Часть 3

На следующий день Макино и Цукаса сидели в саду возле кампуса. Было солнечно, листья деревьев отбрасывали мягкие тени. Цукаса, как обычно, сидел важно, руки на коленях, будто весь мир у него под контролем. Макино же задумчиво смотрела на цветы. Цукуши (с улыбкой): — Знаешь, вчера ты сказал, что я твой «сердечный обитатель». Цукаса (морщится): — Ну… да. И что? Я же тогда волновался! Цукуши (лукаво): — А я подумала… может, и мне стоит попробовать говорить по-домёдзийски. Цукаса удивлённо вскинул брови. Цукаса: — Что? Цукуши (торжественно, пародируя его стиль): — Домёдзи Цукаса, ты — мой… мой главный «человек-вулканатор», который всегда «фонарно извергается» от ревности. Она нарочито серьёзно посмотрела на него. Цукаса сначала застыл, потом расплылся в широченной ухмылке. Цукаса (довольный): — Ха! Даже когда ты шутишь, звучит как признание! Цукуши (покачала головой, но засмеялась): — Видишь? Ничего страшного в неправильных словах нет. Я ведь всё равно понимаю, что ты чувствуешь. Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло то редкое, тёплое смущение, которое он показывал только ей. Цукаса (тихо): — Ты… самая странная девушка в мире. Но именно поэтому ты моя. Цукуши (поддразнивая): — Точнее, твой «сердечный обитатель». Оба рассмеялись, и напряжение последних дней окончательно исчезло. Цукаса потянулся, осторожно, но решительно взял её за руку. Цукаса: — Ладно. Договорились. Если я путаю слова — ты моя переводчица. Цукуши (улыбаясь): — С удовольствием. Но только с одним условием. Цукаса (подозрительно): — Каким ещё? Цукуши (мягко): — Никогда не переставай быть собой. Даже со всеми ошибками. Цукаса шумно выдохнул и, вместо ответа, крепче сжал её руку. И в этом простом жесте было куда больше, чем в любых правильно произнесённых словах.