not even close, not even a little bit, not even at all

Драко сидела на краю скамьи между отцом и матерью. Сквозь выбитые окна тянуло гарью и влажной травой, зачарованный потолок наливался мутной розовой краской, а вдоль столов горели уцелевшие свечи, и зале было тепло впервые за два года. Она сидела в этом тепле и не имела на него ни малейшего права. Отец держал мать за руку. Мама смотрела прямо перед собой. Все трое сидели очень близко друг к другу, никем не званные, но никто их не выгонял, словно они семейство бродячих котов, пережидающее дождь на чужом пороге. Можно ли им было вообще здесь находиться? Это не их праздник, и здесь нет места их горю. Ни у одного из них не было палочки. Возможно, только поэтому они всё ещё сидели в Большом зале — а как иначе покинуть Хогвартс? Она не могла себе представить, каково будет идти пешком в Хогсмид, и даже там им, возможно, никто не продаст летучий порох. Она нашла его глазами минут через десять, у двери в Вестибюль. Он стоял с Грейнджер, и та говорила ему что-то, приподнявшись на цыпочки, у самого уха. Потом они вместе вышли, и по дороге он придержал перед ней дверь, и та за ними закрылась. «Ну вот и всё», — подумала Драко. Она удивилась тому, как мало это оказалось похоже на боль. В ней вообще ничего не обрушилось — просто встали на место несколько разрозненных фактов, как встают фигуры в конце партии, когда результат уже ясен и доигрывают её из вежливости. Люди в смертельной опасности делают что угодно. Её собственная мать солгала Тёмному Лорду в лицо, глядя ему в глаза. Лонгботтом, тряпка и посмешище, полез на змею с мечом. В горящем замке хватаются за кого попало, целуют кого попало и говорят такое, чего потом всю жизнь не могут себе объяснить. Это всё просто война, с которой приходит кровь в ушах и уверенность, что через десять минут всё может закончиться навсегда. Или меньше… Выжил бы его брат, если бы он не потратил это бесценное время на неё? Наверняка он думал о том же самом, раз всё-таки выбрал свою Грейнджер, несмотря на недавнюю тираду… Но то было давно, в мимолётную минуту между жизнью и смертью. А теперь, когда ничего не грозит, можно делать правильный выбор. Драко тяжело сглотнула, стараясь не обращать внимания на растекающийся из её груди до кончиков пальцев сковывающий лёд. Разумеется, он всё пересчитал, нашёл эту минуту и сделал единственный верный вывод. Драко отвернулась от дверей и посмотрела на родителей. Отец за одну ночь стал лет на двадцать старше. Мама не выпускала его руки. Впереди их ждали министерские, репортёры, обыски, суды и, вероятно, Азкабан — но со всем этим, по крайней мере, было понятно, что делать.

***

Мама сама застёгивала на ней мантию, хотя в доме всё ещё была Тилли. Мантия была простой и чёрной, чтобы Визенгамоту лишний раз не за что было зацепиться. Петля за петлёй, от горла вниз быстро двигались мамины пальцы, а Драко стояла смирно, как маленькая. Как бы ей сейчас хотелось снова стать маленькой. — Вот так. Сегодня лучше без украшений. — Спасибо, мам. — Может, напишешь Поттеру? — Снова завела она свою песню. — До заседания ещё есть время. Он мне помог, поможет и тебе, ему это ничего не стоит. — Нет. — Драко. — Он уже спас тебя, мы не можем постоянно клянчить его помощь. Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь ходить у него в должниках. Мама помолчала. — Ну тогда его подругу? Она не дура, поняла, что ты её выгораживала, как могла. Драко коротко рассмеялась. Смешок вышел прескверный. — Ага, как же. Нет. — А что насчёт Уизли? — спросила мама, смахивая с неё невидимую пылинку. — Разве ты не помогала его сестре-бунтарке? У Драко заныло под рёбрами. Всё своё внимание она решила уделить манжете, чтобы отвлечься от этого ощущения. — Ни за что. — Почему? Она не собиралась произносить это вслух. — Потому что нет. Больше мама не настаивала. Тяжело вздохнув, она взяла её лицо в ладони — прохладные, как всё в этом доме, — и поцеловала в лоб. — Удачи. — И, уже отворачиваясь: — Возвращайся домой. Отпразднуем