Часть 12 «Хорошие дети не плачут»

      Как водится, всё хорошее кончается быстро — вот и встреча с Яром пролетела одним мигом. Едва Алёнка успела нахохотаться да наговориться, как солнце уже покатилось к горизонту, рассыпая по небу золотые искры. Тут и он, и она засобирались, заторопились к Алёнкиному дому, а у крыльца переглянулись, улыбнулись друг другу и разошлись по-доброму.       Вечер оставил на душе приятное тепло, не тронутое ни недавней горечью стычки с Завистьевой, ни странностями Яра в лесу. А венцом всему стало душистое малиновое варенье, что Нюра подала к сырникам да к чаю. Напившись вдоволь, наевшись до отвала, Алёна побрела в спальню, и едва голова коснулась подушки — утомлённый ум тут же подхватило и закружило в водовороте тревожных снов.

⋇⋆✦⋆⋇

      Принятие — пожалуй, это первое, что ощутила Алёнка во сне, глядя широко раскрытыми глазами в мутную речную толщу.       Вода стояла высоко, почти вровень с помостом, и стоило чужой ступне надавить на шею, как голова Алёны ушла под поверхность целиком. Детское туловище безвольно дёргалось в судорогах, грудь и живот вжимались в колющее холодом дерево, а горло сдавило адской болью от нажима. Но Воскресенской не было страшно, хотя в ином случае, по ту сторону грёз, её бы скрутило в тисках ужаса. Здесь же, напротив, в груди её теплилось принятие, ласково обнимающее колотящееся от острой боли сердце, — принятие того, что смерть неизбежна. И, что самое странное, казалось, будто это чувство было с ней всегда, с того самого момента, когда она впервые взглянула на жестокий, полный опасностей мир, в который её по воле судьбы принесла мать.       Наверное, это странно, и всякий здравомыслящий человек, услышав мысли Воскресенской, подумал бы, что она сошла с ума. Она и сама не прочь была бы думать так, но для её детского ума мысль о смерти была настолько очевидной истиной, что Алёне казалось бессмысленным её оспаривать.       Маленькие пальцы рук инстинктивно царапнули дерево, замахали, пытаясь задеть ногу убийцы. Детское тело боролось и отчаянно желало жить, отстоять своё право в этом мире, которого у него никогда не было. В то время как разум, сознание и обречённая душа лишь в безмолвном ожидании замирали, дожидаясь часа, когда всё наконец закончится.       Тело затрясло мелкой дрожью, грудь надулась раскалённым шаром, готовая вот-вот лопнуть, а плотно сжатые губы сами собой разомкнулись, впуская в рот воду с тяжёлым привкусом материнского железа.       Картинка перед глазами смазалась, всё закружилось, поплыло, и резкая, изнывающая боль приутихла, сменяясь ледяным спокойствием вод.       «Вот и конец», — подумала Воскресенская, перестав чувствовать на шее давящую тяжесть чужой стопы. Будь она взрослой, наверняка сопротивлялась бы, боролась за каждый вдох, однако маленькая Алёна этого не хотела — она знала: нет смысла пытаться силой удержать то, что никогда не принадлежало ей по праву.       Однако вместо долгожданного забытья что-то вдруг грубо тряхнуло её, вырывая из объятий родной реки и удерживая за шкирку, словно маленького котёнка. Алёна резко рванулась вверх, до невозможности высоко, а затем её снова тряхнуло, так что проглоченная вода хлынула наружу, освобождая место для живительных глотков воздуха. Она сделала вдох, потом ещё один, дыша хрипло и тяжело, чувствуя, как гулко колотилось ожившее сердце, жаждущее протянуть ещё немного.       