Глава 43. ПРИБЛИЖЕНИЕ ХЭЛЛОУИНА.

      Приближение первых осенних гроз ощущалось в Хогвартсе по-особенному. Замок реагировал на непогоду без суетливой спешки, но с таким монументальным размахом, что уже ко второй неделе сентября становилось ясно — древняя твердыня живёт в собственном ритме.       Первые признаки надвигающейся бури обнаружились незаметно. После обеда Гарри заметил, что светильники в коридоре между третьим и четвёртым этажом сменили свой привычный золотистый свет на бледный, глубокий и мерцающий, словно подстраиваясь под свинцовое небо за окнами. Портреты на стенах стали беспокойнее обычного: их обитатели перебегали из рамы в раму с небывалой скоростью, то и дело оглядываясь через плечо, словно в ожидании мощных раскатов грома. Призраки замка, и без того склонные к театральным появлениям, из-за резких перепадов магического давления теперь возникали буквально повсюду.       Кровавый Барон проплыл сквозь стену прямо во время завтрака, оставив за собой бледный, леденящий кровь серебристый шлейф, из-за чего несколько первокурсниц взвизгнули так пронзительно, что профессор Флитвик чуть не подавился едой.

— ✦ —

      ...История магии расположилась в расписании последним уроком — с двух часов и до без четверти трёх, совместно с гриффиндорцами.       Класс Истории магии располагался на втором этаже в просторном кабинете, куда, судя по всему, школьные эльфы-домовики заходили реже, чем сам призрак-преподаватель.       Пыль лежала на подоконниках плотным слоем, высокие окна были затянуты паутиной в углах, а старые дубовые парты хранили глубокие зарубки нескольких поколений студентов, пытавшихся не умереть со скуки во время лекций.       Сам профессор Бинс вплыл сквозь классную доску ровно в четырнадцать ноль-ноль — прозрачный, жемчужно-бесцветный, с очками, криво сидящими на полупрозрачном носу. В руках он сжимал такую же призрачную, мерцающую стопку записей, с которыми, по слухам, так и заснул навсегда в учительской много лет назад.       — Сегодня, — произнёс он монотонным голосом, удивительно похожим на скрип старого, несмазанного колеса, — мы рассмотрим восстание гоблинов в одна тысяча шестьсот двенадцатом году. Итак, достаньте свои пергаменты.       Спустя несколько десятков минут профессор Бинс всё ещё продолжал монотонно бубнить себе под нос.       Его невыразительный голос казался звуковым эквивалентом старого пыльного пылесоса — не то чтобы раздражающим, но настолько ровным и усыпляющим, что изголодавшийся по впечатлениям разум учеников волей-неволей начинал искать спасения в собственных фантазиях. Где-то в трёх рядах впереди какой-то гриффиндорец окончательно сдался: теперь он увлечённо мастерил из обрывка пергамента бумажного журавлика, заставляя того порхать едва заметными взмахами спрятанной под партой волшебной палочки.       Сосед Гарри, Терри Бут, всё ещё предпринимал поистине героические попытки вести конспект. Его перо тоскливо царапало пергамент с механической одержимостью человека, твёрдо решившего: раз уж приходится страдать, пусть из этого выйдет хоть какой-то толк.              Гарри же, напротив, слушал на редкость внимательно.       Вот только вовсе не Бинса.       Занудная лекция о восстании гоблинов не содержала для него ровным счётом ничего нового — ничего такого, чего бы он не знал вот уже добрую сотню лет. Гарри прислушивался к звукам аудитории. Эта привычка укоренилась в его сознании так давно, что стала совершенно естественной. Там, в своей старой мастерской, он отточил редкую способность воспринимать мир многослойным. За привычной ширмой звуков и движений скрывался иной, куда более тихий и честный пласт реальности, где сама магия оставляла свой незримый, но осязаемый след.       Массивная дубовая парта, за которой он сидел, десятилетиями впитывала не только пролитые чернила, но и скуку поколений студентов; она хранила в своих волокнах тусклые отпечатки чужих надежд, шпаргалок и забытых заклинаний.       