Глава 5. Добро пожаловать в новую семью.

Я проснулась, чувствуя себя разбитой вдребезги - будто меня пропустили через мясорубку, а потом решили, что этого недостаточно, и для верности еще раз прокатили танком. Открыв глаза, бездумно уставилась в одну точку на потолке. А потом до меня дошло - с восхитительной медлительностью разбитого будильника - что я нахожусь в совершенно незнакомом месте. Резко присев на кровати, я огляделась. Спальня ощущалась далекой от уюта - темный интерьер кричал о богатстве так громко, что хотелось заткнуть уши. Дизайнер явно вдохновлялся либо логовом злодея, либо просто имел серьезные проблемы с детством. Где я, черт возьми? Почесав голову и обнаружив, что волосы превратились в воронье гнездо, я встала. Ноги подкашивались, но за то я начала вспоминать произошедшее за последние сутки. Похищение. Внезапно объявившийся отец, о существовании которого я узнала примерно с той же радостью, с какой узнают о просроченном кредите. Весь этот сюжет напоминал дерьмовый фильм. Было бы смешно, если бы не так паршиво. Чувствуя себя страннее некуда, я зашагала к двери. Осторожно приоткрыла, будто в коридоре меня мог поджидать монстр. Хотя... кто знает? Хмыкнув, я вышла из комнаты и с любопытством зашагала дальше, игнорируя тот факт, что была одета в мятую футболку и штаны, в которых проснулась. Дом, в котором я оказалась, был просто огромным - настолько огромным, что можно было заблудиться по пути в туалет и умереть от обезвоживания, прежде чем кто-то обнаружит твои останки. Коридоры сменялись коридорами, лестницы вели в никуда, а картины на стенах смотрели на меня с таким превосходством, словно знали что-то, чего не знала я. Наверное, знали - например, где тут, черт возьми, кухня. Я шла, пока не услышала голоса, сопровождаемые характерными звуками взрывов и автоматной стрельбы из динамиков. Насторожившись, я пошла к источнику звука, балансируя между любопытством и инстинктом самосохранения. В гостиной, которая была размером с небольшой спортзал и обставлена мебелью стоимостью в годовой бюджет среднего города, на диване сидели двое парней не слишком старше моих лет и играли в PlayStation. Одного я уже знала со школы - Савио Фальконе, который ходил с видом, будто мир был создан исключительно для его удобства. А вот другого я видела впервые. Темноволосый, с мягкими и даже добрыми чертами лица. В руках он держал джойстик с такой сосредоточенностью, словно от исхода виртуальной битвы зависела судьба человечества. Я застыла в дверном проеме, пытаясь решить: объявить о своем присутствии или просто развернуться и сбежать. Но решать мне не пришлось. — Ну наконец-то проснулась, племяшка, — протянул Савио, не отрывая глаз от экрана, где его персонаж методично уничтожал зомби. — А мы уж думали, ты в кому впала. Было бы неловко объяснять папочке, почему его новоявленная дочурка отбросила коньки в первый же день. Сарказм в его голосе можно было резать ножом и подавать на завтрак. Защитная реакция тут же дала о себе знать. — Очаровательно, — выдавила я сквозь зубы. — А что, тест ДНК уже успели сделать? — Римо и Нино как раз ушли за результатом теста, — ответил другой мальчишка, примерно лет тринадцати на вид. Он приветливо ей улыбнулся, отвлекшись от игры и представился: — Адамо Фальконе, рад знакомству. Я осторожно кивнула, машинально ответив: — Агата Сальвини. — Фальконе, — поправил ее Савио. — Скоро ты привыкнешь к этой фамилии. Адамо отбросил джойстик, потеряв всякий интерес к происходящему на экране. Савио одарил его взглядом, в котором смешались укор, досада и безмолвный вопрос в духе «и это в самый разгар игры?». Мальчишка поднялся с дивана и уставился на