Исповедь перед собой

В первый раз, родовитая ворона Алва ошиблась на столько сильно. Настолько сильно сжали свои тиски обстоятельства. В маленькой комнатушке довольно часто раздавался тяжёлый кашель, вызванный затяжной болезнью. За пройденное количество времени, Ричи уже подрос, стал заметно больше и единственный не терял свою королевскую стать и любовь к хозяйке. Большие глаза, как казалось Эмме, иногда смотрели с укором, иногда с жалостливой любовью, иногда смотрели будто с целью «наказать». «Становится совсем холодно. Зима вошла в свои владения, а свечи в ящике уже не одной. Придётся идти и покупать. Не хочу идти. Может быть даже, хочу вернуться обратно. Кажется, Ричи научился заботиться обо мне, а не наоборот, как положено, я о нём. Даже взглядом, мне кажется, хочет что-то сказать. Но скорее, всё это бредни. Тупо смотрит сквозь меня, вот и всё. А может, что и понимает. » —Эмма поставила кляксу на страницах дневника, и мысленно ругая себя за это, превратила кляксу в какую-то волну. Отложив записную книгу, девушка посмотрела на Ричи. Тот мирно прикрыл глаза и казалось дремал. На время прибывания в хижине, которая располагалась в лесу, около Талига, девушка взяла пару тёплых вещей и три платья. Вынужденная мера не радовала девушку, которая не привыкла жить в роскоши. Сильная болезнь сморила Эмму после недели прибывания. Теперь платок был около её рта почти всегда. Тёмно-красная кровь выходила вместе с макротой. Одышка при неумелой уборке хижины, постоянно посещала её. А иногда, грудь сдавливала жгучая боль, от которой девушка пила отвар, но в таких количествах, что помощь была не долгой. *** Самоотречение даётся зачастую тяжело. Внутренняя борьба происходит всегда противоречиво и бурно, но под силой воли она постепенно угасает. Эмма, как и в письмах накануне, договорилась встретиться с Анной. Мало было писем, хотелось не много поговорить в живую. —Как отец? —Спросила тихо девушка, пытаясь сдержать новый порыв кашля. К глазам подошли слёзы не только из-за втиснутой в душу обиды, но и из-за повышающегося грудного давления, которое заставляет снова кровь с мокротой выйти наружу. —Эр Рокэ в полном здравии. О вас часто интересуется. Шлёт письма, но вы не отвечаете. —Напомнила Анна и замолчала. Всматриваясь в лицо той, которой девушка преданно служила, Анна заметила бледность, и странные порывы дёргающие Эмму, но говорить про внешний вид ничего не стала. —Он сильно переживает. Он мучается, я уверена. Хоть и не показывает этого. —Отчего тогда не приходит? Отчего ни разу не приехал, а шлёт через тебя письма? Он знает где я, но только ты на моём коне, приезжала на землю где я живу. А его коня я уже и не помню. Ты хотя бы навещала меня в прошлом месяце, а он... Отчего? Почему? —От того, что не хочет. Не хочет тревожить вас, вы же сами сбежали после того случая.-Эмма не выдержала и закашлялась. Прикрыв глаза и отвернувшись, она достала платок и оставила снова пару кровавых следов. Анна провела по плечу рукой, нежно и жалеюще поглаживая.—Эреа... Вам действительно стоит вернуться, хватит наказывать себя. —Довольно. Захочу — вернусь. Эмма не попрощавшись начала уходить. Её ноги быстро перепрыгивали через большие дорожные камни, и продолжая кашлять, девушка хотела отправится в торговый квартал. Одышка заставила замедлить шаг перед одной из карет, перегородивших дорогу. В голове пронеслись воспоминания, ведь Эмма готовила ещё какие то вопросы. Как яркий ослепляющий свет появилась мысль, и заставила развернуться. Развернувшись и быстро идя обратно, продолжая задыхаться от такой физической нагрузки,Эмма остановила служанку, уже шедшуюю в сторону поместья. —Анна... Анна, а Ричард? —Каждое новое слово давалось всё тяжелее. —Он как? —Вы же знаете, как слуга, я почти его не вижу. Ничего почти сказать не могу. Занимается с Рокэ, ездит с ним. Когда Эр не занимает его, он часто ходит в библиотеку, либо, как по слухам пьет в тавернах. —Анна видела, что ответ не совсем удовлетворил Эмму, и хотела продолжить, но не найдя какое слово сказать, замолчала. —Слушай... Слушай, я знаю, он ведёт дневник, найди, отними любым способом. Отдай мне его, отдай и больше ничего не прошу... Анна кивнула, и хотела задержать Эмму ещё на чучуть. Поддерживая её локти снизу, служанка проницательно глядела на драгоценную госпожу. —Может я вам помогу? Вернитесь домой. Или хотя бы я помогу дойти до хижины... Прошу! —Позже, позже! —Как лебедь по воде, она размахивала руками и выбиралась из хватки Анны. Одышка вновь не заставила себя ждать. Девушка направилась вновь в торговый квартал. *** «Мысленно я прошу прощения у Айрис каждый день. Не знаю, что сейчас с ней. Но когда я вспоминаю, мои мысли приводят меня к одному пути — тупику раскаяния. Я знаю, за этим тупиком есть ещё выход. Три месяца, как я живу