Воронье отродье

Глаза Эммы устремились вперёд. Казалось, всё было обманом: снова она в огромном поместье Окделлов, снова она в сыром и северном для южан Надоре. Действительно, для неё это была чужая сторона. Согласие на эту поездку подписано лишь от незнания, что делать дальше, надо взять отдых. Мысли так и не отпускали. Нужно что-то делать, но что , так и оставалось полной загадкой. — Братец, добро пожаловать. — Айрис тепло обняла Ричарда, прижимаясь носом к его плечу. — Я успела соскучиться. Мы тогда поссорились, но ты зла на меня не держи, прошу... — прошептала она, пытаясь будто скрыть эту фразу от остальных присутствующих, взглянув затем на Эмму. Её взгляд остался таким же, но что-то стеклянное, немое и обескураженное появилось в нём. — Эмми, любимая, здравствуй. — Здравствуй, Айрис. Во время объятий сердце Эммы было не на месте. Ну не может же человек, который знает, кто привёл её в ту роковую ночь, так добро встречать её. Это безрассудно, глупо и невозможно. Трепет в груди никак не мог уняться. Эмма сжалась, приветствуя сестру мужа, и как статуя продолжала стоять, пока Айрис не разняла объятий. Эмма почувствовала запах каких-то трав от неё. В голову пришла мысль, что это либо сильные успокоительные травы, либо помогающие восстановиться после тяжёлых ранений. --- В комнате было тихо. Эмма переоделась с походного платья в более тёплое. Она единственная, кто сильно мёрз в этом замке. — Ричард, неужели ты не расскажешь мне?... Скажи, почему Айрис такая спокойная, почему вы так легко меня простили? — Девушка кинула просящий взгляд на парня, стоящего над письменным столом и разбиравшего какие-то бумаги. — Ты всё знаешь, я уверена!.. Я знаю, ты простил меня!... — Она подошла сзади и, медленно опуская руки на его грудь и заключая парня в объятья, шёпотом начала просить: — Расскажи, расскажи, расскажи!... — Хватит требовать всего и сразу. Потом поймёшь. Я не могу... Я занят. — оправдался незаинтересованностью в разговоре Ричард. — Почему ты отмахиваешься? Я что, назойливый ребёнок, с которым можно так обращаться? На семейном обеде ты сидел весь хороший, а теперь? — Она отстранилась от него в ту же секунду. — А теперь не могу. Эмма, иди в свои покои, прошу. Мне надо написать письмо. — Кому? Эмма понимала: сейчас, может быть, она ведёт себя не слишком правильно, но нервное напряжение нужно было снять или хоть как-нибудь остановить. — Ну уж точно не тебе и не твоему отцу. В остальные мои дела ваш род лезть не может. — Больно ты умный стал. С этими словами Эмма покинула его покои, хлопнув дверью. Зайдя в свою комнату, пришлось немного поискать Ричи. Он прятался в заваленных и разбросанных на кровати платьях хозяйки. Девушка посадила его на руку и поняла, что за всё прошедшее время совёнок превратился в сову. Стал более увесистым, и крылья его в состоянии полёта стали намного длиннее. — Да ты не Ричи, ты стал настоящим Ричардом. И как я этого не заметила, а? Пальчик Эммы нежно погладил любимое животное по клюву, и когда Ричи от удовольствия прикрыл свои большие глазки, она поцеловала его в лоб. — И что только надо этому упрямому Окделлу? Ты не расскажешь?... — У... Ууу... у. — лишь ответил Ричи и, слетев с хозяйки, сел на разодранный им же дневник Ричарда. Он продолжил его клевать и рвать бумагу на клочки как ни в чём не бывало. — Ричи! Уйди! Давай же! — увидев это, возмутилась девушка. Она согнала его с блокнота. — А я думала, в дороге потеряла... Вот же... И правда, я же спрятала его в платьях. Как можно забыть?... Ещё тогда девушка успела прочитать лишь маленькую часть — дошла до того момента, как Ричард описывает со своей стороны бал. Но сейчас это было не так интересно и нужно. Эмма пролистала дальше. «Я нахожусь в оковах и сжат тисками. Каждый мой поход в таверну увенчивается чем-то плохим, но не ходить туда я не могу. Мне стыдно признать, но мне понравилась Сибилла. Я хожу развеяться от той жизни, которую мне предоставил Талиг. Рядом со мной только бумага и чернила, ну, и теперь иногда Сибилла. Я понял: моя ненависть или же любовь к Эмме с момента её отшельничества, или как говорит Рокэ, «преданной смерти», наверно, прошла. Человек не может мучиться долго. Я и так весь изранен и измучен, сколько уже можно? Я разрываюсь между обещанием, которое дал матери насчёт Рокэ, и присягой, которую дал как раз Рокэ. Он интересный человек. Иногда мне кажется, меня к нему тянет. Сегодня я снова пойду к Сибилле. Её чёрные кудри меня успокоят. Я спокоен рядом с ней.» Эмма перелистнула страницу. Следующий день. «Я, конечно, знал: симпатия к проститутке из таверны кончится ничем. Да и не один только я пользуюсь ею (и да, я понял, именно пользуюсь). Но в конце концов мои чувства к ней правда имеются, и [страницы порваны Ричи, разобрать нельзя]. Колиньяр не успокоится. Он тоже с Сибиллой, а потом с Айрис. Мне не было бы дела — пусть сношается с кем хочет, — но только не с моей милой сестрой после Сибиллы и других. Кто знает, сколько болезней переносит он теперь на себе. Я думаю [обрыв бумаги]. Айрис возвращается к матери, что странно. Наверно, ссора с Колиньяром. Я хочу [обрыв].» Эмма