, оставив после себя тонкую струйку дыма. В комнате стало темнее. — Я не собираюсь слушать… слушать… чёрт знает что! — продолжала она, уже не контролируя себя. Она умолкла, тяжело дыша, и в тишине, наступившей после её тирады, почувствовала, как отчаяние снова поднимается из глубины. Она только что выставила себя дурой. Перед кем? Перед стеной? Перед собственным безумием? В ответ — тишина. Такая же густая, как до этого. Но в ней чувствовалось… ожидание. Словно невидимый собеседник давал ей время выпустить пар. А затем, когда её дыхание выровнялось, голос прозвучал снова — спокойно, даже с оттенком скуки. — Закончили? — спросил он. — Или будет продолжение? Я, признаться, рассчитывал на более содержательный диалог. Но, видимо, переоценил уровень вашего самоконтроля. Увы, это часто случается с примадоннами — слишком много аплодисментов, слишком мало работы над собой. Вы швыряете подсвечники, а нужно швырять гордыню. Впрочем, это ваше дело. Эти слова отрезвили её, как пощёчина. Амели замерла, тяжело дыша. Гнев схлынул так же быстро, как и нахлынул, оставив после себя странную пустоту — такую, когда внутри не остаётся ничего, кроме тихого, холодного стыда. И в этой пустоте зазвучал тихий, трезвый голос разума. Он прав. Он, чёрт возьми, абсолютно прав. Ты брала дыхание на «до» — нет, даже хуже, ты вообще не думала о дыхании. Ты срывалась. Ты звучала как… как он сказал. Старая корова. Нет, даже коровы звучат естественнее. Она медленно опустилась на стул, стоявший у туалетного столика, положила локти на колени и закрыла лицо руками. Пальцы дрожали. Стыд — не раскаяние, нет, не та сладкая, очищающая горечь, о которой пишут в романах, а едкий, горький стыд человека, который только что выставил себя последней дурой перед тем, чьё мнение — она уже поняла это — действительно имело значение. И он, этот невидимый, этот голос из стен, был прав в каждом слове. А она нагрубила. — Я… — начала она, но голос сорвался, превратившись в хрип. Она откашлялась, провела ладонью по влажному лбу. — Вы правы. Простите. Я была не права. Слова дались с трудом. Не потому, что она не хотела их произносить. А потому, что она не привыкла их произносить. Извинения были для неё чем-то чуждым, почти унизительным — уделом слабых или виноватых, а она никогда не считала себя ни тем, ни другим. Но сейчас она извинялась не для него. Она извинялась для себя. Чтобы доказать себе, что она ещё не окончательно потеряла человеческое достоинство, что способна признать ошибку. — Прощаю, — голос зазвучал мягче, и в нём проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Редкое качество для артиста — умение признавать ошибки. Обычно они предпочитают винить акустику, публику, злой рок, испорченный воздух или, на худой конец, дьявола. Вы выбрали честность. Это похвально. Возможно, из вас ещё выйдет толк. Она подняла голову. В зеркале напротив отражалось её лицо — бледное, с красными пятнами на щеках, но уже не испуганное. В глазах горел огонь — не ярости, а сосредоточенного, почти фанатичного внимания. Она всматривалась в своё отражение, но пыталась увидеть за ним, за стеклом, что-то ещё. Тень? Движение? — Откуда вы знаете про дыхание? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Вы музыкант? Певец? Или… кто вы? — Тот, кто слышит вас каждую ночь, — ответил голос, и в его тоне появилась лёгкая, чуть печальная торжественность. — Тот, кто знает ваш голос лучше, чем вы сами. Я слушаю, когда вы поёте для себя, когда репетируете, когда злитесь на концертмейстера. И поверьте, мне совершенно невыносимо слушать, как вы мучаете эту арию. Она достойна лучшего. И вы — тоже. Вы можете звучать так, что ангелы заплачут. Но для этого нужно перестать быть рабыней своих привычек. Амели молчала, переваривая услышанное. Голос из стен. Голос, который поправлял её ошибки. Голос, который звучал так, будто его обладатель сам мог спеть любую партию лучше любой примадонны. Она вдруг вспомнила легенды, которые ходили среди артистов Оперы — шёпотом, в кулуарах, в коридорах, где эхо крало слова. О Призраке. О том, кто живёт в подземельях и требует свою ложу. О том, кто последнее время отправлял ей письма. Господи, какая же она