Лишь спустя несколько мгновений Алёна поняла, что прижата к чему-то ледяному, нависая над помостом. Вяло повернув голову, она с трудом различила лежащий неподалёку силуэт бабы Нюры. Седина ещё не тронула её волосы, а лицо выглядело свежее и моложе, без россыпи привычных глубоких морщинок. Женщина подняла голову, выглядя совершенно испуганной, и что-то неразборчиво залепетала, глядя на Алёну — или, быть может, не на неё?       — А мне казалось, что люди более бережливы к своему потомству, — раздался у самого уха низкий голос, показавшийся Алёне отдалённо знакомым.       Воскресенская с трудом скосила глаза в сторону, не в силах приподнять подбородок — острая боль в шее тут же дала о себе знать. Её взгляд уткнулся в чью-то белую рубаху и длинные, белые как снег пряди волос. Запоздало осознав, что её держат на руках, Алёна лишь успела удивиться тому, насколько ледяными были ладони незнакомца.       Заметив, что Воскресенская пришла в себя, чужак одной рукой прижал голову Алёны к своей груди, прикрыв ей глаза, а другой — крепко удерживал её на весу. Дыхание Алёны постепенно выровнялось, вдохи перестали быть судорожными, а встревоженное сердце вновь забилось ровно. Она стиснула пальцы на его одежде, с ощутив странное спокойствие в объятиях того, чьё присутствие заставляло голос Нюры срываться от истерического ужаса.       — Да неужто она вам не нужна?! — воскликнула Нюра, едва не переходя на визг. — Девчонка-то самая что ни на есть подходящая!       Алёна не видела Нюру, но знала: та боится. Боится того, кто сейчас без малейшего усилия удерживал Воскресенскую в своих объятиях, неторопливо перебирая длинными пальцами её мокрые смоляные волосы.       Старуха что-то шептала, и между строк отчётливо читалось одно: «чудовище». И всё же именно оно, это чудовище, казалось Алёне роднее и безопаснее, чем тепло рук тех, кто по всем людским меркам был ей ближе по крови.       Незнакомец низко рассмеялся, и Нюра пискнула, словно мышь, пойманная за свой поганый хвост.       — Нужна, — медленно протянул говорящий, будто пробуя на вкус каждую букву. — Да только река, сделавшая выбор, никуда не денется — возьмёт своё, когда придёт срок. Зачем торопить то, что и без нас свершится?       В его речах сквозила снисходительность, с какой обращаются к существу более низменному и падшему. Впрочем, быть может, так оно и было на самом деле.       — А что, ежели вы передумаете? — в речах Нюры прибавилось тревоги.       И чем сильнее та содрогалась и исходила на жалобный скулёж, тем легче становилось на душе у Алёны. Нюра, судя по вырвавшемуся хрипу, хотела сказать что-то ещё, но незнакомец пресёк её попытки предупредительным, утробным рыком.       — Я не из тех, кто бросает слова на ветер, — перешёл он на опасные нотки. — Я вытащил тебя с того берега, куда утопленницам дорога заказана. Подарил тебе жизнь и новую судьбу. И это твоя благодарность, человечишка?       Старуха вновь что-то порывисто залепетала. Воскресенская смогла разобрать лишь единственное «каюсь», но слова старухи были ей безразличны, как и всё происходящее вокруг. Хладная ладонь, прижатая к её голове, да мерное покачивание постепенно убаюкивали детское сердце, унося сознание прочь, в потоки речной глади.       — Слушай же, — донёсся до неё угасающий голос. — От тебя требуется малое: жить. И вырастить дитя, что в своё время встанет на твоё место перед рекой. Разве такая цена непосильна?       Голос становился всё тише, и калейдоскоп сновидений стремительно сменялся, рассыпаясь на множество деталей, которые, вновь сцепляясь друг с другом, создавали совершенно новую картину.       И вот одно сновидение стремительно сменилось другим.       