твой день рождения. Драко чуть не сказала, что свечи, пожалуй, задувать будет некому. Но промолчала. Мама этого не переживёт. Зелёное пламя вынесло её в Атриум Министерства. В величественном фойе не осталось ни следа от прошлых владельцев. От камина ко входу её проводили два конвойных. — Предъявите палочку, — потребовала дежурная ведьма, не отрываясь от журнала. Драко не сдержалась и закатила глаза: — У меня её нет. Могли бы и сделать себе отметку, мне не положено по вашим же правилам. — О, простите, мисс Малфой, — принялась извиняться лохушка. — Вы правы, я по привычке… К сожалению, угрожать ей потерей работы Драко больше не могла. Но она приняла самый надменный вид, на который была способна, и прошла сквозь золотые ворота, гордо задрав подбородок. За всю дорогу к залу суда ни один из конвойных к ней не обратился. Между собой они говорили о ней только в третьем лице: подсудимую сюда, подсудимую подождать здесь. Драко почти привыкла к этому, и всё же нет-нет, да начинала чувствовать себя мебелью. Кресло посреди зала оказалось ниже, чем ей представлялось. Она села, чувствуя, как на ней смыкаются тяжёлые цепи. Дело рассматривала сокращённая послевоенная коллегия из пятнадцати членов Визенгамота — одна из нескольких, созданных, чтобы Министерство не захлебнулось в процессах над Пожирателями. За их спинами, на трибунах для публики, сидели ещё десятки зевак, которые стеклись на новости в «Пророке». Секретарь зачитал её имя, затем дату рождения. Никто в зале не поднял головы. «С днём рождения, Драко», — язвительно поздравила она про себя. Настало время обвинений. Ей вменяли все её прегрешения: принятие Метки и членство в организации, признанной преступной; проклятое ожерелье и Кэтрин Белл, которая провела четыре месяца в больнице Святого Мунго; отравленная медовуха и тяжело пострадавший Рональд Биллиус Уизли. Ей вменяли починку запрещённого Исчезательного шкафа и проникновение в Хогвартс, где находились без малого триста несовершеннолетних. Пособничество в гибели Альбуса Дамблдора. Применение к ученикам заклятия Круциатус. — Подсудимая, обнажите левое предплечье, — приказал обвинитель. Она подняла глаза. Наверху ждали. Драко расстегнула манжету, завернула рукав до локтя и подняла руку, чтобы видно было с верхних ярусов. Весь прошлый год она ходила в мантии с длинными рукавами. Теперь на её левое предплечье смотрели дюжины людей. Что-то в этом казалось куда более странным, чем если бы она предстала перед судом голой. После победы над Тёмным Лордом Кингсли Шеклболт, исполняющий обязанности Министра, распорядился передавать в Визенгамот дело каждого носителя Метки — без исключений. Он признавал, что они не все виновны в равной мере. Но одно исключение для шестнадцатилетней Малфой стало бы прецедентом для десятков взрослых мужчин, которые тут же объявили бы, что тоже боялись за свои семьи и только исполняли приказы. «Пророк» требовал Азкабана, семьи погибших — имён, и новому Министерству нельзя было начинать с поблажки Малфоям. Маме повезло. Метки у неё не было, а Поттер подтвердил, что она солгала Тёмному Лорду и тем самым спасла ему жизнь. У Драко доказательство принадлежности к Пожирателям было выжжено на коже. — Расскажите суду, как работал Шкаф. — Что именно рассказать? — Всё. Как он устроен, принцип работы. Как Вы его чинили и сколько времени это заняло. И она всё рассказала. Отвечала на все вопросы. Назначенного защитника послевоенная коллегия не предоставляла, а трое частных поверенных, к которым обращалась мама, отказались связываться с Малфоями. Поэтому оставалось уповать на собственную слизеринскую смекалку. В мире победившего «добра», возможно, открытость и честность — лучший путь. Зал слушал очень тихо. — Мне было шестнадцать, — сказала она, когда закончила. — Простите? — Мне было шестнадцать лет, когда мне поставили Метку. Меня не спрашивали. Отказаться означало, что мою семью убьют в тот же вечер, и это не фигура речи, это было сказано вслух и при мне. Я никого не убила. Круциатус я