Глава 36. ПРОФЕССОР СНЕЙП.

      Подземелья Хогвартса встретили первокурсников холодом и сыростью. Каменные стены, почерневшие от времени и копоти, источали могильную прохладу. Факелы в железных держателях бросали пляшущие тени на неровный каменный пол, покрытый патиной веков.       Воздух здесь был особенным — тяжёлым, влажным, пропитанным запахами плесени, застоявшейся воды и чем-то едким, химическим.       Испарения от бесчисленных зелий, сваренных за столетия, въелись в сам камень, создавая удушливую атмосферу, из которой хотелось поскорее выбраться наверх, к свету и свежему воздуху.       Гарри шёл по узкому коридору вместе с другими когтевранцами и пуффендуйцами.       Его шаги эхом отдавались от сводчатых потолков, смешиваясь с нервным шёпотом однокурсников. С каждым поворотом коридора, с каждой ступенькой вниз температура падала — здесь, в самых глубоких частях замка, куда не проникал солнечный свет, царил вечный холод.       Стены были голыми, лишь изредка ученикам на глаза попадались потускневшие латунные таблички с предупреждениями: «Не трогать!», «Опасные ингредиенты», «Только для преподавателей». Одна из труб, тянущаяся вдоль потолка, тихо шипела — вероятно, отвод пара от котлов в классных комнатах.       — Здесь так холодно... — прошептала Мэнди Броклхёрст, поёживаясь и плотнее застёгивая мантию. — И страшно. Как будто бы мы спускаемся в подземную тюрьму.       — В подземельях специально поддерживается низкая температура, — тихо пояснила Падма Патил, которая, очевидно, прочитала об этом в одной из своих многочисленных книг. — Многим ингредиентам для зелий требуется холод для хранения. Вдобавок он ещё и замедляет разложение органических компонентов.       — Ты это всё вычитала? Где? — удивлённо спросил Терри Бут.       — В «Тысяче магических трав и грибов», — пояснила Падма. — Там целая глава посвящена правильному хранению ингредиентов.       Гарри слушал их разговор, но сам молчал. Он шёл, погружённый в свои мысли, разглядывая знакомые коридоры, которые не изменились.       «Подземелья... В прошлой жизни я ненавидел это место. Каждый спуск сюда был равносилен попаданию в преисподнюю. Снейп делал мою жизнь невыносимой — язвительные комментарии, направленные в мою сторону, несправедливые наказания, постоянное давление на меня. Я тогда думал, что он просто жестокий человек, получающий удовольствие от унижения студентов...».       Гарри сжал кулаки, погружаясь в воспоминания.       «...позже я узнал всю правду. Северус Снейп любил мою мать. Любил её всю свою жизнь, с самого детства. Потерял её из-за собственной глупости — назвав её "грязнокровкой" в момент ослепления яростью и обидой. Затем он смотрел, как она выбрала Джеймса Поттера — человека, которого Снейп презирал всеми фибрами своей души. А потом... потом она погибла, защищая меня. И Снейп остался с виной, которая грызла его до конца дней...».       Гарри несколько замедлил шаг, отстав от группы на несколько метров, чтобы никто не видел выражения его лица.       «Он ненавидел меня, потому что видел во мне Джеймса. Мои черты лица, мой характер, даже моё поведение — всё напоминало ему о человеке, укравшем у него любимую Лили. Но в то же время... в то же время он защищал меня. Шпионил, рискуя жизнью каждый день. Следил за мной на протяжении всех школьных лет. Спас меня от проклятия на метле в первый год моего обучения». Воспоминание о последних мгновениях жизни Снейпа всплыло с болезненной ясностью.       