Кажется, во сне ей всё ещё было совсем немного лет — Алёна понимала это, хотя и не могла проверить наверняка; она просто знала, и всё тут. Как и то, что она всегда была хорошей девочкой — эту мысль настойчиво вбивала в её голову Ольга. Поэтому она не стала кричать или противиться, когда руки Нюры сомкнулись на её шее, вновь увлекая детскую голову под воду. Алёну с детства учили быть послушной, не говорить и не делать ничего против воли взрослых. Единственное, что ей оставалось, — смотреть с широко раскрытыми глазами на размытый, озлобленный силуэт старухи сквозь толщу речной глади.       На этот раз всё повторилось вновь, только теперь она упиралась лопатками в помост, уйдя под воду лицом вверх. Боль была острее прежнего, возможно потому, что шею сдавливали сильнее обычного.       Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: всё это происходило бесчисленное множество раз, однако до сих пор ей каким-то чудом удавалось выживать. Но, наверное, теперь спасения не будет.       Впрочем, мама вряд ли рассердится, ведь Алёна поступала правильно — в точности так, как её учили. Она вела себя, как самые хорошие дети.       А хорошие дети никогда не плачут и не капризничают. Они безропотно принимают всё, что дают им взрослые, — будь то нелюбимый суп, скучная книга или даже верная смерть. Потому что взрослые не ошибаются в своём выборе. Ошибаются лишь плохие дети.       Душу тронула мимолётная грусть от осознания, что ей уже не суждено оказаться в объятиях того незнакомца, который чем-то — пусть самой малостью — напоминал Яра, о котором внезапно припомнила взрослая часть Алёнкиного сознания.       А может, это и был он, и потому Алёне так хотелось побыть с ним подольше? Трудно было ответить самой себе, когда детский разум смешивался со взрослым, вскипая, подобно бушующей морской пене. Одно она понимала точно: никто прежде не обнимал её настолько бережно и заботливо. Ни вечно холодная, отстранённая мать, ни Нюра, за улыбкой которой всегда скрывались недобрые намерения.       Однако Алёна постаралась подавить нарастающую горечь: та неизбежно переросла бы в сожаление, а сожалеть — неправильно. Это означало бы, что Алёна в чём-то ошиблась, что выбранный, пусть и невольно, путь ей не подходит. Ведь хорошие девочки никогда не ошибаются. А Алёне было жизненно необходимо быть «хорошей», ведь иначе её никто и никогда не полюбит. Так всегда говорила Ольга. Со временем Алёна, конечно, позабыла об этой истине, но след от материнских слов крепко-накрепко впечатался в её сердце раскалённым железом.       Длинные ногти грубо впились в детскую кожу, и Воскресенская решила, что утонуть в реке — не так уж и плохо. Это всяко лучше, чем захлебнуться в ведре с грязной водой, как было… а когда это было?       Алёна не стала распутывать клубок всплывающих воспоминаний, потому что тело, вопреки её воле, снова начало протестовать, вырываясь из объятий смерти и содрогаясь в конвульсиях. А уже в следующий миг что-то неясное обрушилось на голову Нюры. Старуха отлетела в сторону — точно так же, как прежде, — и чья-то рука, схватив Алёну, рывком вытянула её на поверхность, навстречу воздуху.       Воскресенская вскинула голову, мучительно вглядываясь в лицо спасителя в надежде разглядеть черты того ледяного чудовища, и чувствуя, что вот-вот расплачется от счастья, — так сильно ей хотелось вновь прильнуть к нему и ощутить ласку его объятий. Тем не менее вместо него она увидела лишь лицо матери, и на душе у неё заскребло разочарование.