применила один раз, по прямому приказу Кэрроу. Удерживала три секунды и сразу прекратила. Остальные взыскания подменяла обычными отработками. — То есть применение Непростительного Вы признаёте? О, Мерлин! — Признаю. — К вопросу о том, чего Вы не делали. — Обвинитель развернул новый пергамент. — Показания Амикуса и Алекто Кэрроу, взятых под стражу второго мая. Из показаний следовало, что заклятие Круциатус к ученикам применяла преимущественно мисс Малфой, а они, преподаватели, всячески этому препятствовали и неоднократно докладывали директору о её несдержанности. По трибунам прошёл шум. Кто-то выкрикнул одно слово, и его никто не остановил. — У меня есть журнал взысканий, — сказала Драко. По её просьбе конвойный достал из опечатанной папки её личный список, который она приберегла именно для этого момента и заранее подала секретарю. Пергаменты передали наверх. Она смотрела, как они плывут по рукам, и объясняла: для Кэрроу она вписывала одно, но на самом деле назначала обычные отработки. Фамилии из списка Отряда Дамблдора она переносила в конец очереди, где до них не доходили руки. За год таких записей набралось сто двадцать. — Это писали Вы? — Да. — Своей рукой. Без дат, без вторых подписей, без единой отметки о согласовании. — Пергаменты легли на стол. — Мисс Малфой, такое можно было расписать и на прошлой неделе. Драко открыла рот и бессильно его закрыла. Крыть было нечем. — Я готова дать показания под сывороткой правды. — В суде не используют сыворотку правды. Её действие можно подавить противоядием, чарами или окклюменцией, а ложное воспоминание она не отличает от истинного. Оставалось лишь тяжело вздохнуть. Тем временем обвинитель достал ещё один документ. Это была копия рапорта на имя директора, датированная концом марта, и внизу стояла её подпись. — Здесь Вы сообщаете о трёх учениках, задержанных при попытке проникнуть в директорский кабинет: Джиневра Уизли, Луна Лавгуд, Невилл Лонгботтом. — Пауза. — Подтверждаете? — Да. — Что с ними было дальше? — Им назначили отработку. — Какую? — В Запретном лесу под надзором Рубеуса Хагрида. — Ночью? В лесу, полном опасных существ? — Альтернативой был Круциатус в кабинете Кэрроу. — Какая жестокость! — зашушукались на трибунах. — Мне и самой назначили такую ещё на первом курсе. Это достаточно частая практика в Хогвартсе. — Вздор! — выкрикнул кто-то из собравшихся зевак. — Профессор Дамблдор бы не подверг учеников такой опасности! Драко с трудом подавила злобный смех. От бессилия у неё полыхали щёки. Кулаки дрожащих рук непроизвольно сжались. Дальше её спрашивали про отца — это была самая долгая и обстоятельная часть допроса. Каких людей он принимал в доме, в каком порядке, кто из них при этом молчал, а кто говорил. Драко отвечала односложно и чувствовала, как её медленно и очень вежливо разворачивают в нужную сторону. Наконец кто-то с третьего яруса сказал прямо: суд принял бы во внимание готовность подсудимой оказать содействие по делу Люциуса Малфоя, и это существенно повлияло бы на меру её наказания. Драко разглядывала свои руки, лежащие на подлокотниках между цепями. — Отец справится сам, — сказала она. — Я за него не в ответе. — Значит, Вы отказываетесь свидетельствовать о нём? — Именно. — Значит, Вам есть что скрывать? — Это значит, что я не собираюсь предавать своего отца, — выплюнула Драко. — Его Вы будете судить на его слушании. — Ваше положение незавидно, мисс Малфой, — гаденько ухмыльнулся обвинитель. — Я бы на Вашем месте не стал бы разбрасываться своими шансами. — Но сэр, — начала Драко своим самым протяжно-стервозным тоном, на который была способна, — Вы ставите меня в неловкое положение. Если я поддамся, то, может, и получу шанс на оправдательный приговор, но навсегда стану парией в обществе, предательницей собственного отца. Если нет, то всего лишь заключённой одной из сотен. В чём же для меня выгода? Гаденькая улыбочка сменилась злобным оскалом. Ей задали ещё четыре вопроса; на два у неё не нашлось ничего, а на два она ответила так, что