Пока Бинс монотонно перечислял имена гоблинов, Гарри наблюдал за зачарованными часами. Как мастер-артефактор, Гарри видел, как магия заставляет их латунные шестеренки вращаться. Для Гарри все эти старые вещи были куда более интересными рассказчиками чем Бинс, профессор-зануда.       Кабинет истории магии был поистине древним.       Гарри заставил своё восприятие скользнуть глубже, под слой привычного школьного шума. Вот парта под его руками: столешница испещрена инициалами, которые резко обрываются там, где кто-то грубо прошёлся по дереву стамеской, оставив на морёном дубе бледные шрамы. Вот высокие окна, на которые пару веков назад наложили согревающие чары; теперь эти заклинания истончились, стали хрупкими и держались скорее по старой привычке, нежели за счёт магии.       И вот, наконец, самое интересное — сами стены.       Они впитали в себя нечто куда более странное, чем обычный отпечаток времени. Низкий, почти инфразвуковой гул: такой резонанс возникает лишь от концентрированного горя или ужаса, годами копившегося в замкнутом пространстве.       — ...второе восстание, в ходе которого гоблины продемонстрировали то, что можно охарактеризовать лишь как катастрофическое непонимание основ договорного права... — монотонно вещал Бинс.       Перо Терри всё так же усердно скрипело по пергаменту.       Гарри позволил своему восприятию вернуться к привычной картине мира. Класс нехотя собрался воедино, вновь обернувшись самым заурядным, тоскливым помещением, полным донельзя скучающих учеников.       Бумажный журавлик в третьем ряду совершил было отчаянный рывок к свободе, метнувшись в сторону окна, но был поспешно перехвачен своим создателем.       С годами он научился не задерживаться на этом глубинном уровне слишком подолгу.       Стоило лишь прислушаться к миру по-настоящему, как он становился невыносимо тесным.       Тяжесть скопившегося времени начинала давить со всех сторон. Это была профессиональная болезнь всех серьёзных артефакторов, которых он когда-либо встречал: неспособность провести в старинном помещении больше пары минут, не услышав его голоса.       Без четверти три прозвенел спасительный звонок.       Его звук потонул в едва сдерживаемом коллективном выдохе двух десятков учеников, с изумлением обнаруживших, что они каким-то чудом всё ещё пребывают в сознании. С громким скрипом отодвинулись стулья. Пергаментные свитки сворачивались учениками с торопливостью людей, только что получивших помилование.       — Что ж, — вздохнул Терри, закрывая чернильницу. — Вот ещё сорок пять минут моей жизни, которые я уже никогда не верну. Как думаешь, Бинс вообще нас видит? Или мы для него — просто расплывчатые пятна? Приблизительные человеческие очертания?       — Думаю, он прекрасно нас видит, — ответил Гарри, убирая в сумку свой пергамент. Случайный наблюдатель разглядел бы на нём лишь аккуратный исторический конспект, но более внимательный взгляд заметил бы на полях наброски схемы фиксации магического резонанса. — Мне кажется, у него просто другие приоритеты.       — Какие, например?       — Думаю — просто существовать — ну, по большей части. — Гарри задумчиво пожал плечами. — Наверное, это требует немалых усилий. После смерти, я имею в виду. Сохранять целостную личность. Большинство привидений со временем теряют связующую нить, Бинс же держится за свою веками. А это дорогого стоит. Вспомни тех же факультетских привидений.       Терри окинул его взглядом — одним из тех долгих, изучающих взглядов, которыми он иногда награждал Гарри. На лице когтевранца застыло выражение, балансирующее на тонкой грани между «что за ересь ты несёшь?» и «а ведь он, пожалуй, прав».       — Ты очень странный, — произнёс Терри тоном человека, выносящего тщательно взвешенный вердикт.       — Ну, возможно, — миролюбиво отозвался Гарри, небрежно перекидывая сумку через плечо. Он ничуть не выглядел задетым; скорее наоборот, в его взгляде промелькнуло спокойное снисхождение человека, который давно привык к подобным вердиктам. — Пойдём? Думаю, после Бинса нам обоим просто необходимо подкрепиться чем-то более осязаемым, чем призрачные байки трёхсотлетней давности.