⋇⋆✦⋆⋇

      Алёна была жива, чему следовало бы радоваться, но радости она не ощутила.       Долгие, мучительно долгие минуты она не могла заставить себя встать с кровати, прокручивая в голове рваные обрывки сна, от которых желудок скручивался в тугой узел. Перекошенное от злости лицо Нюры, обеспокоенный взгляд Ольги, бережные объятия таинственного незнакомца — всё смешивалось, спрессовывалось в голове в комок колючей проволоки, которая билась о стенки сознания, царапая дух.       Воскресенская осторожно провела кончиками пальцев по пульсирующей жилке на шее, кожей ощущая фантомные тиски чужих рук. Тело невольно отозвалось жадным вдохом — ещё одним, и ещё, словно не в силах поверить, что сейчас ничто не угрожает. Как Алёне могло присниться нечто настолько пугающее? Неужели на ней так сильно сказались последние события?       Вот только что-то, сокрытое глубоко внутри, шептало: дело было вовсе не в этом.       Алёна спрыгнула с кровати и, не надевая тапок, принялась мерить шагами комнату, в утреннем полумраке цепко подмечая привычные детали спальни. Имело смысл взбодриться, отбросить дурные раздумья и залить саднящий осадок на сердце тёплым чаем с ложечкой малинового варенья. Но сейчас, как бы городская ни старалась, заглушить эхо голоса из сновидений не получалось, как и избавиться от ноющего в груди предчувствия беды.       Что-то должно было произойти — она ощущала это каждой клеткой тела, — или уже происходило. Поддавшись внезапному порыву, Алёнка лихорадочно бросилась к тумбе и схватила мамино колечко. Украшение привычно закрутилось на пальце, перенимая тепло кожи. После чего городская прижала его к рвано вздымающейся груди вместе с ладонью. Алёна вбирала воздух тяжело, с надрывом — точно так же, как во сне.       Она то и дело бросала взгляд на белёсую маску Яра, а затем, словно пытаясь выскрести что-то из самой глубины памяти, часто-часто моргала от напряжения.       — Глупости всё это, — прошептала Воскресенская, пытаясь убедить саму себя в чём-то.       «Такого со мной никогда не могло случиться», — мысленно добавила она.       Алёна уже собиралась заняться делами, чтобы унять нарастающую тревогу, как вдруг едва не подпрыгнула от глухого хлопка. Резко обернувшись, она увидела птицу, отчаянно бившуюся о оконное стекло.       Заворожённая, городская на мгновение застыла, не в силах отвести взгляд. Лишь спустя несколько мгновений она резко мотнула головой и отвернулась.       Прочистив горло, Воскресенская наконец взяла себя в руки и вышла из комнаты, надеясь хоть ненадолго отвлечься от тяжёлых мыслей. К её удивлению, в доме царила непривычная тишина, а Нюры нигде не было видно. На столе сиротливо стояла тарелка с ещё тёплой кашей, рядом же лежала записка, нацарапанная корявым почерком, в которой хозяйка сообщила, что ушла по делам.       Пожав плечами, Алёна быстро позавтракала и вышла на улицу, на вдохе глотнув большую порцию обжигающего воздуха. Нагретые шлёпанцы неприятно липли к ступням; солнце припекало, словно раскалённая плита, отчего на щеках городской быстро проступили яркие пятна румянца.       Побродив по участку, попинав камни и спугнув парочку бабочек, Алёна пришла к выводу, что шастать от грядки к грядке — занятие скучное и неблагодарное. Посему Воскресенская бодро миновала калитку и направилась вдоль деревенской улицы. Удивительно, но желания спрятаться в доме с книгой не возникало, да и потребность в смартфоне отпала настолько, что городская с трудом представляла, как вернётся к привычной жизни с интернетом.       Ноги сами вели её к жилым домам, и, хотя в глубине души она хотела свернуть в противоположную сторону — к тому самому тайнику Яра, — Алёна отбросила эту затею, решив проверить «павлиний» схрон позднее, оставив его, так сказать, на десерт.       Повсюду гудели насекомые, мелькая крохотными точками над головой, заливались птицы, журчала река. Ветер всколыхнул смоляные волосы городской, дразня её лёгким ароматом свежей выпечки, доносившимся из деревенских домов. Алёна на мгновение прикрыла глаза, подставляя лицо тёплым солнечным лучам, мыслями вновь и вновь возвращаясь к обрывкам сна, словно терзая себя за то, что осмелилась испытать радость после всего пережитого.       «Дурная голова, — мысленно пеняла она себе. — Отпустить бы этот кошмар, махнуть на него рукой, так нет же — всё думаешь и думаешь, сама не зная зачем».       Невольно казалось, будто, наказывая себя, Алёна вместе с тем нарочно накликивала новую беду — иначе её поведение и не объяснишь. Потому сокрушаться над проделками Чернобога, охотно отзывавшегося на голос Алёны, было, пожалуй, бессмысленно. Воскресенская сама навлекала на себя кару.       Как, например, ту, что настигла её прямо сейчас.       Уловив чей-то торопливый топот, городская опустила подбородок и разомкнула веки, но тут же часто заморгала, привыкая к яркому свету. Лишь спустя несколько мгновений, когда резь в глазах утихла, она различила знакомую копну рыжих волос, а следом — самодовольное лицо Завистьевой, окружённой сворой девок. Те уже поджидали её, преградив дорогу, едва Воскресенская миновала пару домов, и улыбались до ушей, что сразу насторожило городскую. Как и то, с каким пугающе живым интересом Завистьева оглядела Алёну, будто проверяя, разоделась ли та на этот раз.       К счастью для Таньки, Алёнка сегодня выглядела донельзя просто. Видя это, Завистьева заметно приободрилась: она расправила плечи и важно упёрла руки в бока.       Таня слегка повела плечом, небрежно отбрасывая лакированные кудри за спину, и склонила голову, нарочито выставляя напоказ объёмный плюшевый ободок, густо усыпанный стразами и отдалённо напоминавший кокошник. Криво ухмыльнувшись накрашенными губами, она неестественно качнула бедром, отчего пышная юбка с кислотно-синей подкладкой громко зашуршала. Поверх синей ткани платье было обшито тонким блестящим материалом, из-за чего при малейшем попадании света Завистьева превращалась в сплошное сверкающее пятно.       Алёна уже было подумала, что образ Таньки чем-то отдалённо напоминал её вчерашний наряд, но решила не зацикливаться на этом.       — Привет-привет! — едва ли не пропела Танька, уставившись на Алёну как-то диковато, часто моргая слипшимися от туши ресницами.       Городская вяло кивнула, не до конца понимая, чего именно от неё ждут.       — Ты уж прости меня, глупую, я тогда вспылила сдуру, ей-ей не хотела, — вдруг протянула Танька, энергично всплеснув руками. — Не злишься?       В ответ Воскресенская саркастически ухмыльнулась, не чувствуя в словах собеседницы ни капли искренности.       «Злюсь», — подумала она, но вместо этого лишь ответила:       — Не злюсь.       Алёна врала, Танька врала — обе прекрасно это понимали, и, судя по всему, такой расклад их вполне устраивал.       — Ладненько! — воскликнула Завистьева, и её свита энергично закивала, напоминая безжизненных болванчиков. — Мы тут на речку собрались, к помосту в центре деревни. Пойдёшь с нами?       Городская окинула Таньку недоверчивым взглядом.       — Я без купальника, — ответила Алёна, качнув головой.       — И что? — фыркнула Танька, собрав лоб в глубокие морщины. — Мы думали прямо так, без всего поплескаться, — пояснила она, осмотрев подруг. — Здесь всё равно никого нет, мальчишки в соседнее село умотали.       «Зачем я вообще трачу время на разговоры с ними?» — пронеслось в голове у Алёны. Она проглотила липкий ком раздражения, не желая давать Завистьевой ни малейшего шанса заметить её уязвимость.       Городская промолчала, лишь сильнее раззадорив девиц, ожидавших ответа.       — Да брось, мы ж помириться хотим, — подхватили те, выглядывая из-за спины Завистьевой и задирая городскую. — Или стыдно при нас раздеться?       — Я не стесняюсь, — сухо отрезала Воскресенская.       — Вот и чудно, — подловила её на слове Танька. Она обошла городскую и принялась подталкивать её в плечо, выпихивая вперёд. — Хватит губы дуть, давай лучше по-хорошему время проведём!       Алёне не нравились ни тон, ни предложение Завистьевой, но и убегать не хотелось. Возможно, какая-то её часть всё ещё жаждала верить, что всё можно исправить. Стоит лишь сделать вид, будто ничего не произошло — и жизнь вновь войдёт в привычную колею, а вместе с ней вернётся чувство покоя. Воскресенская ведь и раньше закрывала глаза на многое, почему же не сможет сейчас?       Правильная Алёна, взращённая материнским железом, ликовала. Ведь она вновь одержала победу.