лучше было бы промолчать. Она потеряла счёт времени. В какой-то момент Драко поймала себя на том, что считает блики на очках второго ряда — их было девять, — и что занимается этим уже давно. Ей всё равно нечего было сказать, чтобы изменить их мнение о себе в лучшую сторону. Они всё уже для себя решили ещё до того, как она ступила в этот зал. Приговором была её Метка. — Благодарю. Есть ли у подсудимой дополнительные доказательства или свидетели? Драко лишь хмыкнула. — В таком случае коллегия переходит к заключительному рассмотрению… — Я хочу дать показания. Голос пришёл сверху, и Драко узнала его раньше, чем успела запретить себе узнавать. Сердце пропустило удар. Зал притих. Перо секретаря замерло над протоколом. Кто-то из сливовых мантий спросил, кто говорит; голос назвал имя, и по ярусам прокатился шум, уже совершенно другого свойства. Его пропустили вниз. Он прошёл мимо кресла, старательно избегая её, отворачиваясь в сторону, и встал в трёх шагах перед ней лицом к Визенгамоту. Драко рассматривала рыжий затылок, новую мантию, которая, удивительное дело, не была мала ему в плечах, и красную полосу над воротником, которая на её глазах поднималась выше, к самым ушам. Секретарь спросил его полное имя, дату рождения и предупредил об ответственности за ложные показания. Рон всё подтвердил. — Я под протокол, да? Ладно. — Он откашлялся. — Она опустила палочку. — Мистер Уизли?.. — На Башне. Она опустила палочку и не стала этого делать, её уговаривал сам Дамблдор, и она отказалась. Не верите — спросите Гарри Поттера. Он там был и всё видел, он подтвердит. Это он мне рассказал. Пол ушёл у Драко из-под ног вместе с креслом и залом. Поттер там был. Поттер стоял где-то за спиной у Дамблдора и слышал каждое её слово, и знал об этом целый год, и молчал — и в Мэноре молчал, и в Выручай-комнате, и… — …сто двадцать записей, — говорил тем временем Уизли где-то очень далеко. — А про наказание спросите у моей сестры. Спросите, кто её сдал и куда её после этого отвели. — Мистер Уизли, суд принимает во внимание… — Я не закончил, — жёстко отрезал Рон. Наступила тишина. Драко смотрела на его затылок и не могла вдохнуть. — Весной в Малфой-мэноре её заставляли опознать Гарри. Она нас не выдала, хотя мы сидели под люстрой в трёх футах, а её собственный отец стоял рядом и требовал ответа. Я видел её лицо. — И как Вы можете это доказать? — Я готов предоставить воспоминания для Омута памяти, раз сыворотка правды для вас недостаточно хороша, — хмыкнул Рон. — И кстати, в ночь, когда убили Дамблдора… Кэрроу гнал мою сестру Круциатусами к стене, а Малфой сбила его с ног. Он всё-таки заметил. Через год, через лес, через Адское пламя — он всё это время помнил. — Что связывает Вас с подсудимой, мистер Уизли? Красная полоса дошла до самых ушей. — Это к делу не относится, — ответил он. Председатель после короткого совещания отпустил свидетеля, и на этом всё кончилось. Он повернулся и пошёл к выходу, по-прежнему не встречаясь с ней взглядом, а она смотрела ему в спину. Рон ни разу не оглянулся — ни у кресла, ни в проходе, ни в дверях, за которыми ждали журналисты. Наступил перерыв. За это время секретарь вызвал Поттера и Джинни Уизли и получил их показания. В Омут памяти опустили воспоминание Рона о Малфой-мэноре. Драко к проверке не допустили. После него наступило совещание, голосование, и — наконец! — — …признать действия совершёнными под принуждением, оправдать по предъявленным обвинениям и установить временный надзор до завершения семейного дела. Драко не могла поверить своим ушам. Дома мать плакала и смеялась одновременно, и целовала её в макушку, и говорила, что зря переживала. Драко никогда не видела её такой. Даже когда папа вернулся домой прошлым летом. Тилли суетливо зажигала свечи на торте. Их было восемнадцать. Он не оглянулся. Уизли всегда возвращал долги полностью. Значит, ей вручили подарок на день рождения — очень щедрый, но очень последний, — и на этом всё. Драко загадала заведомо несбыточное желание и задула свечи.