Это произошло в Визжащей хижине. Северус, истекающий кровью на грязном полу, с шеей, разорванной клыками Нагайны. Бледное лицо, искажённое агонией. Тёмные глаза, устремлённые на Гарри с мольбой — последней просьбой умирающего человека. «Собери... собери их... прошу... отнеси их в... в Омут памяти».       Гарри собрал воспоминания Северуса дрожащими руками во флакон, не понимая ещё, что именно ему передают. А потом, в Омуте памяти... потом он увидел всю правду.       Детство Северуса и Лили. Их дружбу. Любовь Снейпа, которую он никогда не осмеливался выразить. Его вступление в Пожиратели Смерти — отчаянная попытка обрести силу, стать достойным.       Момент, когда он услышал пророчество и передал его Волдеморту, не зная, что обрекает Лили на смерть.       И его отчаяние, когда он понял, что натворил.       И потом — после смерти Лили — долгие годы службы. Служба двойным агентом, балансирующим на лезвии ножа. Защита Гарри. Всё это — из любви к женщине, которая не любила его.       Гарри моргнул, прогоняя воспоминания. Глаза несколько увлажнились, но он быстро вытер их правым рукавом, прежде чем кто-либо заметил это.       «Северус Снейп был самым храбрым человеком, которого я знал. Он заслуживал большего. Заслуживал понимания, прощения, благодарности. Но я осознал это слишком поздно — только после его смерти. Я назвал своего сына в его честь. Но этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы искупить все годы, что я ненавидел его, не зная всей правды».       Гарри вздохнул, возвращаясь мыслями в настоящее.       «Сейчас — 1991 год. Снейп жив. Он не знает, что мне известно о его прошлом, о его любви к Лили, о его жертве. Для него я — просто сын Джеймса Поттера. Живое напоминание о потерянной любви и о человеке, которого он ненавидел. Какое же мне избрать поведение при общении с ним?»       Это был сложный вопрос, не имеющий простого ответа.       «В прошлой жизни я огрызался, дерзил, защищался. Вёл себя точно так же, как вёл бы себя Джеймс. Это только укрепляло Снейпа во мнении, что я — высокомерный, избалованный славой мальчишка. Но сейчас... думаю, я вполне могу поступить иначе».       Гарри обдумывал возможные стратегии.       Он мог бы показать Снейпу уважение к зельеварению. Продемонстрировать серьёзность, внимание к деталям и дисциплинированность.       Доказать, что он не Джеймс — не беззаботный шутник, уверенный в своей безнаказанности.       Но здесь крылась опасность.       «Если я буду слишком уж хорош, покажу большой объём знаний — это привлечёт ненужное внимание. Снейп умён. Очень умён. Он мастер окклюменции и легилименции, искусный зельевар, тонкий наблюдатель. Если одиннадцатилетний ребёнок, выросший среди маглов, вдруг начнёт демонстрировать знания на уровне студента третьего-четвёртого курсов... это вызовет определённые подозрения. И не только у Снейпа. Дамблдор, очевидно, тоже это заметит.       Нужен баланс. Тонкая грань между «способным учеником» и «подозрительно талантливым гением».       Я могу позволить себе быть хорошим учеником.       Внимательным, старательным, аккуратным. Это в пределах правдоподобного — некоторые дети просто от природы педантичны. Но я не должен демонстрировать теоретические знания, которых у меня быть не может. Я не должен показывать понимание сложных концепций и конструкций, не изучаемых на первом курсе. Нужно следовать инструкциям, но не импровизировать. Быть старательным, но не выдающимся».       Группа первокурсников остановилась перед массивной деревянной дверью. Дверь была дубовой, почерневшей от времени, с железными петлями, покрытыми ржавчиной и патиной. На уровне глаз висела потускневшая медная табличка, с выгравированной надписью:

«Класс зельеварения. Профессор Северус Снейп».