⋇⋆✦⋆⋇

      Алёна с подозрением всмотрелась в край помоста, уходящий под воду, затем оглянулась через плечо — девицы поодаль о чём-то шушукались и не спешили присоединяться. Затылок неприятно лизнул морозец воспоминаний о недавнем сне, и городская несколько раз мотнула головой, отгоняя глупые мысли, на которых не стоило зацикливаться. Не отдавая себе отчёта, она вновь обратила взор к реке и неожиданно набрала побольше воздуха, изучая собственное размытое отражение в неподвижной глади.       — Ой, Алёнка, волосья-то у тебя какие славные, — раздалось сзади. — Как ухаживаешь?       Городская вновь обернулась и заметила одну из девиц: та улыбнулась ей и, скинув джинсовые шорты, обнажила короткие пухлые ноги. Когда вслед за ней неторопливо начали раздеваться и остальные, Алёна заметно расслабилась.       — Никак особо, — неохотно ответила Воскресенская.       Внимание Алёны неосознанно метнулось за спины девчат, выдавая скрытое желание поскорее избавиться от нежеланной компании. Заметив это, к разговору подключилась ещё одна девица, пропуская распущенные волосы сквозь пальцы.       — Ага, конечно, — не поверила вторая. — Небось шампунь за тысячу рублей купила, маски всякие…       Тон собеседницы Алёне совсем не понравился. Городская пару раз попыталась уловить выражение лица Таньки, которая оживлённо болтала с остальными, чтобы понять общее настроение, но всё без толку. Та стояла спиной и раскладывала на траве вещи, делая вид, что ей нет никакого дела до происходящего, в чём Алёна очень сомневалась.       — Обычный шампунь, — уклончиво ответила Воскресенская, и это было правдой.       Алёна никогда не гналась за дорогим уходом. И дело было вовсе не в приверженности естественной красоте — на премиальные средства у неё попросту не было денег.       — И кожа, поди, сама такая? — подхватила другая. — И фигура? Повезло тебе, городской воздух, видать, полезный.       — Скорее уж деньги полезные, — хмыкнула первая. — Там и спортзалы, и салоны — не то, что у нас.       — Да хватит вам, — сказала ещё одна чуть мягче. — Ты как, Алён, привыкла тут? Небось тошно после города: тихо, грязно, скотина одна. С нами, чай, скучаешь?       Алёна сощурилась, вглядываясь в лица окружающих. Ей не нужно было гадать на картах, чтобы понять смысл оценивающего взгляда, скользившего по ней. С подобным она сталкивалась не раз: ещё в школе, когда девчонки, кривя губы, рассматривали её гладкую, не тронутую подростковыми высыпаниями кожу. Позже — когда коллеги постарше, без конца цокая языком при виде, как они выражались, её «неподобающего образа» — а именно обычного, аккуратного офисного костюма по фигуре — пытались уличить её во всех смертных грехах. Так смотрели на мать Алёнушки, так смотрели на многих. И, грешным делом, так порой смотрела и она сама. У этого взгляда было лишь одно название: зависть.       Хотя, откровенно говоря, Алёна не понимала, чему здесь завидовать. Всё, что у неё было, досталось не упорным трудом, а по чистой, лишённой справедливости случайности — место рождения, время, внешность. По большей части те, кто завидовал ей, были ничем не хуже, просто не желали видеть того, что имели под носом и чего, например, не было у самой Алёны: полной семьи, живых близких, преданных друзей, любимого хобби и дома, в который хотелось возвращаться. Сама Алёна была готова отдать и лицо, и молодость, лишь бы получить хоть что-то из этого списка. Так и выходило, что сытые и голодные одновременно никак не могли понять друг друга.       — Нормально, — прознесла городская и, не желая продолжать разговор, вновь повернулась к девицам спиной. Она стянула футболку, затем шорты, оставшись в одном белье.       Поколебавшись, Воскресенская всё же решила не снимать кольцо: побоялась, что в суматохе кто-нибудь из компании может задеть её вещи и сбросить их в воду.       «Зря я это бельё надела», — подумала она, обхватив себя за плечи.       