Эпилог

Яркое летнее солнце пробивалось сквозь тонкие льняные занавески, разбрасывая по спальне золотые зайчики. Драко проснулся не от будильника или городского шума, а от доносящихся с кухни ароматов: свежесваренного кофе, сладковатой ванили и поджаристых блинчиков. Он потянулся, чувствуя непривычную, но приятную легкость в мышцах и тишину, нарушаемую лишь пением птиц за окном. Поднявшись с кровати, он прошел в душ и через пятнадцать минут спустился вниз, войдя на кухню с повязанным на бедрах полотенцем. Картина, открывшаяся ему, заставила его, как он раньше думал, черствое сердце сделать медленный, счастливый кувырок. Гермиона стояла у плиты в его старой футболке, которая доставала ей почти до колен. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные кудряшки. Она сосредоточенно наливала очередную порцию теста на раскаленную сковородку, и на ее лице была такая милая, домашняя концентрация на процессе, что он не удержался. Подойдя сзади, он обвил ее руками за талию и прижался губами к ее шее, касаясь ее кожи мокрыми после душа прядями. — Ай! Холодный! — фыркнула она, но ее тело тут же расслабилось, прижимаясь к его груди. Перевернув блинчик, она повернулась к нему, обвила его шею руками и притянула к себе для долгого, сладкого поцелуя. — Доброе утро, — прошептала она ему в губы. — Самое доброе, — прошептал он в ответ и, не выпуская ее из объятий, легко подхватил под бедра и усадил на столешницу, испещренную следами муки и каплями теста. — Драко, я же вся испачкалась! — заголосила она, но ее протест утонул в его новом поцелуе, более глубоком и требовательном. Он отпустил ее губы только тогда, когда она захлопала ладошками по его груди. — У меня сгорит блинчик, — выдохнула она, запыхавшись. Он с усмешкой взял сковородку, сделал резкое, отработанное движение запястьем, и блинчик перевернулся в воздухе, идеально упав на другую сторону. Он вернул сковородку на огонь. — Ничего себе… — прошептала Гермиона с искренним восхищением. — У меня никогда так не получалось. — Я научу, — пообещал он и снова потянулся к ее губам. Но Гермиона была бы не собой, если бы не отыгралась. Успев специально испачкать ладони в муке, она приложила их к его щекам, оставив на ещё влажной коже белые отпечатки. — Ну! — он сделал вид, что возмущен, хотя в его глазах плясали чертики. — Я ведь только из душа. — А я тоже там была час назад, — парировала она, сияя от победы. — Но теперь у меня вся задница в муке! — Правда? — его взгляд стал лисьим. — Покажи-ка. Он снял ее со столешницы одним легким движением, развернул к себе спиной, и мощный, звонкий шлепок его ладони отпечатался на ее ягодице, подняв облачко белой пыли. Она вскрикнула от неожиданности, а он рассмеялся, громко и заразительно. — Заканчивай с готовкой, солнце, — приказал он, но в его голосе звучала только нежность. Она, все еще смеясь и краснея, сняла уже успевший слегка подгореть блин и убрала сковородку с плиты, выключив конфорку. Как только она это сделала, он снова притянул ее к себе, прижимаясь вставшим, твердым членом к ее испачканной мукой попе. — Вообще-то, я еще не закончила, — попыталась она вставить ноту протеста в свой голос, но он уже стаскивал с нее свою футболку. — У меня ещё осталось тесто… — Вообще-то, — перебил он ее, сбрасывая одежду на пол, — я планирую выебать тебя на этой столешнице. А потом уже все остальное. С этими словами он властно наклонил ее, заставив лечь грудью на прохладную, испачканную мукой поверхность. Она могла бы возразить, но ей уже искренне было плевать на беспорядок. Его руки раздвинули ее ноги, губы коснулись ее позвоночника, спускаясь все ниже. Опустившись на корточки, он поочерёдно поцеловал ее ягодицы, заставляя ее вздрогнуть, а затем раздвинул их и провел языком по ее промежности. Она издала глубокий, сдавленный стон. Он трахал ее языком с такой жадностью, что она теряла голову, все больше распластываясь по столу и пачкаясь в муке. По ее бедрам стекали ее соки, смешанные с его слюной. — Драко… — стонала она, уже не в силах сдерживаться. — Пожалуйста… Он поднялся на ноги, расставил ее ноги чуть шире, и она почувствовала, как твердый, горячий кончик его члена упирается в ее вход. — Да… — сдавленно выдохнул он, когда медленно, невероятно медленно, вошел в нее на всю длину, заполняя ее собой до предела. И затем начал двигаться. Сначала неспешно, вымеряя каждый толчок, а затем все быстрее и жестче, заставляя ее издавать громкие, развязные крики, которые эхом разносились по тихой кухне. Он держал ее за бедра, контролируя каждый ее вздох, каждый вздрагивающий мускул. Когда он почувствовал, что ее ноги подкашиваются, а стоны срываются на сдавленные всхлипы, он опустил руку и начал водить пальцами по ее клитору, доводя ее до фееричного, сокрушительного оргазма. Ее еще трясло от спазмов, когда он притянул ее за талию к своему торсу, не переставая двигаться в ней. — Куда ты хочешь, чтобы я кончил, солнце? — прошептал он ей на ухо, его голос был хриплым от страсти. — На спину? В рот? Или на твое прекрасное личико? Закатывая глаза от