меня с таким неподдельным любопытством, что я почувствовала себя редким и не изученным зверьком. В его глазах плескалась смесь шока и недоверия. — Не могу поверить, что у Римо есть дочь, — выдохнул он. О да, милый, я тоже до сих пор в это с трудом верю, - хотелось ответить, но я промолчала. Адамо приблизился и протянул руку - жест одновременно дружелюбный и настороженный, будто не был уверен, укушу я или нет: — Добро пожаловать в новую семью. Новую семью. Как мило. Как трогательно. Я с ухмыкой ответила на рукопожатие, чувствуя себя при этом так паршиво. Савио, не упустивший возможности вставить свои пять копеек, расхохотался с энтузиазмом человека, который давно смирился с абсурдностью происходящего: — Беги, пока не поздно, малышка! — голос его звучал насмешливо, но в нём читалась и толика правды, от которой становилось не по себе. — Ты попала в самую безумную семью в Лас-Вегасе! — Какой теплый прием, — пробормотала я. Адамо жестом пригласил меня присесть на диван. Мне пришлось расположиться между ними и, чувствуя некоторую неловкость в компании малознакомых парней, я осторожно спросила: — Не одолжите ли вы мне телефон? Хочу позвонить родителям. Савио и Адамо переглянулись. Последний, после нескольких секунд раздумий, протянул мне свой мобильник. — Полагаю, нет нужды предупреждать тебя не говорить лишнего, — негромко произнес Савио. — Захлопнись, придурок. Она только-только отходит от похищения, — зашипел на него Адамо. — За языком следи...! Не обращая на них внимания, я набрала номер мамы. Интересно, куда она поехала? Неужели так просто меня тут оставила в незнакомом месте? Слыша неторопливые гудки, я тревожно размышляла, зачем она меня тут бросила. Не сделали ли что-то с ней Фальконе...? Я три раза звонила матери, а она все не отвечала. Савио с Адамо смотрели на меня чуть ли не с жалостью. Нижняя губа предательски задрожала. Заметив это, парни засуетились. — Эй, малышка, не реви, — мягко сказал Савио, передвигаясь ближе, чтобы ласково потрепать меня по плечу. — У нас нет опыта утешать маленьких девочек. — Да, — согласился Адамо и бросив взгляд на Савио, ехидно добавил: — Только взрослых женщин. — Тебе ли меня осуждать, невинное чучело? Шмыгнув носом, я бросила очередную бесплодную попытку дозвониться до матери. Телефон в руке казался тяжёлым, как камень. Пальцы, дрожащие от напряжения и усталости, набрали другой номер. Номер отца. Гудки. Один. Два. А потом - щелчок, и голос. Родной, до боли знакомый. — Уильям Сальвини, — произнёс он с той же профессиональной сухостью, с которой всегда отвечал на звонки от незнакомых номеров. — Слушаю. И что-то внутри меня сломалось. Услышав этот голос - голос единственного человека, который всегда был рядом, который считал меня дочерью и никогда не забывал пожелать спокойной ночи, - я засияла. Глупо, наверное, в такой момент, но улыбка расползлась по лицу сама собой, тёплая и непроизвольная. А вот Фальконе, сидящие по обе стороны от меня, напряглись. Все разом. Особенно когда с моих губ, негромко, но с такой нежностью и отчаянием, вылетело одно-единственное слово: — Папа! И всё. Плотину прорвало. Я заревела. Не заплакала - именно заревела, как ревут только тогда, когда больше нет сил держаться. Слёзы хлынули градом, горячие, солёные, безостановочные, катясь по щекам и капая на колени, на телефон, на всё вокруг. Они душили, жгли горло, размывали мир в мутное пятно. — Агата, это ты? — в голосе отца мгновенно растворилась вся его официальность, уступив место тревоге и нежности. — Солнышко моё, как себя чувствуешь? Я хотела ответить. Боже, как же я хотела! Хотела сказать, что всё в порядке, что я жива, что мне страшно, что я