Комплект был не самым подходящим для того, чтобы щеголять перед другими: тонкое чёрное кружево, хоть и казалось лёгким для такой жары, едва ли надёжно прикрывало то, что следовало бы скрыть. Хорошо, что все парни уже ушли — перед ними в таком не поплаваешь.       — Ну чего стоим? — вдруг крикнула Танька, всё ещё возившаяся с платьем и поправлявшая волосы на берегу. — Давайте с разгоном бултыхнёмся! А то пока будем заходить, сто раз передумаем.       Девки воодушевлённо загудели, пока Алёна аккуратно складывала свои вещи. Решив больше не испытывать на себе их неприятное внимание, она прижала руку с кольцом к груди, сжав её в кулак, и с разбега сиганула в речную бездну, погружаясь с головой. Речная гладь моментально сомкнулась над ней, обволакивая и принимая в свои объятия, смывая липкий июньский зной спасительной прохладой. Вмиг стало легко и спокойно. Даже отголоски минувших грёз, бившихся в сознании в такт пульсу, разгладились, став совсем незначительными. Алёна замерла, не размыкая под водой глаз. Она не слышала никаких звуков с поверхности — ни всплесков, ни девичьих визгов, ровным счётом ничего. Лишь она и любимая река, дарующая долгожданный покой.       Перед внутренним взором вспышкой промелькнуло встревоженное лицо матери, хлестнув по наваждению раскалённым железом, и Алёна нахмурилась. Она уже собиралась вынырнуть, но, не успев осознать происходящее, стремительно потянулась вглубь. От неожиданности Воскресенская распахнула глаза и в панике дёрнулась, почувствовав, как что-то холодное и жёсткое сомкнулось мёртвой хваткой на щиколотке.       Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что она зацепилась за корягу, удерживающую её на глубине. Алёна рванулась раз, другой, беспомощно молотя руками — совсем как в недавнем сне — и из приоткрытых губ вырвались последние пузырьки воздуха. Вот только, в отличие от того сна, она не собиралась смиренно принимать свою участь. Нет, она отчаянно сопротивлялась.       В приступе паники Алёна попыталась за что-нибудь ухватиться в толще воды, но всё было тщетно. Согнувшись, она потянулась к коряге, надеясь высвободить ногу, но, к своему ужасу, вместо древесины вцепилась в нечто, напоминавшее человеческую плоть. Сердце болезненно громыхнуло раз-другой. Однако тело, отчаянно желавшее жить, лишь крепче стиснуло пальцы на неведомом грузе. Ногти впились в него, а хватка становилась всё сильнее — сначала одной рукой, затем другой, той самой, на которой поблёскивало кольцо. Как только ладонь с материнским железом коснулась этой странной плоти, под водой раздалось шипение — будто ледяную воду выплеснули на раскалённую сталь. В следующий миг толщу реки разрезал оглушительный вой. Хватка на щиколотке ослабла, а затем и вовсе разжалась.       Недолго думая, Алёна стремительно рванулась к поверхности. Вынырнув, она принялась судорожно хватать ртом воздух, чувствуя, как грудь разрывает от боли.       Перед глазами всё плыло, словно Алёна была пьяна и стояла на палубе качающегося судна. Мир заволокло мутными пятнами, уши заложило ватой. С трудом добравшись до края помоста, она ухватилась за него онемевшими пальцами, но сил подтянуться не было — тело налилось свинцом. Оглядевшись, городская с досадой осознала, что осталась совсем одна: помост и берег были пусты, ни следа от девиц. Мысленно выругавшись, Воскресенская стиснула зубы от бессилия, заметив к тому же, что её одежда исчезла. Перспектива расхаживать по деревне в полупрозрачном кружевном белье была крайне неприятной. Видимо, девки планировали это с самого начала — опозорить Алёну и выставить посмешищем. Обиднее всего было то, что она так наивно на это купилась; что ж, это будет ей уроком.       — Отмеченная, значит-с… — прозвучал сквозь звон в ушах чей-то голос.       А за ним последовали другие, вторя друг другу:       — Да уж-с… Ссс… И что он в ней нашёл? С-самая обычная смертная. Ни кожи, ни рожи…       — Тише ты-с-с.       