      Дверь была приоткрыта — буквально на ладонь — и из щели сочился тусклый зелёный свет. Вместе со светом просачивался ощутимый запах — едкий, многослойный...       Гарри различал в нём серу, что-то гниющее, металлический привкус, травяные ноты и ещё дюжину оттенков, которые невозможно было описать словами.       — Фу... — Терри Бут зажал нос рукой, сильно морщась. — Какая мерзкая вонь. Как здесь вообще можно находиться?       — Это запахи ингредиентов для зелий, — пояснила Мэнди, хотя сама выглядела не слишком довольной. — Многие из них имеют... специфический аромат.       — «Специфический» — это мягко сказано, — пробормотал Энтони Голдстейн, стоящий чуть позади. — Пахнет как... как помойка, смешанная с аптекой.       Ханна Аббот, бледная пуффендуйка с косичками, выглядела так, словно её сейчас стошнит.       — Может, нам не стоит заходить? — слабым голосом предложила она. — Может, профессор Снейп забыл о нас?       — Не забыл, — мрачно ответил Джастин Финч-Флетчли. — Снейп никогда ничего не забывает. Мне рассказывали, что Снейп помнит каждого студента, каждую его ошибку, каждое нарушение, которое он совершил. Даже если прошло несколько лет. Это жутко.       — Отлично, — простонала Ханна. — Просто замечательно.       Гарри стоял молча, разглядывая дверь. Ему не нужно было заглядывать внутрь, чтобы знать, как выглядит класс. Он помнил каждую его деталь — точное расположение парт, полки с ингредиентами, стол профессора, даже трещину на одной из каменных колонн в дальнем углу.       «Всё то же самое. Снейп никогда ничего не менял в своём классе. Говорил, что традиция и постоянство важны в зельеварении. Может быть, это правда. А может, он просто не видел смысла в каких-то переменах».       Терри нерешительно шагнул вперёд и неуверенно толкнул дверь. Та открылась почти бесшумно — петли были смазаны, несмотря на ржавый вид, — и группа первокурсников медленно вошла внутрь.       Класс зельеварения был именно таким, каким Гарри его запомнил.       Большое, вытянутое помещение с низким сводчатым потолком, поддерживаемым толстыми каменными колоннами. Потолок был закопчённым — следы бесчисленных взрывов и дыма от неудачных зелий. Стены — голый камень, местами покрытый зелёной плесенью, особенно в углах, где собиралась влага.       Вдоль стен тянулись высокие деревянные стеллажи, заставленные стеклянными банками, флаконами, бутылями разных размеров. Содержимое этих сосудов варьировалось от вполне невинного (сушёные травы, порошки, кристаллы) до откровенно жуткого. Гарри видел банку с чем-то, похожим на глаза — десятки маленьких глазных яблок, плавающих в мутной жёлтой жидкости, и некоторые из них медленно поворачивались, словно следя за проходящими мимо студентами. В другой банке извивались длинные бледные щупальца, прижимаясь к стеклу. Ещё одна содержала нечто, напоминающее засохшие человеческие пальцы, связанные в пучок красной нитью.       В дальнем углу громоздился огромный аптекарский шкаф — целая стена маленьких выдвижных ящичков, каждый с потускневшей латунной табличкой. Надписи были на латыни, некоторые почти стёрлись от времени. Рядом со шкафом располагался рабочий стол — широкий, массивный, покрытый пятнами. На нём стояли весы разных размеров (от крошечных ювелирных до больших аптекарских), ступки с пестиками из различных материалов (камень, медь, серебро), медные котлы, выстроенные по размеру, наборы ножей и скальпелей, стеклянные воронки и пробирки.       По центру класса стояли пять рядов парт — по три в каждом. Парты были старыми, деревянными, испещрёнными зарубками и инициалами студентов прошлых лет. На каждой парте имелась встроенная подставка для котла с металлической решёткой, под которой можно было разжечь огонь. Рядом — углубление для инструментов, крючок для половника, небольшая полка для ингредиентов.       На доске у стола профессора ничего не было написано. Она была чистой, чёрной, слегка потёртой.       Сам стол профессора возвышался на небольшом подиуме — буквально на двадцать сантиметров выше уровня пола, но этого было достаточно, чтобы создать ощущение превосходства. Стол был массивным, из чёрного дерева, со множеством ящиков и отделений.       