наслаждения и непрекращающихся толчков, Гермиона, вся красная и запыхавшаяся, выдохнула. — На лицо. — Вставай на колени, — скомандовал он, и его тон заставил ее повиноваться мгновенно. Он вышел из нее. Она повернулась к нему, опустилась на колени и посмотрела на него снизу вверх, открыв рот в уже отработанном, покорном жесте. Взяв ее за подбородок одной рукой, другой он доводил себя до разрядки, глядя ей прямо в глаза. С низким, глухим стоном он излился на нее горячими, густыми струями, попадая ей в рот, на губы, щеки, подбородок и немного на грудь. Она облизала губы, не отводя от него взгляда, полного обожания. Этот вид вызвал у него животный, одобрительный рык. Не говоря ни слова, он подхватил ее на руки и понес в душ. Там, под струями теплой воды, он сам смыл с нее следы муки и спермы, его прикосновения были трепетными и полными благоговения. А потом прижал ее к мокрой кафельной стене и трахнул снова. Медленно, сладостно, с той нежностью, которую она когда-то и представить себе не могла от него. Через полчаса Драко сидел на плетеном стуле, откинувшись назад, а Гермиона устроилась у него на коленях. Она кормила его своими блинчиками, обмакивая их в разные джемы. — Ммм, это безумно вкусно, — прорычал он с набитым ртом, заглядывая ей в глаза с таким обожанием, что у нее щемило сердце. — Я сама их сделала, — с гордостью сказала она, блаженно улыбаясь. — Из тех ягод, что у нас уже пошли. Огородик на заднем дворе был ее детищем и большой гордостью. Каждый проклюнувшийся росток, каждая созревшая ягода были маленьким чудом, которое она лелеяла. Они жили в двухэтажном доме из темного дерева и камня, который Драко купил через месяц после их воссоединения. Ее крошечный домик был ей мил, но ему, привыкшему к широкому пространству, было в нем тесновато. Большой дом, но в том же тихом месте, у того же озера, в двух шагах от ее ресторана, стал тем компромиссом, на который она готова была пойти, ведь Драко ради нее оставил свою городскую жизнь. Со временем она полюбила этот дом даже больше, потому что он стал их общим гнездышком, наполненным ими. Их отношения, которые длились уже два года, не были идеальными. Они были живыми, дышащими и иногда колючими. Порой они ругались до летающих в его голову тарелок. И страстно мирились до ее сорванного голоса. Порой она плакала, а он уходил, громко хлопнув дверью, но всегда остывал, приходил домой с охапкой роз и ее любимым швейцарским шоколадом, заставляя ее снисходительно улыбаться. Но как бы ни бушевали страсти, Гермиона никогда, ни на секунду, не чувствовала себя рядом с ним в опасности. Не боялась высказать, что думает. Не боялась, что он ответит грубостью или унижением. Потому что сквозь все их бури она чувствовала, что он каждый день старается делать ее счастливой. Лишь одна тень омрачала ее счастливую жизнь с Драко. Его работа. Она знала, чем он занимается, и приняла это, как приняла его самого, со всей его сложностью, жесткостью и темной стороной. Но знать — это одно дело. А жить с периодичным страхом за его жизнь — совсем другое. Ее накрывало непосильной тревогой, когда он уезжал в город. Она знала, что это значит. Заказы. Встречи с людьми, у которых в голове черт знает что, а в руках безграничная власть и оружие. Сегодня они уважают тебя, а завтра могут пустить пулю в лоб за неверный взгляд. В такие ночи она не спала. Ворочалась в их большой кровати, прислушиваясь к каждому шороху за окном, пока он не возвращался под утро, пахнущий кровью и порохом. Она молча обнимала его, иногда плача ему в плечо от свалившегося облегчения, а он гладил ее по волосам и шептал, что ей не о чем переживать и что все под контролем. Ее страхи материализовались в один вечер месяц назад, когда он вернулся с ножевым ранением в плече. Неглубоким, неопасным, но окровавленным и жутким. Увидев это, она разревелась в истерике, а он, уставший, но улыбающийся, успокаивал ее, будто это была царапина от кошки. С тех пор ее тревога приобрела конкретную, мучительную форму. И сегодня был один из таких дней. Вечером ему нужно было уехать. Чем ближе к этому моменту неумолимо ползли стрелки часов, тем тише и тревожнее становилась Гермиона. Она не пошла в ресторан, оставаясь дома, с ним. Будто пытаясь запомнить каждую деталь, каждую морщинку, каждый его взгляд и прикосновение, словно не могла им надышаться. Как будто подсознательно прощаясь. Ее разрывало от противоречий. Она сама выбрала это. Сама приняла его и все, что с ним связано. Но эта цена в виде леденящего душу страха и пытки неизвестностью временами казалась непосильной. Она поднялась на второй этаж в его кабинет, где он стоял у шкафа с оружием, накручивая на пистолет глушитель, готовясь к поездке. Его спина была такой широкой и мощной, он был воплощением несгибаемой силы. Но неуязвимых людей не существует. Он почувствовал ее взгляд, обернулся и улыбнулся ласковой улыбкой, которую он дарил только ей. И в ее сердце, сжатом тревогой, всего на мгновение воцарялся мир. Она любила его. Безумно, безрассудно, навсегда. И ради этого чувства она была