Алёна, всё ещё с трудом удерживаясь на плаву, вновь рассеянно огляделась. Но, как и прежде, вокруг ни души: только пустой помост и безлюдный берег. Посему городская уже решила, что всё услышанное — лишь последствия кислородного голодания, как и странные ощущения под водой: наверняка зацепилась за какой-то мусор, никак иначе. Она приникла щекой к шершавым доскам, пытаясь отдышаться; внутри неё всё полыхало. Но стоило Воскресенской немного прийти в себя, как по воде что-то резко и тяжело хлестнуло, будто по речной глади ударило огромное весло.       Голоса возобновились, зазвучав ближе и отчётливее:       — А чего-с «тише»? Правду ж говорю. Таких-с-с девиц через деревню каждое лето дес-с-сятками ходит.       — Таких, может-с, и ходит-с. Да только меченых рекой-с среди них-с-с ещё не было-с.       — Вот именно что не было-с, а теперь вдруг появилас-с-сь. Не по нраву мне это.       — И мне тоже-с-с.       Алёна не поднимала головы, пытаясь вслушаться в женские — как ей показалось — голоса. Звучали они странно: низко, протяжно, с какой-то неразличимой для неё интонацией. Она никак не могла понять ни того, откуда доносится речь, ни того, кому она принадлежит. Берег и помост она уже успела оглядеть — вокруг никого не было. Значит, они вынырнули из воды? Но Алёна не слышала ни всплеска, ни звука нырка.       Да и на голоса деревенских девиц это совсем не походило. Эти голоса вообще не были похожи ни на что из того, что ей доводилось слышать прежде.       Она сглотнула пересохшим горлом, ещё сильнее вжимаясь в доски.       — Утопить бы её, пока не поздно, чтоб не зазналас-с-сь… — вдруг прозвучало совсем рядом с пугающей угрозой.       Алёна замерла, мышцы свело спазмом, тело превратилось в туго сжатую пружину, готовую сорваться в любой момент, а воспалённый разум кричал: «Беги, спасайся, сейчас же!» Опасность была рядом — каждая клетка её существа ощущала это.       — Нет-с, уже поздно. Он рядом, — отрезал кто-то другой.       От этих слов у Алёны застыла кровь в жилах. Раздался очередной всплеск, и все голоса разом смолкли. Не теряя ни секунды, Воскресенская рванулась вверх, чувствуя, как гулко колотится сердце. С невероятным усилием она подтянулась на руках, вцепившись в край помоста, и с глухим стоном ударилась о дерево. Выбравшись на доски, городская рухнула на колени, трясясь от накатившего ужаса, хотя трусихой никогда себя не считала. Алёна резко обернулась, но позади никого не увидела.       В тот же миг застёжка тонкого кружевного лифа тихо щёлкнула, и ткань, соскользнув, упала к коленям, обнажив часто вздымающуюся, дрожащую от озноба грудь. Но Алёна не обратила на это внимания: она оцепенела, вглядываясь в воду через плечо и ища хоть малейший след говоривших.       Внутренний скептик и верный голос разума ехидно твердил, что ей просто показалось. В конце концов, если никого нет, значит, их и не было — это самый логичный вывод. Алёна отчаянно хотела поверить в это, не желая считать себя жертвой галлюцинаций или собственной мнительности. Однако другая часть её сознания, вопреки воле железа, уверенно твердила: голоса реальны, и они звучали прямо у самого уха. Память же услужливо подбрасывала один за другим все те странности, которые городская изо всех сил пыталась игнорировать: и события дома, и случай в поле, и в лесу. Всё смешалось воедино, оставляя Алёну перед одним-единственным вопросом:       Неужели ей вправду всё это почудилось?       Вопрос колюче застрял в горле, царапая изнутри, но тут же растворился в сознании, когда до слуха донеслись сначала шуршание, а затем чьи-то размеренные шаги.       — Вот ты где, Алёнушка, — раздался спокойный голос, от которого всё внутри Алёны всколыхнулось, перевернулось и вспыхнуло множеством красок.       Словно под дурманом, городская заворожённо обернулась на звук. Её взгляд, полный страха, столкнулся с проницательными серыми глазами Яра, который стоял поодаль, глядя на неё сверху вниз. Алёна несколько раз моргнула, запоздало приходя в себя, и только тогда осознала, что всё ещё стоит на коленях, почти обнажённая, под оценивающим взглядом Яра, на губах которого уже играла странная ухмылка.