скучаю. Но слова застряли где-то между рыданиями и судорожными вдохами. Горло сжало тисками, язык не слушался, а из груди вырывались только жалкие всхлипы. Адамо и Савио неловко замерли. Они переглянулись - быстро, растерянно, с тем выражением на лицах, которое бывает у людей, внезапно столкнувшихся с чужими слезами и абсолютно не знающих, что с этим делать. — Не плачь, милая, — голос отца стал тише, мягче, обволакивающе успокаивающим. — Всё будет хорошо. Успокойся. Но я не могла. Слёзы текли и текли, а я сжимала телефон так крепко, будто это была единственная ниточка, связывающая меня с домом, с прошлой жизнью, с тем, что было до.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Елена попросила меня не беспокоить тебя, — осторожно сказал отец. — Ты только что проснулась? Забрать тебя? Савио тут же подал голос: — Я бы не советовал делать столь глупых поступков, Сальвини. Мы оба знаем, чья она дочь. Римо не позволит тебе ее забрать. Отец по ту сторону связи мгновенно напрягся: — Кто говорит? — Фальконе. На пару долгих секунд, отец замолчал. Разумеется, он прекрасно знал эту фамилию и репутацию, которой она славится. Не смотря на это, он с нежностью обратился ко мне: — Агата, я сейчас приеду и ты успокоишься, хорошо? Я все тебе обьясню. — А мама? — с надеждой спросила я. — Ей пришлось срочно лететь обратно в Нью-Йорк, — тщательно подбирая слова, ответил Сальвини. — Перед вылетом мы с ней поговорили... Я сам посвящу тебя в подробности при нашей встрече. Уже выезжаю. Мое сердце разбилось вдребезги. Уже улетела... Даже не попрощавшись. Теперь понятно, что для матери я совершенно ничего не значу. — Хорошо, папа. Поговорив с отцом, я первой бросила трубку, вытирая мокрые щеки. Савио и Адамо с опаской смотрели на меня, как на бомбу замедленного действия. Внезапно, я услышала шаги. Тихие, но уверенные, как у хищника. Обернувшись, мы втроем заметили в дверях высокого мужчину. Меня испугало его лицо. Беспристрастное. Абсолютно, идеально, машинально беспристрастное, словно кто-то взял робота последнего поколения, нарядил его в дорогой костюм и забыл установить программу «человеческие эмоции». Ни намёка на улыбку, ни тени сочувствия, ни искорки тепла. — Нино, — пробормотал Адамо, отводя взгляд от старшего брата. Он окинул меня оценивающим взглядом - холодным, словно сканировал штрих-код на товаре в супермаркете. Я почти ожидала услышать звук «биип» и увидеть на его сетчатке надпись «дефектный товар, вернуть поставщику». — Ты в порядке, Агата? — спросил он. Голос его был ровный, без интонаций. Вопрос звучал не как проявление заботы, а скорее как формальность. — Все просто отлично, — нервно улыбнулась я, глядя на его приближение. — Где Хирург? Воспоминание о похитителе заставило сердце болезненно сжаться в ужасе. Я помнила до мельчайших подробностей блеск его ножа... — С ним как раз разбирается Римо, — сухо ответил Нино. — Тебе не о чем беспокоится. Он получит по заслугам, даже больше. — Вы сдали его в полицию? Я поняла, как глупо прозвучал этот вопрос еще до того, как Савио громко расхохотался. Нино тоже снисходительно улыбнулся: — Никакой полиции. У нас свои методы. Кровь отхлынула от моего лица, когда до меня дошло. Я нервно дернула щекой, спросив: — Римо что... Его пытает? — недоверчиво спросила я. — Скорее, уже разобрал его по частям, — хмыкнул Савио. — Хватит пугать ее, — нахмурился Адамо, и тут же заслужил мою симпатию. — Пусть привыкает, она же Фальконе, — улыбнулся Савио, а затем выгнул бровь, переводя взгляд на Нино. — Я ведь прав? Нино подверждающе кивнул: — Да, она действительно Фальконе. Тест ДНК это подтвердил. Эта фраза прозвучала как приговор. Адамо покачал головой, будто был этому не совсем уж рад. И смотрел на меня, будто уже сочувствовал. Нино приблизился и положил свою крепкую ладонь мне на плечо: — Добро пожаловать в нашу семью, Агата.