— ✦ —

      В послеобеденное время Большой зал разительно отличался от того, каким он предстал перед ними в день приезда.       Во время Распределения всё казалось театральным, наэлектризованным предвкушением: свет тысяч парящих свечей, драматично выхватывающий из полумрака взволнованные лица, устремлённые к заколдованному потолку взгляды — каждое мгновение было наполнено глубоким, почти торжественным смыслом.       Теперь же зал выглядел по-настоящему обжитым.       Ученики стекались сюда разрозненными ручейками, на ходу споря о нудном Бинсе, сравнивая конспекты по трансфигурации и жалуясь на погоду с тем особым, собственническим унынием людей, для которых шотландское высокогорье теперь стало, технически, родным домом.       Гарри занял своё привычное место за столом Когтеврана — третье от края на длинной дубовой скамье.       Отсюда открывался великолепный панорамный обзор сразу на все четыре факультетских стола и преподавательский помост.       Он облюбовал эту стратегическую точку ещё на второй день пребывания в школе и с тех пор располагался только здесь. Терри без лишних вопросов последовал его примеру, и Гарри это весьма ценил.       Некоторые вещи просто не требовали объяснений между людьми, которые осторожно, шаг за шагом, становились друзьями.       Машинально наполнив тарелку, пока мысли витали совершенно в другом месте, он окинул взглядом помещение.       Гриффиндорцы — шумные, как и всегда. На дальнем конце стола близнецы Уизли явно затевали какую-то пакость с участием перечницы, натянув на лица выражение абсолютно фальшивой невинности.       Будучи третьекурсниками, они сидели поодаль от первого курса, сбившегося в свою собственную яркую стайку ближе к выходу. Среди них выделялся Рон, поглощавший еду с жизнерадостной одержимостью человека, твёрдо решившего, что еда — это высшее благо, а всё остальное может и подождать. Рядом с ним сидел куда более тихий Невилл, методично расправляясь с тарелкой супа, словно эта задача требовала от него предельной концентрации и таила в себе угрозу взрыва. И — Гермиона... Гермиона читала прямо за столом. Даже сейчас.       «Она загонит себя в могилу к Рождеству, если никто не вмешается, — отстраненно подумал Гарри. — Или, как вариант, станет выдающейся волшебницей. Возможно, и то, и другое сразу».       Однако стол Слизерина требовал куда более пристального внимания.       Драко Малфой сидел рядом с Крэббом и Гойлом с видом безоговорочного лидера — по центру, чуть поодаль от остальных студентов, как это обычно бывает, когда власть, пусть даже в одиннадцать лет, естественным образом создает вокруг себя некий вакуум. Он что-то говорил, а мальчики вокруг увлечённо его слушали. И не так, как друзья слушают товарища, а с особенной внимательностью подчинённых, высчитывающих ожидаемую от них реакцию.       Гарри наблюдал за ним на мгновение дольше, чем было строго необходимо.       «В прошлой жизни я воспринимал его слишком однобоко. Школьный задира, затем испуганный мальчишка на войне, а потом… больше ничего. Но у него есть острый ум, который никто так и не удосужился должным образом развить: ни Люциус, научивший его лишь имитировать власть; ни школа с её картонными триумфами, из которых он не извлёк ровным счётом ничего полезного».       Повинуясь инстинкту человека, привыкшего к чужому вниманию, Драко вскинул голову и поймал взгляд Гарри через весь Большой зал. Выражение его лица неуловимо изменилось — в нём проступила не враждебность, а нечто куда более шаткое и неуверенное.       Даже за эти первые учебные дни он так и не смог подобрать для Гарри Поттера подходящую категорию. А их утренняя короткая стычка в коридоре после Защиты от Тёмных Искусств, судя по всему, забыта не была.       Гарри ответил ему едва заметным кивком — простое признание факта его присутствия, не более того — и спокойно отвёл взгляд.       За преподавательским помостом профессор Квиррелл к еде даже не притронулся. Его тарелка была полнёхонька, что никак не вязалось с поведением обычного нервного человека, который хотя бы для вида ковырялся в еде. Квиррелл же сидел, безвольно сложив руки на коленях и устремив пустой взгляд в никуда, а тяжёлый запах чеснока, окутывавший его подобно миазмам, казалось, ощущался даже на таком расстоянии.       Рядом с Квирреллом профессор Макгонагалл вела тихую беседу с профессором Флитвиком; её губы были слегка поджаты — верный признак того, что она изо всех сил старалась скрыть явное несогласие с мнением коллеги. Профессор Стебль ела с энергичным удовольствием, на её левой манжете виднелись свежие грязевые пятна.       Что касается Снейпа… тот на Гарри не смотрел. И это, как ни парадоксально, было куда интереснее.       По опыту Гарри, люди, которые напряжённо о тебе думали, чаще всего намеренно избегали зрительного контакта. Взгляд зельевара скользил по Залу с выверенной предсказуемостью: первокурсник, который слишком торопливо ест; третьекурсник, чья мантия нарушает сразу несколько правил ношения школьной формы; староста Слизерина на дальнем конце стола.       Взгляд блуждал по чёткой траектории, которую Гарри легко узнал, потому что сам не раз пользовался тем же приёмом: систематический осмотр, позволяющий держать под контролем всё помещение, делая вид, что не ищешь ничего конкретного.       Ни на секунду тёмные глаза Снейпа не приблизились к столу Когтеврана.       — Ты к еде почти не притронулся, — заметил сидящий рядом Терри. — И у тебя снова это выражение лица.       — Какое ещё выражение?       — Словно в уме ты делишь в столбик пятизначные числа, а правильного ответа от тебя требует само мироздание.       Гарри опустил глаза, затем обнаружил, что его тарелка всё ещё полна, и принялся за еду с куда более очевидным усердием.       Терри, судя по всему удовлетворившись этим, вернулся к яствам.       Снаружи ветер давил на высокие стрельчатые окна с терпеливой настойчивостью шотландской осени. За ним непременно последует дождь — здесь так было всегда. В глубоких коридорах Хогвартса время года и суток ощущалось иначе. Даже в три часа дня факелы вдоль стен горели ровным, тёплым светом, бросая вызов надвигающейся тьме, а где-то глубоко внизу, как смутно ощущал Гарри, старые камни Хогвартса дышали на свой древний лад, абсолютно равнодушные к суете крошечных ярких жизней, снующих среди них.