готова платить и эту цену. Готова, ведь так? Эта ночь была иной. Гермиона ворочалась в постели, не в силах сомкнуть глаз, знакомая тревога сжимала ее грудь стальным обручем, но на этот раз она была острее, болезненнее, глубже. Это было не просто беспокойство, это было животное, инстинктивное чутье, которое кричало, что что-то пошло не так. Она пыталась убедить себя, что это ее обычная паранойя, но нутром она ощущала надвигающуюся беду. Масло в огонь подливал Борис, который обычно во время ее бессонных ночей мирно сопел рядом, а сегодня сам нервно расхаживал по дому, периодически скуля. Уже светало. За окном проступал бледный, безрадостный рассвет, а его все не было. Обычно он возвращался к семи, от силы к восьми утра. Когда часы пробили десять, ледяная рука страха сжала ее сердце так сильно, что она едва смогла дышать. Она схватила свой телефон. Палец дрожал, тыча в иконку вызова. Раз. Пять. Десять. Двадцать звонков подряд уходили в пустоту, каждый безответный гудок отдавался глухим, зловещим эхом. Паника, холодная и липкая, парализовала ее. Она сползла с кровати и, почти не помня себя, побежала в кабинет к небольшому, неприметному сейфу, встроенному в стену за картиной. Дрожащими пальцами она ввела код. Внутри лежал одноразовый мобильный телефон. «Для экстренных случаев», — сказал он, и в ее тогда голове промелькнула молитва, чтобы этот день никогда не настал. Она включила его и набрала единственный номер, вбитый в память телефона. Четыре долгих, бесконечных гудка. И наконец долгожданный ответ. — Где он? — ее голос прозвучал чужим, сдавленным шепотом. В трубке было недолгое молчание. Затем ей отозвался спокойный, ровный, почти безэмоциональный мужской голос. — Гермиона, верно? — Да, — выдохнула она, и в ее голосе прорывалось раздражение, смешанное с отчаянием. Какое сейчас дело до церемоний? — Меня зовут Теодор. Я работаю на мистера Малфоя. Вам сейчас необходимо сохранять спокойствие. Гермиона медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Ее всю трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. — На ночной операции произошли некоторые… непредвиденные обстоятельства, — продолжил он, тщательно подбирая слова. Она зажмурилась, прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. — Он жив, — произнес Теодор, и эти два слова на секунду вернули ее к жизни. — Но находится в тяжелом состоянии. Его стабилизировали и сейчас транспортируют. — Куда? — еле смогла выдавить она. — В больницу Святого Джозефа. Это частная клиника. Там свои люди, ему окажут полный уход и не отпустят на тот свет раньше времени, — в его голосе прозвучала попытка черного юмора, привычная для людей его круга. Но Гермионе было не до шуток. Ее сотрясали беззвучные рыдания, по лицу текли слезы. — Дайте адрес, — сказала она. — И сделайте так, чтобы меня туда пустили. — Гермиона, вам не стоит сейчас… — начал было Теодор спокойно. — Не смейте мне говорить, чего мне не стоит делать! — она закричала так, что, казалось, стекла задрожат. А затем перешла на лихорадочный, шипящий шепот, в котором слышалась сталь. — Если вы мне не поможете, я сделаю всё, чтобы пробраться туда самостоятельно. И поверьте, — ее голос стал ледяным, — Драко это не понравится. Если он вообще останется жив. На другом конце провода повисла тяжелая, многозначительная пауза. — Хорошо, — наконец произнес Теодор, и в его голосе появилось смирение. — Я отправлю за вами машину. Будьте готовы через полчаса. Она бросила трубку, не прощаясь. Следующие тридцать минут стали, без преувеличения, самыми долгими и мучительными в ее жизни. Она металась по дому, не в силах усидеть на месте. Каждая тикающая секунда часов отдавалась в ее висках смертельным набатом. Она вспомнила всех богов, все молитвы, готовая уверовать в кого угодно, лишь бы ее мужчина остался жив. Она не помнила дорогу. Поездка до клиники промелькнула как смутный, тревожный сон. Машина остановилась у неприметного черного входа. Ее встретила женщина в белом халате. Рыжая женщина лет пятидесяти, с серьезным, но не лишенным сочувствия лицом. Ее глаза сразу же нашли Гермиону, оценили ее бледность, дрожь в руках. — Проходите. Мистер Малфой сейчас на операции. Как только его перевезут в палату интенсивной терапии, вас проводят к нему. Гермиона стояла, невидящими глазами уставившись в длинный, бесконечный, ярко освещенный коридор. Он казался ей тоннелем в никуда. — Что… что с ним случилось? — ее собственный голос прозвучал глухо и отдаленно. Медсестра сделала паузу, подбирая слова. — Он получил несколько огнестрельных ранений, — сказала она наконец, мягко, но без прикрас. — Врачи делают все возможное. Слова ударили по Гермионе с физической силой. Ее резко затошнило, мир поплыл перед глазами, голова закружилась. Она смутно видела, как медсестра что-то еще говорит, но звук доносился как сквозь толщу воды, приглушенный и бессмысленный. Она сделала шаг к ближайшей пластиковой лавочке, вцепившись в нее пальцами, и медленно опустилась, схватившись за живот судорожной, бессильной ладонью. Темнота накатила волной, смывая