***

Маленькая неуклюжая сова влетела в открытое окно спальни и запуталась в развевающемся белоснежном тюле. Альтаир лениво повернул голову в сторону непрошеного гостя, пока Драко отвязывала от его лапы свежий выпуск «Пророка». Положив газету на стол, она дала филину лакомство и принялась за сову. К её лапе был привязан крошечный конверт.       «Малфой,       Я вспомнил, что должен тебе партию. Если сможешь, приходи сегодня в четыре в ‘Дырявый котёл’.       Р. У.       P. S. Поддаваться не буду». Написано письмо было кривым почерком, судя по кляксе, перо на одной из точек сломалось от сильного нажима, а второе предложение было исправлено, о чём свидетельствовал жирный зачёркнутый кусок под надписанной строкой. Чернила последней строчки были другими, словно в последний момент её приписывали впопыхах. За восемь месяцев из всего, что было в том письме, он ответил только на её глупый постскриптум. Но пересидеть дома было выше её сил. Она сама не заметила, как прошёл день. До встречи оставались жалкие минуты. Новая палочка приятно оттягивала карман тонкой летней мантии, и пусть Драко всё никак не могла привыкнуть к её виду — чёрный орех, боярышник в этот раз её не выбрал, — она отлично ложилась в руку и безукоризненно слушалась. Рядом с ней лежала аккуратно сложенная министерская бумага, которую полагалось носить при себе и предъявлять по требованию (этого пока ни разу не случилось). Из-за временного надзора сейчас она могла перемещаться только по министерским каналам: каминам и порт-ключам (которых ей не выдадут). Убедившись, что мама занята в саду розами, Драко зачерпнула летучий порох и бросила его в камин: — Косой переулок. В этот погожий субботний день в «Дырявом котле» было много народу. Несколько выпивох за стойкой. За столиками сидели пёстрые компании по два, три, четыре человека. Пара молодых ведьм, сплетничавших над куском яблочного пирога с чаем, да пожилой волшебник с тарелкой ароматного — совсем не по стоявшей жаре — рагу. Волшебная Британия радовалась окончанию войны и наслаждалась летом. Страшно представить, сколько в Косом переулке будет людей, когда разошлют письма из Хогвартса на следующей неделе. Посетители паба украдкой на неё косились, но усиленно делали вид, что не узнали её. Как же. Судебный процесс над Пожирателями Смерти лишь набирал обороты: постепенно переходили к самым одиозным последователям. Разговоры в пабе сошли до громкого шёпота, слова которого было невозможно разобрать, но и не обращать на него внимания тоже. Бармен провожал её долгим взглядом, не переставая натирать кружку. Рон нашёлся за столиком у дальней стены — не в самом центре, но прямо напротив входа — с уже разложенной доской. Сердце Драко забилось чуть быстрее — они не встречались в одном помещении с битвы в Хогвартсе. Ну, то есть, встречались, но не так, и не намеренно, и она не знала, что он рядом, и общалась она в последний раз лишь с его затылком, а значит, это не считается. Он увидел её сразу, однако поднялся с таким опозданием, словно только теперь вспомнил, что в подобных случаях полагается вставать, на полпути словно передумал и завис в воздухе. Помешкав долю секунды, он всё же выпрямился и задел ногой стол, отчего тот пошатнулся. Некоторые фигуры попадали и принялись громко его отчитывать, как маленького. Рон покраснел до кончиков ушей. Лучше бы просто сидел, право слово. — М, — поперхнулся он. — Малфой. — Уизли, — кивнула Драко и села напротив. Взмахом палочки он быстро вернул возмущённые фигуры на места. Это была обшарпанная доска с трещиной наискось и облезлыми, щербатыми шахматами. Должно быть, именно та, что досталась ему от деда. И фигуры, и Рон смотрели на неё с большим вниманием. — Выпьешь? — Нет. — Ладно. Мимо прошла официантка с подносом. От стойки раздался хрипловатый, пьяный смех. Драко одарила выпивох презрительным взглядом и повернулась обратно к столу. — Тебе белые, — сказал Рон слишком громко и развернул доску, заполняя неловкое молчание. В её голове роились вопросы, а