читать больше не стала. Положила дневник обратно и приложила ладонь к голове. И зачем тогда Ричард её спас? Может, это приказ Рокэ? В сердце засела неприятная горечь. Она всегда считала себя главным героем любой истории. Она не видела отказов, только почтение, самые изысканные блюда, книги, хорошее образование. Да всё, что угодно. А теперь её забыли, снова вспомнили и снова брезгуют. В первый раз она оказалась в неприятной опале. Надо выбираться. --- — Я не звал вас. Если вы насчёт отъезда, то готовьтесь на завтра. Тётку уже нашли. Спокойной ночи. — обрывисто произнёс Ричард и, стоя спиной к стене, начал переодеваться в ночное платье. — Зато ко мне зашла ваша мать. И, как видите, по её мнению, мне негоже спать в разных с мужем покоях. — Эмма вскинула голову и поправила волосы, собранные в косу. — Будто мне в радость. Ричард промолчал. Было видно, что держаться таким ему было сложно, но по какой-то душевной причине он это делал. — Кому написал письмо? — Она взяла конверт в руки и покрутила его, глядя на печать. — Положи! Не трогай! — Он быстрыми шагами направился к ней и вырвал конверт. — Не прикасайся. — Я и с первого раза поняла, Окделл. Закатив глаза, Ричард затушил свечу и лёг лицом к стене. Эмма села на край кровати и, глядя в окно, будто невзначай задала вопрос: — А Сибилла красивая? Тишина. Даже кровать не скрипнула. — А зачем ты был таким ласковым в хижине? Тишина. — Раз уж мне можно говорить всё и ты не реагируешь, но слушаешь, скажу: беременности больше нет. В дороге у меня открылось кровотечение. Организм не справился после болезни. Ричард лишь приподнял голову, обернулся через плечо и осуждающе посмотрел. Эмма ещё не видела такого сурового и странного взгляда. Смесь недоверия, разочарования и даже какой-то ненависти заставила мурашки пройтись по всему телу. Затем его голова снова плюхнулась на подушку. Видимо, за это время для него эта новость не была столь шокирующей. Приступ ненависти случился и у Эммы. Слёзы выступили на глазах — её никогда ещё так не обижали. Никто не проявлял такого полного безразличия к её персоне. Она словно одна в этой комнате. Это било по её самолюбию так, что вино, выпитое в своих покоях, ударило в голову. Она вдруг решила пойти на столь отчаянный шаг, что пути назад уже не будет: либо Ричард расскажет, в чём дело, либо прогонит. Пальцы самовольно начали развязывать шнурки на ночном платье. Не быстро, а плавно, словно она гладит ткань. Оголилось одно плечо, второе, всё тело. Белая сорочка упала на пол. Девушка прошлась по ней, развернулась, помолчала, распустила волосы. — Но Сибилла не такая красивая, как я, да? — Голос девушки дрожал и с каждой секундой становился тише и более истеричным. — Тобой движет похоть по отношению к другим, а на ту девушку, которую ты любил, на которую смотрел влюблённо, тебе стало всё равно? Затем по голосу стало понятно, что воздуха ей не хватает. Руки прикоснулись к шее, сдавливая её. — Зачем поступаешь так, Ричард? — Психика Эммы после столь травмирующего и самовольного заточения не выдерживала. Вся башня рушилась. — Меня все любили, меня лелеяли, но ты? Почему поступаешь так? Ты не смеешь! Люби меня! Люби! Безумные глаза вновь прошлись по нему. Видно, он всё слышал, видно, нервно двигается, но не поворачивается. — Скалы двулики. Они повёрнуты одной стороной к ветру, другой — ко всей земле. — наконец произнёс Ричард. — Это твоё оправдание? — Эмма вытерла слёзы. В голове зависла эта фраза, и, прокрутив её несколько раз, девушка осознала всю её сущность. Маленькая Эмми проснулась во взрослой девушке. Понемногу продолжая приходить в себя, та, всхлипывая, накинула на себя обратно сорочку. Эмма села на стул в самый дальний угол и, тихо продолжая плакать, прошептала: — Я хочу к папе. К отцу. Он меня любит, а ты нет. — А у меня нет отца. К кому мне хотеть? — Мне всё равно. Я хочу к своему отцу. Мне всё равно, любил ли тебя Эгмонт. Мне всё равно на твою любовь и Сибиллу. Мне всё равно на твоё письмо. Я хочу к отцу. — Истеричка! — громко сказал Ричард в надежде, что та замолчит. — Эгмонт и не любил тебя! Иначе бы подумал о своей семье! Не пошёл бы туда! И ты таким же вырос. Такой же эгоист. Ни о ком не думаешь. — Хватит! — парень не выдержал и кинул подушку в свою собеседницу. — Что ты можешь знать о моём отце?! Как ты смеешь говорить о таком смелом и добром человеке?! Ты — дочь вороньего отродья! Их взгляды пересеклись. В моменте что-то оборвалось одновременно у обоих. Обоим стало страшно. Эмма вскочила со стула и бегом отправилась из покоев. Её перехватил Ричард, ноги которого сначала запутались в одеяле и который упал с грохотом на пол, но успел её остановить. Руки прижали её колеблющееся тело к себе. — Стой. Стой, я сказал. — Его руки тряслись так же, как и она. — Никуда не уйдёшь. Нет... — Зачем тебе воронье отродье? Такому благородному, как ты? Выпусти! — Мне нужно было побыть одному. Я злюсь не из-за тебя. Скоро всё узнаешь. Я скажу после всех дел своих. Обя зательно тебе скажу. — протараторил Ричард так быстро, что пришлось переводить дух. — Завтра уезжаем. Тише. Тише... Скоро всё узнаешь.