глупая. Вместо того чтобы тратить время на злость и страх, она могла просто подумать, включить мозги и сложить два плюс два, а не тратить силы на бесполезные вещи. — Вы — Призрак Оперы? — спросила она. Долгая пауза. Так долгая, что Амели уже подумала, не ушёл ли он. Но затем голос ответил — тише, чем прежде, и в нём слышалась горечь, смешанная с иронией: — Это лишь одно из имён, которые мне дают. Другие называют меня чудовищем, демоном, наказанием небес. Но для вас… для вас я буду просто учителем. Если вы, конечно, готовы учиться. А не швыряться подсвечниками. Она почти улыбнулась — уголки губ дрогнули в подобии улыбки. В этой насмешке не было злобы, только усталая мудрость. — Что мне делать? — спросила она, и в её голосе не было страха. Только холодное, деловое любопытство и жадное желание исправить то, что не получалось. — С дыханием. С этой… проклятой фразой. — Сядьте ровнее, — скомандовал голос. — Нет, не так. Спина прямая, но не напряжённая. Представьте, что ваш позвоночник — это струна, натянутая от копчика до макушки. Плечи опущены, но не сведены вперёд. Подбородок параллелен полу. А теперь закройте глаза. Амели послушно закрыла глаза. В темноте под веками голос зазвучал ещё отчётливее, ещё ближе — будто он шептал ей прямо в ухо, хотя она знала, что между ними — стена. — Представьте, что у вас в груди — пустая комната. Большая, высокая, с распахнутыми окнами. Воздух должен заполнять её, а не царапать гортань. Вдохните так, будто вы нюхаете розу — медленно, глубоко, без напряжения. Чувствуете, как расширяются рёбра? Как живот поднимается? Не плечи — живот. Это и есть опора. Она сделала вдох, стараясь следовать его словам. Сначала ничего не получалось — она привыкла дышать поверхностно, грудью, и живот оставался плоским. Но со второй попытки что-то щёлкнуло внутри, и воздух хлынул вниз, наполняя её изнутри теплом. — Хорошо, — голос прозвучал одобрительно. — А теперь — попробуйте ещё раз. Начинайте фразу с «си-бемоль», а не с «до». И не атакуйте звук резко — представьте, что вы гладите бархат против шерсти, но не рвёте его. Она открыла рот и запела. На этот раз фраза прозвучала чище. Не идеально, но без того мучительного скрежета, что был раньше. Голос лился мягче, свободнее, будто кто-то невидимой рукой убрал заслонку, мешавшую ему звучать. Амели почувствовала, как вибрация проходит через грудь, через горло, через нёбо — и вырывается наружу уже не хрипом, а звуком, в котором слышалось что-то настоящее. — Лучше, — голос прозвучал почти задумчиво, как будто он сам был удивлён. — Но верхнее «ля» вы всё равно взяли горлом. Я слышу, как напрягаются мышцы шеи. Это неправильно. Звук не должен рождаться в гортани — он должен отражаться от нёба, от гайморовых пазух, от самой макушки. Повторите ещё раз. И представьте, что звук идёт из точки между бровей, из «третьего глаза», как говорят индусы. Или, если вам ближе, из самой вершины черепа. Как будто вы поёте не для зала, а для неба. Для звёзд. Она повторила. И снова. И снова. Голос из стены терпеливо, без тени раздражения, поправлял её, указывал на ошибки, советовал. Он был строг, но не жесток. Он требовал, но не унижал. И каждый раз, когда она следовала его указаниям, звук становился лучше. Чище. Сильнее. Она чувствовала, как в ней просыпается что-то забытое — радость. Свечи догорели почти до конца, когда она наконец, обессиленная, но странно удовлетворённая, откинулась на спинку стула. Последняя фраза арии прозвучала так, как она и мечтала — не идеально, нет, до идеала было далеко, но в ней появилась глубина, которой не хватало раньше. В комнате снова стало тихо. Голос исчез так же внезапно, как и появился — без прощания, без обещаний. Только тишина, густая и тёплая, как бархат. Амели сидела неподвижно, боясь пошевелиться, словно любое движение могло разрушить то хрупкое волшебство, которое только что произошло. Она смотрела на своё отражение в зеркале — растрёпанное, с прилипшими ко лбу прядями, с красными пятнами на щеках, но глаза… в глазах горел тот самый огонь — живой, упрямый, не сломленный. Огонь, который она считала погасшим навсегда. — Спасибо, — сказала она тихо, в пустоту. Ответом была лишь тишина.