слова крутились на языке. Ей столько хотелось сказать, что она не могла выдавить ни звука. Вместо этого Драко сделала медленный вдох, собираясь с мыслями, и осмотрела своё войско. Белая королева поймала её взгляд и сделала аккуратный книксен. — Пешка с дэ-два на дэ-четыре. Пешка помедлила. Секунду или две она стояла, задрав к Драко облезлое лицо, и только после этого, наконец, пошла. Эта скверная задержка напоминала непослушную мамину палочку. Игра обещала быть непростой. — Эф пять. — Опять? — уныло спросила чёрная пешка. — Иди давай. Фигура понуро подчинилась. Первые три хода они не разговаривали друг с другом. Зато шахматы — ещё как. Они переговаривались вполголоса, освистывали противника и всячески задирались. В целом, это напоминало Драко посиделки дедушки Абраксаса с друзьями — их глупые шутки и притворные потасовки. Драко назвала свой ход. Белый конь выслушал распоряжение, поклонился и остался на месте. — Конь на цэ три, — повторила она. — Как будет угодно, мадам, — сказал конь и поплёлся в указанное место. — Они у тебя всегда такие? — Ага. — Уизли даже не поднял головы. — Дедушка их столько лет гонял, что они теперь считают себя самыми умными. Не обращай внимания. — Твой конь только что назвал меня мадам. — Ну а как ему тебя называть. К шестому ходу у них завязался какой-никакой разговор. Драко было необходимо обсудить хоть какой-нибудь пустяк, чтобы заглушить неуместные вопросы в своей голове. — Ну что, готов к школе? Слон на е два. — Нет, я не поеду, — потёр Рон шею. — У нас с Гарри начинается стажировка в аврорате. Только Гермиона решила сдавать Ж.А.Б.А., но кто бы сомневался. Дэ семь на дэ шесть. Драко скептически приподняла бровь: — И вас туда берут без диплома? — Думаю, мы доказали, что вполне способны завалить разных уродов, — невесело хохотнул он. — Кингсли сказал, что первый год — это просто бумажки и беготня. А ты? — В школу я больше не вернусь, — протянула Драко, глядя пустым взглядом на доску. — Но нам разрешили сдать экзамены перед специальной комиссией осенью. Ферзь на дэ три. Королева обернулась к ней с недоумённым взглядом: — Мадам уверена? — Мадам уверена. — Мадам угодно поставить на дэ три ферзя, — цокнула королева. Она задрала нос и нарочито медленно двинулась к центру. — В открытую позицию. При нерокированном короле. — Иди-иди. — Разумеется, мадам. Белый король негромко кашлянул. — А тебе чего? — Ничего. Просто хотел бы отметить, что рокировка всё ещё возможна. — Без тебя разберусь. — А потом? — прервал их Рон. — А потом ничего. Меня никуда не возьмут, Уизли. Ни в Министерство, ни в Мунго, ни в подмастерье к приличному волшебнику. Фамилию Малфой теперь вычёркивают из всех списков, не дочитав второй слог. Она сказала это своим лучшим скучающим тоном. Рон пристально посмотрел на неё, словно о чём-то задумавшись, и лишь сказал: — Страшно, наверное. Драко чуть не уронила ладью, которую как раз собиралась поправить, и ладья немедленно потребовала, чтобы её не хватали. — Но ты-то разберёшься, — добавил он, слегка покраснев. — Здорово ты тогда в суде отделала обвинителя. Пауза затянулась. — Знаешь, почему ты не загремела в тюрьму? — вдруг спросил Рон. — Я всего лишь под протокол сказал правду. Она была за тебя. — Он взял пешку и поставил обратно, не сходив; пешка обиделась. — Но это не то же самое, что простить. Драко очень медленно выпрямила спину. — Это так сложно… Я три месяца сижу и пытаюсь понять, как это вообще делается, — тихо говорил он, отчего становилось только хуже. После короткой паузы он добавил почти обречённо: — Билл ест мясо почти сырым. Ты знала? Он теперь так ест. Флёр говорит — это нормально, он говорит — это нормально, и все за столом говорят, что это нормально, но смотрят в свои тарелки. — Понимаю… — Ничего ты не понимаешь, ты его не видела. — Он всё-таки поднял голову. Ей хотелось спрятаться от его пронзительного взгляда, но Драко мысленно приказывала себе быть сильной. Она так много пережила, сможет и это… Наверное. — Мама со мной после