***

Чёрный внедорожник отца - массивный, блестящий, с тонированными стёклами, отражающими голубое небо - подъехал к воротам особняка ровно через полчаса. Тридцать минут, которые тянулись как вечность, каждая секунда отсчитывалась в груди тяжёлым ударом сердца. Мы с Нино ждали его на крыльце. Он стоял чуть позади, скрестив руки на груди, слегка напряженный - как часовой, который не уверен, встречает ли союзника или потенциальную угрозу. Я же не могла стоять спокойно: переминалась с ноги на ногу, вглядывалась в дорогу, сжимала и разжимала пальцы. А потом показались знакомые очертания машины за коваными воротами. Мой внедорожник. Моя семья. Мой дом. Что-то внутри щёлкнуло, как спусковой механизм. Я сорвалась с места. — Агата! — голос Нино настиг меня резким окриком, полным предостережения. Но мне было всё равно. Абсолютно. Полностью. Ноги сами понесли меня вперёд по дорожке, кроссовки стучали по камню, ветер трепал волосы. Я неслась к калитке, как будто за мной гнались, как будто впереди была не машина, а спасательный круг в бурном море. Отец уже вышел. Дверь внедорожника распахнулась, и он выпрямился во весь рост - высокий, светловолосый, в своём безупречном костюме, который он носил даже в выходные. И когда он увидел меня, его лицо преобразилось. Напряжение, которое сжимало черты, растаяло, уступив место улыбке - такой облегчённой, такой искренней, будто он только что выдохнул после многочасовой задержки дыхания. Будто до этого самого момента он всерьёз думал, что меня уже разобрали по частям и запечатали в коробки. Я распахнула калитку - металл звякнул, петли скрипнули - и бросилась к нему, не замечая ничего вокруг: ни застывшего Нино, ни роскошного особняка за спиной. Секунда - и я уже на его шее. Руки сами обхватили его крепко, отчаянно, так, будто если отпущу - он исчезнет, растворится, окажется миражом. Отец пах знакомым одеколоном, свежестью выстиранной рубашки и чем-то ещё - чем-то домашним, что невозможно описать словами, но что узнаёшь даже с закрытыми глазами. Нино не стал препятствовать. Он так и остался на крыльце, наблюдая, оценивая, но не вмешиваясь - видимо, действительно убедился, что перед ним стоит Уильям Сальвини, а не кто-то другой. Хотя сначала, я это видела, он был категорически против даже присутствия отца здесь. Его насторожило то, что я называю другого мужчину отцом. Другого. Не Римо. Не того, кто, как выяснилось в этом безумном вихре событий, является моим биологическим родителем. Биологический. Какое холодное, клиническое слово для чего-то, что должно означать родство. — Как ты? — голос Сальвини был тихим, обволакивающе мягким. Он ласково поцеловал меня в лоб - долгий, тёплый поцелуй, от которого защипало в носу и снова подступили слёзы, но на этот раз не от горя, а от чего-то другого. От облегчения. От того, что хоть что-то осталось прежним в этом перевернувшемся вверх дном мире. Я улыбнулась - всё ещё прижимаясь к нему, всё ещё впитывая это родное, спасительное тепло - и наконец-то, впервые за весь этот кошмарный день, почувствовала себя в полной безопасности.