На нём почти ничего не было, только стопки пергаментов, чернильница из зелёного стекла и одна-единственная свеча в серебряном подсвечнике, дающая слабый дрожащий свет.       За столом, в высоком кресле с прямой спинкой, сидел профессор Снейп.       Нет. Не сидел. Он был неподвижен, словно статуя, сидящая в кресле. Руки были сложены перед собой, а пальцы сплетены. Голова — слегка наклонена. Глаза — закрыты.       Первокурсники замерли у входа, не решаясь войти дальше. Несколько секунд длилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи и звуком отдалённого капания воды где-то в глубине подземелий.       Затем Снейп открыл глаза.       Это было странно — он даже не пошевелился, не изменил позы, просто поднял веки, открывая тёмные, бездонные глаза. Глаза, которые сразу же впились в группу первокурсников с выражением, которое можно было описать только как нескрываемое презрение.       — Входите, — тихо произнёс он. Голос его был низким, шипящим, но слышным в каждом углу класса. — Не стойте, как столбы. Рассаживайтесь.       Студенты поспешно вошли, спотыкаясь, пытаясь в спешке занять места.       Когтевранцы заняли левую сторону класса, пуффендуйцы — правую. Гарри выбрал парту в среднем ряду — не впереди (это было слишком заметно), но и не в самом конце (выглядело бы так, словно он прячется от профессора). Терри сел рядом с ним, доставая учебник нервно дрожащими руками.       Мэнди и Падма заняли парту прямо перед Гарри.       Энтони и Стефан Корнфут расположились позади.       Лайза Турпин села в стороне, одна, застенчиво избегая смотреть на кого-либо.       С пуффендуйской стороны Ханна Аббот и Сьюзан Боунс сели вместе, держась за руки для моральной поддержки. Джастин Финч-Флетчли и Эрни Макмиллан заняли заднюю парту. Несколько других пуффендуйцев, чьих имён Гарри не запомнил, разместились на оставшихся местах.       Снейп продолжал вести себя неподвижно, наблюдая, как они рассаживаются. Его лицо оставалось абсолютно безэмоциональным — ни одна мышца не дрогнула, ни одна морщинка не появилась.       Даже глаза — тёмные, холодные и оценивающие.       Когда последний студент сел, Снейп чрезвычайно медленно поднялся из своего кресла.       Он был высоким — выше, чем казалось, когда он сидел. Худой (чуть ли не до болезненности), с узкими плечами и длинными руками. Чёрная мантия висела на нём мешком, но это не делало его менее устрашающим. Наоборот — он напоминал огромную хищную птицу, готовую наброситься на добычу.       Снейп не спешил. Он медленно обошёл свой стол, скрестив руки за спиной, и встал на краю подиума, глядя на класс сверху вниз.       В классе повисла тишина. Через некоторое время часть учащихся начала ёрзать на местах. Терри судорожно сглотнул. Ханну Аббот, казалось, вот-вот стошнит.       Наконец Снейп заговорил:       — Зельеварение — это искусство, требующее точности, внимания и дисциплины. Это не игра, и здесь нет места для ошибок. Те из вас, кто думают иначе, могут начинать собирать чемоданы и покидать школу прямо сейчас, потому как мой предмет является базовым, — резко повернулся к аудитории профессор и сложил пальцы домиком. Он оглядел детей равнодушным взглядом и продолжил уже тише, практически шепча: — В противном случае, вы здесь не выживете. И не стоит строить мечтаний о том, что у вас сразу же будет что-либо получаться. Зелья требуют упорных стараний, множества попыток и времени. Но... — мужчина сложил руки в рукава мантии и скрестил их на груди, вновь оглядывая испуганные лица, — если вы достаточно упорны, то я расскажу вам... как разлить по флаконам известность, как сварить триумф, как закупорить смерть. Но всё это только при том условии, что вы хоть чем-то будете отличаться от того стада болванов, которое обычно приходит на мои уроки.       Он начал медленно спускаться с подиума, шагая между рядами парт. Его шаги были бесшумными — мантия скользила по полу, создавая иллюзию, что он парит, а не идёт.