сознание. Очнулась она уже в палате. Белые стены, тихий гул аппаратуры, капающий раствор в капельнице. Она медленно отвела взгляд и увидела иглу, введенную в вену на ее руке. В теле была жуткая, ватная слабость, мысли путались, плыли как в тумане. С трудом приподнявшись на локтях, она осмотрелась. Комната была пуста. Паника, приглушенная лекарствами, но все еще живая, заставила ее попытаться встать. Но едва она двинулась, дверь открылась, и вошла та самая медсестра. — Лежите, лежите, что вы, — ее голос был спокойным, но твердым. — Не вставайте. — Что… что вы мне вкололи? — прошептала Гермиона, и ее голос звучал слабо и сипло. — Всего лишь легкое успокоительное. Вы упали в обморок от стресса, — объяснила медсестра, поправляя подушку. — Вам нужен покой. — Как долго я тут? — затараторила Гермиона, чувствуя, как слезы снова подступают, горячие и беспомощные. — Что с ним? По ее бледным щекам потекли соленые дорожки. Медсестра с искренней, профессиональной заботой промокнула их салфеткой. — Тихо, тихо, милая. Мистер Малфой все еще на операции. Вы здесь всего двадцать минут. Вам нужно отдохнуть. Ваш стресс никак не повлияет на его жизнь, зато на вашу еще как сможет. Этот рациональный, холодный довод вызвал в Гермионе вспышку ярости, которую не смогло погасить даже успокоительное. — Вам легко говорить. — выдохнула она, и в голосе ее слышались слезы и горечь. — Не ваш мужчина сейчас, возможно, умирает на операционном столе. Она чувствовала, как силы покидают ее. Веки налились свинцом, сознание снова уплывало в темноту, унося с собой и страх, и боль, и ярость. Последнее, что она услышала перед тем, как погрузиться в искусственный, спасительный сон, был тихий, сочувствующий голос медсестры. — Отдыхайте, милая. Отдыхайте. В следующий раз сознание вернулось к ней медленно, пробиваясь сквозь ватную пелену успокоительного. Она вышла в коридор. Яркий, безжалостный свет неоновых ламп резал глаза. И тут на нее обрушилось осознание всей полноты ужаса. Больше не было спасительной неопределенности операции. Теперь был только итог. Либо он мертв. Либо жив. Третьего не дано. Увидев в дальнем конце коридора знакомую фигуру медсестры, Гермиона, не помня себя, почти побежала к ней, игнорируя слабость в ногах. — Он… он… — ее горло сжалось, не позволяя выговорить самый главный вопрос. Она не могла спросить, жив ли он. Боялась, что произнесенное вслух слово убьет последнюю надежду. Медсестра обернулась, и ее лицо выражало бесконечное, глубокое сочувствие. — Мне очень жаль, милая, — тихо, почти шепотом, сказала она. Мир Гермионы рухнул. Он поплыл, закружился, рассыпался на миллионы осколков. Она замотала головой, беззвучно шевеля губами. — Нет. Нет, нет, нет. Нетнетнетнет… Из ее груди вырвался истошный, разрывающий душу вопль, в котором было все: боль, отчаяние, ярость, невыносимая пустота. Ноги подкосились, и она рухнула на холодный кафельный пол, не переставая кричать и рыдать, биться в истерике, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей боли. Медсестра опустилась перед ней на колени, пытаясь удержать ее трясущееся тело. — Милая… Милая, вставайте. Вставайте. Просыпайтесь! Резкий щелчок в сознании. Гермиона подорвалась на больничной койке, глотая воздух. Над ней, бледная и перепуганная, стояла все та же медсестра. — Боже милостивый, вы меня так напугали, — залепетала женщина, помогая ей подняться. Ее руки дрожали. — Видимо, надо было дать вам успокоительное посильнее. Вы так кричали во сне… Это был кошмар. Гермиона, вся в слезах и в холодном поту, опираясь на медсестру, смотрела на нее непонимающими глазами. Во сне? Кошмар? Значит… Она впилась пальцами в руку медсестры. — Он… жив? — это был хриплый, разбитый шепот, полный последней надежды. Женщина улыбнулась, устало, но искренне. — Да, милая. Заштопали, скоро будет как новенький. Он крепкий, ваш мужчина. Все прошло успешно. Новые слезы хлынули из глаз Гермионы, но на этот раз тихие, облегченные, очищающие. — Я не сплю? — прошептала она, все еще не веря. — Я точно не сплю? Медсестра покачала головой с той же сочувствующей, но теперь уже радостной улыбкой. — Бегите к нему. Пятая палата. Только тише, он еще под действием наркоза. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она сделала шаг, потом другой, сначала неуверенно, а затем все быстрее, почти бегом, по направлению к заветной двери с цифрой «5». Она замерла перед дверью на секунду, положила дрожащую ладонь на холодную ручку, сделала глубокий вдох и вошла внутрь. Вид, открывшийся ей в палате, на мгновение остановил ее дыхание. Драко, всегда такой здоровый и неукротимый, лежал неподвижно на больничной койке, бледный, почти прозрачный. Его торс был скрыт под слоями белых бинтов, от него тянулись трубки к капельницам и мониторам, тихо пищавшим и мерцавшим в полумраке комнаты. Это зрелище резало ее сердце без ножа. Но сквозь эту боль пробивалось другое, всепоглощающее чувство — дикое, ликующее облегчение. Он жил. Он дышал. Ровно и глубоко. И это было единственным, что имело значение. Она осторожно, почти