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Меня спасли, — выдохнула я. — Столько всего со мной произошло, папа! Взгляд отца в миг стал таким виноватым, что я это прочувствовала как удар под дых. Не нужно было быть гением, чтобы понять, как сильно отец переживал и винил себя за мое похищение. — Это я виноват, что не уследил за тобой, — убитым голосом сказал он. — Если бы в тот день я не забрал тебя к себе домой и не оставил бы одну... — Нет, папа! Я сама дура, что в одинчку вышла на улицу ночью. Ты тут ни при чем. Отец покачал головой, не соглашаясь с этим. Он ласково перебирал мои волосы, с такой нежностью, будто это была наша последняя прощальная встреча. — К тому же, ничего страшного так и не случилось. Меня спасли, — я отстранилась, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. — В этом я не совсем уверен, — пробормотал Сальвини, подняв взгляд и уставившись на человека за моей спиной. — Многое изменится с этого дня, как только Римо официально признает тебя своей дочерью. Я обернулась и тут же встретилась с Нино, который все с тем же равнодушным лицом к нам подошел: — Вам лучше зайти внутрь, если хотите пообщаться. Снаружи не безопасно. — Вряд ли кто-то в своем уме решится напасть на ваш дом, — холодно ответил ему отец. — Никто и не решится. Я насторожен тобой, Сальвини. Тебе бы уже понять, что Агата больше не под твоей ответственностью. Не вздумай принимать глупых решений и попытаться увезти ее отсюда. Глаза отца расширились и он уставился на Нино с таким презрением, что надежд на их дружбу тут же не осталось. Такую открытую неприязнь можно было ощупать пальцами. — Я сам ее вырастил и воспитал. Так что не смей указывать, что я могу, а что нет. Нино с угрозой шагнул в нашу сторону и, почувствовав, что запахло жаренным, я тут же засуетилась: — Пап, давай действительно зайдем внутрь? Снаружи холодно. Отец недоверчиво прищурился, но возражать не стал. Враждебность в глазах Нино тоже поубавилась. Он отошел, дав нам пройти. В напряженном молчании мы зашли обратно внутрь. Сальвини настороженно огляделся по сторонам, будто опасался, что на него могут наброситься безумцы с оружием из любого угла. И что-то мне подсказывало, что эти подозрения не беспочвенны. — Не думал, что когда-нибудь окажусь в доме Фальконе, — пробормотал отец. Нино тихо прикрыл за нами дверь. С лестницы как раз спускался Савио и, услышав фразу отца, весело рассмеялся: — Обычные жители Вегаса редко заходят и выходят отсюда целыми! — Это что, угроза? — Сальвини холодно взглянул на мальчишку вдвое младше себя. Савио, отсалютовав мобильником, зашагал в другое крыло дома: — Просто дружеское предупреждение, приятель. Насвистывая неизвестную мелодию, он исчез из виду. А тем временем, Нино повел нас в просторную комнату для гостей. Я впервые видела отца таким напряженным - он будто оказался в логове стаи голодных волков. Нино кивнул нам и дал возможность поговорить наедине, тактично удалившись из комнаты. Отец, устало опустившись на диван, взьерошил себе волосы: — Даже не знаю, с чего начать... Я с любопытством склонила голову набок, ожидая, что мне прояснят, какая хрень произошла за столь короткий срок. — Я сам узнал об этом лишь недавно... Ночью Уильям вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели. Город мелькал за окнами размытыми пятнами неоновых вывесок и фонарей - он летел сквозь ночной Лас-Вегас, балансируя на грани дозволенной скорости. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась единственная мысль: «Жива. Она жива». Еще час назад он обходил квартал за кварталом вместе с поисковой группой, заглядывая в каждый переулок, расспрашивая прохожих, чувствуя, как внутри медленно разрастается ледяная пустота отчаяния. А потом раздался звонок. Неожиданно, Елена сама сообщила, что нашла их дочь. И при этом Уильям даже не задался вопросом, что она тут делает, раз у нее сьемки в Нью Йорке. Его накрыло волной облегчения, такой мощной, что на мгновение перехватило дыхание. Но оно было недолгим. В голосе бывшей жены слышалось что-то еще - усталость, напряжение, какая-то тяжелая грусть, которая не сочеталась с радостной вестью. И адрес. Этот проклятый адрес. Уильям скрипнул зубами, резко перестроившись. Туда не ездили просто так. Туда не заглядывали случайные люди. Там, за высокими коваными заборами и идеально подстриженными газонами, в особняках с панорамными окнами жили те, кто предпочитал держать свои дела подальше от света фонарей и камер наблюдения. Деньги там пахли не трудом, а риском, властью и молчанием. «Что,черт возьми, она там делала? Что случилось?» — вопросы роились в голове, но ответов не было, была только дорога, которая никак не кончалась. Машина свернула на широкую аллею, обсаженную пальмами, и словно пересекла невидимую границу между мирами. Здесь даже воздух был другим - тяжелым, наполненным ароматом дорогих духов, сигарного дыма и чего-то неуловимо тревожного. Фонари отбрасывали мягкий золотистый свет на безупречный асфальт. За высокими изгородями угадывались силуэты роскошных домов - величественные, закрытые, равнодушные. И тогда он увидел её. Даже на расстоянии, даже в этом сумеречном свечении уличных фонарей Елену было не спутать ни с кем. Она стояла у обочины, будто случайно замерла посреди чужого мира, и при этом выглядела так, словно именно вокруг неё этот мир и крутился. Высокая, утонченная, с безупречной осанкой - она всегда умела держаться. Даже сейчас, после всего, что произошло, она не потеряла этого своего магнетизма - той природной, почти аристократической элегантности, которая заставляла людей оборачиваться. Уильям притормозил, и в свете фар её лицо стало четче. Красивое, строгое, с тонкими чертами - и совершенно измученное. Губы сжаты в тонкую линию, под глазами тени, взгляд потухший, словно она не спала несколько ночей подряд. Он резко затормозил, выскочил из машины. Несколько шагов - и он уже рядом. — Елена, — голос сорвался, прозвучал хрипло.— Где она? Где наша девочка? Она медленно подняла глаза. В них плескалась боль - тихая, глубокая, та, что не выплескивается слезами, а оседает внутри тяжелым грузом. — Она в порядке, — произнесла Елена тихо, почти безжизненно. — А вот я нет... Она кивнула в сторону массивных ворот особняка позади неё. За ними - безмолвный дом, в окнах которого мерцал мягкий свет. Уильям нахмурился, чувствуя, как тревога снова закрадывается в грудь. — Что произошло? — спросил он, шагнув ближе. — Елена, не молчи. Она закрыла глаза на мгновение, словно собираясь с силами, а потом посмотрела на него - долго, пронзительно, с какой-то горькой решимостью. — Её нашел он, — выдохнула Елена. — Родной отец Агаты. Уильям знал, чей дом маячит за ее спиной. Особняк Фальконе. Чертовы ублюдки, проливающие кровь невинных людей просто ради собственного удовольствия, развлечения. Для них не существовало никаких принципов - они в его глазах нелюди. — Так это он тебя изнасиловал? Тринадцать лет назад? — тихо спросил Уильям, чувствуя, как ненависть забурлила в его крови. Напоминание о том, что такую красивую и гордую женщину касались недостойные руки привело его в бешенство. Елена измученно на него посмотрела, покачав головой: — Давай зайдем в машину? Уведи меня отсюда. Уильям молча кивнул и открыл ей дверце машины. Он завел двигатель, чтобы как можно дальше умчаться от этого проклятого места. В салоне установилась гробовая тишина. Пока Елена, глубоко вздохнув, ровным тоном не начала свой рассказ: — Римо меня не насиловал... Нас обоих заставили. Как ты знаешь, мой отец был должником Каморры, и в качестве расплаты предложил меня. Бенедетто Фальконе забавы ради отдал меня своему первенцу, которого только приняли в мафию. Римо тогда было всего тринадцать лет. — Какой он