здесь. Кашель одолевает всё сильнее. Наверно, я простудилась ещё в Надоре. Тогда, три месяца назад, я совершила неизгладимый поступок. Я не писала его здесь, в дневнике, ведь только сейчас осмелилась снова вспомнить данное действие, за что и прошу прощения перед всеми, кого моя вина коснулась лично и косвенно. » Запись оборвалась из-за Ричи. Филин встрепенулся и испугал хозяйку. Его пора было выпустить размять крылья и поэтому требовательные и большие глаза уставились на Эмму. Медленно делая шаги, что бы не случилось снова симптомов болезни, девушка выпустила крылатого друга на волю и быстро закрыла окно. Затем снова продолжила. «В тот день было страшно и мне. На балу было много людей, я смутно помню лица, но помню, было пару знакомых, которые здоровались, а я отвечая им пыталась быстрее уйти. В тот день, меня постоянно что-то останавливало. Сначала, Ричард назойливо пытался что-то рассказать мне. Я не помню, про что он говорил, но жар, который он вкладывал в свои слова был виден в его жестах, мимике, взгляде. Может и было, что важное. Не помню. Затем Эстебан, с которым я долго не виделась, тоже начал что-то мне внушать. Я нагрубила ему и тоже преодолела это препятствие. Но самым сложным препятствием была мама. Мама привела с собой ещё и брата, о котором я совсем почти забыла. Даже сейчас, когда пишу об этом, мне стыдно. Я хотела поговорить с ней, ведь мы долго не виделись, я хотела ей рассказать про замужество, про Ричи и Ричарда, про Мирабеллу и много насущных тем. Поговорить с братом, тоже очень хотела. Но голова моя закружилась, я чувствовала, что мне становится нехорошо и нужно выполнить задуманное. Не помню, какими словами и как именно, я заманила Айрис подальше от всех, в глубь дворца. Мы держали в руках по бокалу, и я дала ей выпить вино, в котором были помогающие мне травы, и она уснула. Не помню, не помню того, как добралась до дома. Я сидела с ней в подвале. На неё странно подействовали травы. Вся одежда её пропиталась потом, она была буквально в бреду, и что-то пыталась сказать, но я не понимала. Её руки, ноги, да и тело были расслаблены. Мы сидели с ней на холодном полу. Я упёрла её спину в себя, и посадила её между своих ног. Вошёл отец.» Много воспоминаний, особенно такого рода, снова вызвали слёзы. Мокрота от слёз развелась теперь и в дневнике. Большие капли упали на страницы. Но вытерев выступившие эмоции, девушка сжалась как ребёнок, который борется против боли в ударенном локте. Пока горит новая свеча, Эмма продолжила писать. «—Она не в хорошем состоянии. —Отметил Рокэ, как бы между прочим. —Можешь идти. —Отец, послушай. Не стоит этого... Она дочь Эгмонта... У неё и так тяжёлая судьба. —Моя речь была уже бессвязной, из-за тщетных попыток.—Остановись прошу. Я уговорю маму, что нибудь придумаем, неужели она не может?... —Не может, я сказал иди. Что вообще с тобой? Разве не я воспитал тебя? Разве не ты должна слушать меня? —Я не могу слушать безрассудство. —А раньше могла. А что же теперь? Я не нашла ничего, что сказать и замолчала, прижимая Айрис к себе. —Она мне не нужна. Мне нужен будущий ребёнок. Это даже хорошо, что она не в состоянии. Взгляд отца сделался холодным, в нём блеснуло то, что не должен видеть ребёнок в своём родителе. Мне сложно писать. Я испугалась. Я снова в этой грязи. Я знаю, плохо, ужасно всё, но надеюсь трава сработала хоть здесь правильно, и вызовет у Айрис провалы в памяти, она не будет знать ничего. Отец заберёт ребёнка, когда придет время и будет воспитывать. На этом конец. Я ушла самовольно. Мне нужно пережить то, что случилось. Вся моя надежда снова на травы. Отец учил меня, какие именно надо использовать, но почему-то они имеют слишком слабое действие. Хотя, не почему-то. Я слишком поздно начала лечить.» Девушка закрыла дневник и положила голову на стол. Исповедь перед собой закончена. Как раз в это время клювиком в окно постучал Ричи. Эмма впустила его. —Умная ты птичка! Ты что, всегда летаешь до дома? Мой милый Ричи! На удивление хозяйке, Ричи и правда, летал во время разминки туда, куда хотел вернуться и где его подкармливала Анна. Она и привязала маленькую записную книжечку к его ножке. Филин получил похвалу в виде поцелуя в умную головку, и спокойно уселся на столе, после удачной прогулки, прикрыв зоркие глазища. Эмма так и представляла забытую ей, и помнившуюся только от части, маленькую записную книжечку, которую видела у Ричарда. Он ещё носил её на бедре и порой что-то вписывал. Внутри был мелкий дрожащий почерк, видно Окделл писал и пишет всегда на скорую руку, было сложно разобрать, но вполне возможно. Записи начинались как раз с того момента, когда девушка впервые увидела как он что-то записывает в ней. Первая запись была: «Ведьма. Смеётся. Раздражает.» Эмма села под свечу и пролистала дальше.