на цыпочках, подошла к кровати, притянула стул и села рядом. Ее пальцы, все еще дрожащие, потянулись к нему. Она боялась причинить боль, но не могла не прикоснуться. Кончиками пальцев она аккуратно провела по его волосам и лицу. В конце концов, ее рука нашла его большую ладонь, лежавшую поверх одеяла. Она вплела свои пальцы в его, ощущая знакомые шрамы на костяшках, и крепко сжала, как будто пытаясь передать ему через это прикосновение всю свою силу, всю свою жизнь. Она поднесла его руку к своим губам и запечатлела на ней несколько беззвучных, трепетных поцелуев. Она чувствовала, как тысячи осколков ее разбитого сердца потихоньку, медленно начинают срастаться обратно воедино, скрепленные этим простым, животворящим контактом. Она не отрывала от него взгляда, гладя большим пальцем его кожу, вслушиваясь в каждый звук мониторов, в каждый его вдох и выдох. В какой-то момент дверь тихо открылась, и вошла медсестра. — Вам нужно поесть, милая, — мягко сказала она, поставив на тумбочку тарелку с чем-то легким. — Вы совсем ничего не ели. Гермиона лишь покачала головой, даже не оборачиваясь. — Нет. Спасибо. Я не хочу. Она не могла представить ни одной причины в мире, которая заставила бы ее оторваться от него сейчас. Отпустить его руку значило снова потерять его, пусть даже на секунду. Стресс, накопившаяся усталость, остатки успокоительного и, наконец, свалившееся с плеч бремя страха сделали свое дело. Ее веки снова стали тяжелыми, дыхание выровнялось, синхронизируясь с его. Сидя на стуле, все так же держа его руку в своих, она незаметно для себя снова погрузилась в сон. И когда она в следующий раз проснулась, она ощутила движение. Легкое, едва заметное поглаживание по ее коже, по ее руке, все так же лежавшей в его руке. Ее глаза медленно открылись. Она встретилась взглядом с ним. Он был в сознании. Его глаза, хоть и затуманенные болью и лекарствами, ясно смотрели на нее. Гермиона резко подняла голову. Мгновение она просто не могла поверить, что это не сон, не очередная жестокая галлюцинация, порожденная страхом и усталостью. Что он здесь. Живой. Смотрит на нее. Его пальцы, слабо, но ощутимо, сжимают ее руку в ответ. Новая волна слез покатилась по ее щекам. Она приподнялась со стула, осторожно, боясь задеть его раны, и приникла к нему лицом, уткнувшись в его шею. Ее плечи тряслись от беззвучных, прерывистых рыданий. — Как же ты, блять, меня напугал… — ее голос был сдавленным, хриплым от слез, слова вырывались взахлеб. — Как же сильно, Драко… Я думала… я думала… Она не могла договорить. Вместо слов из ее груди вырывались лишь сбивчивые, горькие всхлипы. Он медленно, с видимым усилием, поднял свободную от капельницы руку. Его пальцы, теперь более теплые, коснулись ее щеки, смахивая пряди волос, стирая слезы. — Прости меня, — прошептал он, и его голос был тихим, надтреснутым, но таким бесконечно нежным, что у нее снова перехватило дыхание. — Прости, любовь моя. Он притянул ее к себе слабым, но решительным движением, насколько позволяли сейчас его силы. Его ладонь легла на ее затылок, прижимая ее к себе. — Медсестра… рассказала мне, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с усилием, но он говорил, потому что должен был. — Клянусь тебе… я всю свою жизнь потрачу на то, чтобы искупить свою вину за то, через что ты прошла. Только не плачь, прошу тебя. Я здесь. Я с тобой. Он говорил это, а сам едва мог держать глаза открытыми, его тело было разбито и обескровлено, но в его словах была такая железная, несгибаемая уверенность, что ей на мгновение стало легче. Она оторвалась от его шеи, снова встретив его взгляд. Ее пальцы сами потянулись к его лицу, гладили щеки, виски, как будто проверяя, что он реальный. — Мы обо всем поговорим потом, — выдохнула она, пытаясь взять себя в руки, стать для него опорой, а не еще одним источником стресса. — Сейчас тебе нужно восстановиться. Она снова прильнула к нему, вдыхая его знакомый запах, теперь смешанный с больничными антисептиками и лекарствами. Ее рука легла на его грудь, осторожно, избегая повязок, чувствуя под ладонью живое, бьющееся сердце. И внутри нее бушевал настоящий ураган. Одна часть души кричала, чтобы она приковала себя к этой койке и никогда, никогда больше не отпускала его от себя. Другая часть, испуганная и истерзанная, умоляла сбежать. Убежать подальше от этого ужаса, от этой вечной тревоги, от боли, которая чуть не убила ее сегодня. Убежать, чтобы он больше никогда не смог сделать ей так больно, хоть он и не желал этого. Долгие месяцы реабилитации тянулись как густой, тягучий сироп. Драко восстанавливался с упрямством обреченного, стискивая зубы на болезненных процедурах, заставляя мышцы работать через адскую боль. Его тело, прежде такое могучее и надежное, временно было хрупким сосудом, склеенным титановыми пластинами и шрамами. Гермиона стала его спасением, его ангелом-хранителем, его самой терпеливой сиделкой. Она была рядом всегда. С кружкой теплого чая, когда его бил озноб, с обезболивающим, когда боль становилась невыносимой, с книгой, чтобы