бедняжка... — процедил Сальвини. — Сейчас расплачусь. Елена помассировала виски. Ей совершенно точно было неприятно с ним такое обсуждать. — Для них это своего рода традиция. Каждый молодой член мафии должен лишиться невинности в свой день инициации. — Звери, — Уильям до побеления костящек вцепился в руль. — Ему было неприятно так же, как и мне... Черт, не хочу больше об этом говорить, — голос Елены дрогнул. — Я даже дочь когда-то ненавидела из-за этого. Она внешне похожа на Римо. Истинная Фальконе. — Ребенок тут не при чем, — машинально произнес Уильям. — Знаю, — усмехнулась Елена. — Но каждый раз, когда вижу ее, вспоминаю Римо. Сальвини удрученно покачал головой. — Теперь, когда они встретились... Даже не представляю, что ее ждет. — Ты так и собираешься оставить ее в руках монстра?! — Удивился Уильям. Он чуть руль не выпустил из рук от неожиданности. — А что мне остается? — усмехнулась Елена. — Сбежать от Римо означает смертельный приговор для всех нас. А я уже устала бежать. — Но как же ее будущее? — Будущее Агаты было предопределено с самого начала. Она Фальконе. Умльям скрипнул зубами. Его девочке не подходила эта кровавая фамилия. В груди кипела такая злость, что он хотел кого-то ударить. Или что-то разбить. Желательно, морду какого-нибудь Фальконе. — Я не собираюсь этого так оставлять... — Не глупи, Уил, — нахмурилась Елена. — К тому же, Римо не тронет собственную кровь и плоть. — По-моему, он хотел и пытался убить своего собственного отца, — невесело улыбнулся Сальвини. — Бенедетто был тварью и заслужил свою смерть, — поморщилась Елена. — Но я за все эти годы наблюдала за Римо. Он защищает свою семью, как зеницу ока. И скоро Агата станет частью этой семьи. Уильям ударил по тормозам так резко, что машину слегка занесло. Резина взвизгнула о безупречный асфальт, и в салоне на мгновение повисла гулкая тишина - только их сбивчивое дыхание да далекий гул ночного города. Он развернулся к Елене всем корпусом, и в его глазах полыхнуло что-то дикое, отчаянное - смесь страха, ярости и непонимания. Пальцы вцепились в спинку её сиденья, костяшки побелели. — А ты? — голос сорвался на хрипе, слова вылетели как пощечина. — Тоже хочешь стать частью его семьи? Вопрос повис между ними, острый и болезненный. В нем звучало всё: и обида, и ревность, и страх потерять не только дочь, но и последнюю ниточку, что ещё связывала его с этой женщиной. Елена медленно повернула голову. На лице её мелькнуло искреннее удивление - безупречные брови приподнялись, губы приоткрылись. Секунду она молчала, словно не веря, что он всерьез мог подумать о таком. А потом усмехнулась - коротко, устало, почти горько. — Упаси господи, — произнесла она с тихой, но твердой убежденностью, качая головой. — Нет, конечно. Она выпрямилась в кресле, и в её позе проступила та самая стальная выдержка, которую Уильям так хорошо знал. Елена всегда умела держать удар. Всегда умела оставаться собранной, даже когда внутри всё рушилось. — Агата — настоящая Фальконе, — продолжила она медленно, будто взвешивая каждое слово. — А вот я нет. Она повернулась к окну, и свет уличного фонаря скользнул по её профилю - четкому, изящному, но сейчас такому напряженному. — В его глазах, — её голос потух, стал ровным, безэмоциональным. — Я всегда буду низшим сортом. Эти слова прозвучали просто. Без надрыва, без жалости к себе. Как констатация факта, который она приняла давным-давно. Уильям впился в неё взглядом. Челюсти сжались, на скулах заиграли желваки. Что-то внутри сдавило грудь - злость, боль, непонимание - всё смешалось в один тугой узел. — Тебя волнует, — он наклонился ближе, вглядываясь в её лицо, словно пытаясь разглядеть