отвлечь от мрачных мыслей. Она привозила Бориса, чья радостная, беззаботная энергия действовала лучше любого антидепрессанта. Пекла свои фирменные блинчики. Читала ему вслух, пока он засыпал, ее голос был его самым надежным снотворным. Он смотрел на нее, на темные круги под глазами, на усталую улыбку, и его сердце обливалось кровью от вины и бессилия. Когда он пытался заговорить об этом, благодарить или извиняться, она тут же останавливала его ледяным взглядом. — Я чуть не потеряла тебя навсегда, — говорила она, и в ее голосе звучала сталь. — Возиться с твоими перевязками — наименьшая цена за твою жизнь. Так что замолчи и ешь свой блинчик. Он думал, что любить ее сильнее уже невозможно. Но та самоотверженность, та безграничная преданность, с которой она вытаскивала его с того света и теперь вела обратно к жизни, открыли в его душе новую, невероятную глубину чувств. Он мог часами целовать ее руки, эти умелые, нежные руки, что делали ему перевязки, готовили ему еду, гладили его лоб в лихорадке. Но было в ней что-то новое. Что-то надломленное. Ее взгляд, всегда такой ясный и решительный, теперь часто уходил в себя, становился отсутствующим, отстраненным. Она могла замереть, уставившись в одну точку, и в эти моменты он видел в ее глазах осколки израненного сердца. Внутри нее шла война, и это пугало его до холодного пота. Однажды вечером, когда она помогала ему с изматывающей восстановительной гимнастикой, он не выдержал. Он схватил ее за запястье и посмотрел прямо в глаза, срывая все маски. — Ты остаешься со мной, потому что желаешь помочь в реабилитации, — его голос был хриплым от напряжения, — или потому что действительно все еще этого хочешь? Все еще хочешь быть со мной? Она попыталась отвести взгляд, сделать вид, что это глупый вопрос, но он был беспощаден. — Ответь. Прошу тебя. Я устал не замечать слона в комнате. Она замолчала, ее плечи опустились. Когда она наконец заговорила, ее голос был тихим и надтреснутым, словно тонкое стекло. — Ты сделал мне очень больно, Драко. Больнее, чем когда-либо делал Джим. Больше, чем кто бы то ни было. Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы, которые она не проливала. — И да, я понимаю, что это был несчастный случай. Что ты, по сути, не виноват. Но жизнь с тобой… — она сжала кулаки, — это самое счастливое и самое несчастное, что со мной случалось. Я люблю тебя больше всего на свете, но эти бессонные ночи, полные тревоги… А последние месяцы… Мне постоянно снятся сны, как ты умираешь. Как я узнаю о твоей смерти. Как тот ужасный день проигрывается в моей голове снова и снова. И это… тяжело. Это выжигает меня изнутри. Он слушал, и каждое ее слово било его по сердцу. Он взял ее руки в свои, прижимая их к своей груди, к шрамам, которые были и на его теле, и на ее душе. — Мой отец владел этой компанией, — начал он тихо, глядя на их сплетенные пальцы. — А до него мой дед. С пеленок меня учили этому бизнесу. Этому криминальному миру и его законам. Я не знаю ничего другого в этой жизни. И я наивно, глупо считал, что смогу иметь все сразу. И тебя, любовь всей моей жизни, и эту… эту работу всей моей жизни. Он поднял на нее взгляд, и в его глазах горела решимость, чистая и беспощадная, как лезвие. — Но, черт возьми, если передо мной стоит выбор… это всегда ты. Только ты. Больше никаких заказов. Ни одного. Я выхожу из игры. Навсегда. Она покачала головой, и в ее глазах читался страх. Страх за него. — Я знаю, что из таких… организаций просто так не уходят. Тебя не отпустят так просто. Они этого не допустят. Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке была вся его старая, хищная уверенность, которую она не видела много месяцев. — Не отпустят, — согласился он. — Но у меня есть план. Но для этого мне нужно окончательно встать на ноги, — он сжал ее руки, — я закончу реабилитацию и покончу со всем этим. Я докажу тебе, что нас у нас с тобой есть будущее, которое я отвоюю. Вырву у них зубами, если потребуется. Она смотрела на него и понимала, что вот он, ее мужчина. Ее сильный воин, рядом с которым и она становилась сильнее, обретая веру в то, что у них все получится. С каждой неделей Драко становился все крепче. Осторожность в движениях оставалась, но уже не была той хрупкой, пугающей необходимостью. Он мог сам передвигаться, почти без ограничений, мог двигать руками, глубоко дышать, не чувствуя острой боли. После того откровенного, тяжелого разговора что-то между ними сдвинулось с мертвой точки. Ледяная стена обиды и страха, что выросла вокруг Гермионы, начала таять, уступая место чему-то новому, более глубокому, осознанному и прочному. Да, пройти через этот ад было невыносимо тяжело. Но теперь Гермиона чувствовала, что их отношения поднялись на совершенно иной уровень. Они стали друг другу чем-то большим, чем парой, чем страстными любовниками, которым хорошо вместе. Они стали семьей. Семьей, которая прошла сквозь огонь и воду, сгорела дотла, но возродилась из пепла. Сильнее, прочнее и выносливее, чем когда-либо. Драко открыл ей всё. Все схемы, все имена, все тайные ходы и запасные выходы своего темного бизнеса. Он решил, что выложит перед ней весь свой план отступления до мельчайших деталей, без утайки, как только доведет его до ума. Гермиона пережила с ним такое, что мало кто выдержит, и он наконец-то понял: она сильная, она стойкая, она не отступит. И она заслуживает знать всю правду, которую он раньше скрывал из желания защитить ее. Теперь он видел в ней не хрупкую девушку, которую нужно оберегать от реальности, а партнершу. Опору. А также самого верного и преданного друга. От осознания, насколько ему с ней повезло, у него щемило в груди. Однажды, возвращаясь с Борисом после долгой прогулки у озера, он увидел, как Гермиона подходит к дому, нагруженная продуктовыми пакетами. Он ускорил шаг. — Давай я, — сказал он, запуская Бориса во двор и протягивая руку. — Тебе нельзя таскать тяжести, — тут же отрезала она, машинально отводя пакеты подальше. — А тебе что, можно? — парировал он, поднимая бровь. — Ты еще не до конца восстановился, — настаивала она, и в ее глазах читалась уже привычная тревога. Он вздохнул, но не сдался. — Не дашь мне помочь тебе донести пакеты? — Нет, — ее голос прозвучал твердо, почти по-матерински. — Хорошо, — он сделал шаг вперед. — Тогда неси пакеты сама. А я понесу тебя. И прежде чем она успела осознать его намерение, он легко подхватил ее на руки. Гермиона вскрикнула от неожиданности. — Драко! Ты с ума сошел? Поставь меня сейчас же! Он, не обращая внимания на ее протесты, пронес ее через порог дома. Она заерзала и, опасаясь за его спину, бросила пакеты на пол, чтобы облегчить его ношу. Он направился прямиком в гостиную, где опустился с ней на диван. Она сразу же принялась лихорадочно водить руками по его спине, плечам, груди, ощупывая его через ткань футболки. — Как спина? Где-нибудь болит? Скажешь же, если что-то не так? Он поймал ее беспокойные руки в свои и крепко сжал, заставляя ее встретиться с его взглядом. — Гермиона, посмотри на меня. Я не фарфоровый. Прекрати относиться ко мне так, будто я могу рассыпаться от дуновения ветра. Она пыталась вырваться, ее глаза блестели. — Но доктор сказал… — Я выполняю все указания доктора, — перебил он ее мягко, но твердо. — И я в порядке. Да, меня изрешетили. Но я восстановился. Я жив. И если я для тебя больше не показатель сильного мужчины, — его голос стал тише, но в нем зазвучала та самая, стальная решимость, что покорила ее когда-то, — то не думай, что я позволю тебе так думать до конца жизни. Ты поверишь в меня. Я тебе докажу, на что способен. Она замерла, глядя в его глаза, такие серьезные, полные любви и уверенности. И наконец сдалась, ее тело расслабилось в его объятиях. Ее губы тронула улыбка. — Глупый, — прошептала она, касаясь ладонью его щеки. — Ты самый сильный мужчина, которого я только знаю. Ты мой мужчина, и я верю в тебя. Всегда верила. Но это не отменяет того факта, что я за тебя боюсь и переживаю. Он притянул ее ближе к себе, прижав ее голову к своему плечу, и глубоко вдохнул запах ее волос. — Моя сердобольная девочка, — пробормотал он в ее шевелюру. — Ну что ж, позволь мне сделать так, чтобы ты забыла о своих переживаниях. Хотя бы на сегодня. С этими словами он легко поднялся с дивана, не выпуская ее из объятий, и понес ее в спальню. Она не сопротивлялась, лишь обвила его шею руками, доверяясь ему полностью. И в тот вечер он действительно выбил из нее все мысли, все страхи, все остатки прошлой боли глубокими, проникновенными толчками. Его ласки были такими же, как прежде. Властными, требовательными, головокружительными и бесконечно любимыми. Они лежали на раскуроченной, горячей от их тел и страсти кровати. Он лениво водил рукой по ее спине, пока она прижималась к его груди, слушая биение родного сердца. Переведя дух, он приподнялся на локте, заглядывая ей в глаза. — Я закончил подготовку плана, о котором тебе говорил. И хочу им с тобой поделиться. Нервно сглотнув, Гермиона присела напротив него в позе лотоса. — Ты правда думаешь, я смогу о чем-то разговаривать, пока ты сидишь передо мной голая? — с лисьей улыбкой на лице, спросил он. Гермиона рассмеялась, схватила с пола наспех скинутую футболку и натянула ее на себя, готовясь внимательно слушать. План Драко Малфоя по выходу из игры был типичен для него. Дерзкий, рискованный, но выстроенный с холодной, почти математической точностью и основанный на глубоком понимании механики того мира, который он собирался покинуть. — Смотри, — начал он, его голос был спокоен и деловит. — Просто так уйти нельзя. Это знак слабости. Слабость здесь привлекает шакалов, которые разорвут тебя, твою семью, все, что ты имеешь, на куски. Нужно уходить, оставляя после себя вакуум. Такой, который будет слишком рискованно и невыгодно заполнять. Она понимающе кивнула. — Весь мой бизнес держится на трех китах. Первое — логистика и безопасность перевозок особых грузов. Второе — урегулирование конфликтных ситуаций между кланами. Третье — заметание следов, информационная безопасность. Он посмотрел на Гермиону, проверяя, понимает ли она. Она вновь