правду. — Кто ты в его глазах? Слово «его» прозвучало с плохо скрытым презрением. Сальвини не знал в лицо этого человека, но уже ненавидел. Ненавидел за то, что он появился в их жизни. За то, что забрал дочь. За то, что теперь Елена говорит о нем таким тоном - не с восхищением, нет, но с каким-то тяжелым признанием его значимости. Елена медленно повернулась обратно. Взгляд её был спокойным, почти холодным - и от этого спокойствия веяло такой усталостью, что Уильям невольно отстранился. — Меня волнует лишь его отношение к нашей дочери, — произнесла она тихо, но в каждом слове звучала непреклонность. Уильям поджал губы. Он хотел возразить, закричать, вытрясти из неё другой ответ - тот, который успокоил бы его, вернул хоть каплю контроля над ситуацией. Но молчал. Больнее всего ударило осознание того, что Агата больше не его дочь. Даже Елена это произнесла. Дочь Римо. Дочь Капо Каморры. Уильям медленно выдохнул, откидываясь на спинку сиденья. За окном мерцали огни - равнодушные, холодные, чужие. — Почему ты все это мне рассказываешь? — голос его стал глухим, почти безжизненным. Елена не ответила сразу. Просто опустила взгляд на сомкнутые ладони - бледные, изящные, слегка дрожащие. — Я вылетаю обратно в Нью Йорк. Теперь, когда Агата у Римо, нет смысла вообще что-либо предпринимать. Она жива и этого мне достаточно. Все остальное обеспечит ей его отец. Уильям рассмеялся, и в этом смехе звучала больше истерика, чем веселье: — Ты так просто ее бросаешь? — Смысл мне тут торчать? К тому же, у Агаты есть ты, который за ней присмотрит, — пожала плечами Елена. — А теперь отвези меня до аэропорта. Уильям немигающим взглядом посмотрел на женщину рядом с собой. Что вообще творилось в ее красивой голове? Он не мог понять, что именно она чувствовала в той или иной момент. Возможно, поэтому с ней развелся. Он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Машина молча тронулась с места. Для себя Уильям решил, что завтра обязательно встретится с Агатой. Его мало волновала собственная безопасность. У девочки наверняка множество вопросов, на которые родная мать не желает отвечать. Что ж, эту роль он возьмет на себя. В очередной раз... /Агата/ — Поверить не могу, что мама так просто решила улететь обратно в Нью Йорк, даже не попрощавшись! — в моем голосе звенела самая настоящая обида. Как бы отец не старался сгладить углы, факт оставался фактом - Елена бросила меня и поставила свою карьеру выше семьи. В очередной раз. Сердце, полное надежды, разбилось вдребезги. — Она рано или поздно приедет, — устало улыбнулся Сальвини. — Тогда и поговорите. — А что, Римо реально было тринадцать, когда я родилась? Ашалеть, — в голове вся эта информация не усваивалась. Отец поморщился, но кивнул: — Они тогда были молодыми и не учли последствий. Впрочем, все это в прошлом. Я подозрительно прищурилась. Что-то в его рассказе о двух влюбленных, которые сами будучи детьми решили переспать, не сходилось. Между мамой и Римо такими чувствами даже отдаленно не пахло. Но я благоразумно решила промолчать и потом постараться самой все вынюхать. Мы сидели еще час, общаясь. А если точнее - я ныла и пересказывала все то, что со мной было, а папа меня утешал. Он всегда умел это делать. После разговора с ним мне всегда становилось легче на душе, будто груз свалился с плеч. Но нашу идиллию прервали, когда дверь комнаты резко распахнулась. Мы замолчали и обернулись. В дверном проеме появился человек, в черных брюках и белой рубашке, на рукава которой попали капли красного, подозрительно похожего на кровь. Увидев нас он оскалился, сверкнув белозубой улыбкой. Мне тут же стало не по себе. Римо, мать его, Фальконе.