кивнула, ее глаза были серьезны и сосредоточены. — У меня есть три основных конкурента, представляющие реальную угрозу. Каждый из них гений в своем узком поле. Каждый амбициозен, голоден и скуп. Я разделю бизнес на три независимых направления и передам каждому, под его полный контроль. Гермиона нахмурилась. — И они просто примут это? Без борьбы за всю империю целиком? — Конечно, нет, — усмехнулся Драко. — Они захотят начать грызню. И я позабочусь о том, чтобы у них точно были веские на то причины. У каждого будет компромат на двух других, достаточно серьезный, чтобы уничтожить. И у каждого будет часть общей мозаики. Они будут вынуждены сотрудничать в каких-то ключевых моментах, но при этом постоянно балансировать на грани войны им не удастся. Он сделал паузу, давая ей осознать. — Их война создаст тот самый вакуум. Они будут слишком заняты внутренними разборками, дележкой наследия и защитой своих новых владений, чтобы понять, что их погубит их же собственная жадность, — его глаза блеснули. — Мой уход станет для них подарком, который они примут с распростертыми объятиями, и он же их и уничтожит. — А твои партнеры? Те, с кем ты работал? Клиенты? — спросила Гермиона. — Их я обеспечу новыми контактами, — ответил Драко. — Передам их в надежные руки, каждому из моих преемников. С моей личной рекомендацией. Для них важен результат, а не то, кто его обеспечивает. Им будет все равно, если переход будет плавным и бесперебойным. А я его обеспечу. — Это…хорошо, — прошептала Гермиона, смотря на него с новым, смешанным чувством ужаса и восхищения. — Но что, если кто-то из них все же решит нанести по тебе удар? В знак мести или неуважение к твоему уходу. Тут лицо Драко стало жестким, почти жестоким. — Это самый важный этап. Финал моего ухода должен быть… эффектным. Я вызову их всех троих на встречу. Один раз. И объясню новые правила. Я просто поставлю их перед фактом. И тогда, — он холодно улыбнулся, — я продемонстрирую им, почему не стоит со мной связываться. — Что ты сделаешь? — спросила она, затаив дыхание. — За время своего правления в компании, я обрел определенный статус и доверие крайне высокопоставленных людей. Слишком многим помог, слишком многих вытащил практически с того света или же отмазал от пожизненного их отпрысков-недоумков. Большинство из них высоко ценят понятия долга и благодарности. Я поднял старые связи среди тех, кому в жизни не посмеют перечить. Они встанут на мою сторону, когда дело запахнет жареным. После этого ни у кого не останется сомнений, что связываться со мной — это верная смерть. Даже если я «на пенсии». Он откинулся на спинку кровати, закончив объяснение. — Когда все это закончится, я буду просто Драко Малфой. Предприниматель, инвестор и муж прекрасной владелицы ресторана. Если она, конечно, пойдёт за такого невыносимого мужчину, как я. Он посмотрел на Гермиону, и в его взгляде читалась непоколебимая решимость. На губах лежала нежная улыбка. Она даже не сразу поняла смысл его слов, а когда поняла… ее глаза расширились от удивления и неожиданности. — Это… предложение? — Нет. — Он обхватил ее щеки ладонями и притянул ближе к себе. — Это обещание. Я покончу с этим дерьмом. И сделаю тебя своей навсегда.

* * *

Теплый песок утопал под ее босыми ногами, прохладная морская пена омывала ступни с каждой новой, ленивой волной. Гермиона стояла, закрыв глаза, подставив веснушки солнцу. Легкий ветерок играл ее растрепанными кудрями и полотном легкого платья, обрисовывая силуэт. Она ловила этот момент, этот миг, эту безмятежность, впитывая ее каждой клеточкой. Сзади к ней подошел он. Его тень накрыла ее, а через мгновение его сильные, надежные, знакомые до каждой черточки руки обвили ее талию, притягивая спиной к его груди. Он положил подбородок ей на плечо, и его дыхание смешалось с шумом прибоя. Она улыбнулась, не открывая глаз, и почувствовала, как его губы нежно коснулись ее щеки. Ее взгляд опустился на их руки. Его ладонь лежала на ее животе, а ее пальцы вплелись в его. На ее запястье, там, где когда-то красовались ненавистные инициалы, теперь цвела новая изящная татуировка. Маленькая бордовая роза, чья лоза нежно оплетала руку. На их безымянных пальцах блестели кольца из белого золота. А под их сплетенными пальцами был округлившийся животик, таивший в себе новую жизнь. Драко медленно развернул ее к себе. Его глаза, такие же светлые и пронзительные, сейчас светились абсолютным, безраздельным умиротворением. Он взял ее за руку и повел вдоль кромки прибоя, их босые ступни оставляли на мокром песке общие следы, которые тут же смывало следующей волной. Так спокойно и безмятежно ей не было никогда в жизни. Не было ни тревожной суеты, ни давящего страха, ни необходимости оглядываться назад. Было только море, солнце, песок и его рука в ее руке. Она была счастлива. По-настоящему. Целиком и полностью. Она держала за руку свою любовь. Большую, сложную, выстраданную. А под сердцем — плод этой любви. Их общее будущее. И это совершенное мгновение стоило абсолютно всего на свете. Оно окупало все с лихвой.