суда четыре дня не разговаривала. Не орала, не ругалась — лучше бы орала! Хотя она и не может, все глаза по Фреду выплакала… Три месяца прошло, Драко. Три месяца, а легче не становится. Он как будто сам не заметил, что назвал её по имени, но сейчас для Драко это было сродни пощёчине. — Я всё думал, стоит ли мне идти на твой суд. Ходил и думал, что ты это заслужила… Я и сейчас иногда так думаю. И тут её наконец прорвало. — Ну так и не прощай, — сказала Драко с ядовитой любезностью. — Тебя никто не заставляет. Дверь вон там, за стойкой направо. Я даже никому не расскажу, что ты приходил, — сбережём репутацию обоим. — Малфой… — Нет уж, я договорю! Ты ведь не прощать меня сюда пришёл, а посмотреть, как я доживаю. — Она подалась вперёд. — Это у вас семейное? Набили полон дом калек и всяких горемык, всех подбираете и кормите. Вот и меня подобрал. Утешительный такой трофей: Малфой без имени, без денег и без будущего. Очень удобно себя чувствовать хорошим человеком, Уизли? — Не неси чушь! — хлопнул он ладонью по столу. Шахматы испуганно подпрыгнули и начали озираться. — Ты не приблудная и никогда ею не была, хватит прибедняться. — Мадам, — подала голос белая королева, — рокировка. — Замолчи. Она посмотрела на свои руки и сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь. — Я не умею по-другому, — вдруг призналась Драко. — Правда не умею, только вот так. Меня научили говорить гадости, но произношу-то их в итоге я… — Она положила руки на стол. — Извини. Уизли смотрел на неё очень внимательно и не перебивал. Наверное, ей стоило на этом остановиться. Драко так и собиралась, но вместо этого услышала собственный голос: — Я ходила в совятню каждое утро в шесть двадцать, весь триместр после Рождества. На лестницах в это время никого нет, я вставала в темноте и поднималась в Западную башню, и смотрела на пустую жёрдочку, и спускалась к завтраку. — Малфой… — Я подписалась на «Пророк», потому что там печатали списки. — Она смотрела на трещину в доске. — Я научилась находить букву «У» за полсекунды. Каждое утро, пока глаза ищут, у меня по шее ползёт холод, и вот я сижу и думаю: сейчас. Вот прямо сейчас я узнаю. А может, и не узнаю, мне бы всё равно никто не сообщил. Мне некого было даже спросить. В зале стало шумно, и это, пожалуй, спасало. — В марте я перестала ходить, потому что больше не могла выносить эту пустоту. — Она наконец подняла глаза. — Вот и всё. Теперь ты знаешь. Можешь пользоваться. — Чем пользоваться? — тихо спросил Рон. Драко не нашлась с ответом и заметила, что у неё жжёт глаза. Она задрала подбородок, как учил отец, и стала очень внимательно рассматривать балку над стойкой, пока это не прошло. Рон молчал, и молчал долго, и не лез. — Ходи, — сказал он наконец. — Твой ход. — Ладья на дэ один. Она пошла молча. Следующий её ход был таким же скверным. Драко перестала думать об игре, а её приказы с готовностью исполняли. Лишь тогда до неё дошло, что фигуры перестали с ней спорить. Её жалели даже зачарованные шахматы. — Я вот что думаю, — сказал Рон, не поднимая головы от доски. — Ты вела себя как мразь… — А ты как придурок! Он не обратил на неё внимания: — …Все семь лет, а последние два — особенно. Я так думал тогда, думаю и сейчас, и врать, что нет, не стану. — Я и не прошу. — Ага. — Он провёл пальцем по трещине на доске. — Только однажды я взял и представил, приходит кто-нибудь ко мне и говорит: чини шкаф, Уизли. Не починишь до лета — убьём Джинни. И маму. И братьев заодно, чтоб ты внимательнее слушал. Драко не шевелилась. — И вот я сижу и честно пытаюсь понять, что бы я сделал. — Он пожал плечами. — Чинил бы. Чинил бы, конечно, и не спал, и впустил бы кого угодно, а потом бы с этим как-нибудь жил. Я себя знаю, Малфой, я за своих кому угодно горло перегрызу, даже если они ведут себя, как мудаки, как когда-то Перси. Так что я тебя понимаю… — Ты бы придумал что-нибудь другое, — возразила Драко. — Такие, как ты, всегда что-нибудь придумают. — Не придумал бы, — покачал он головой. — Мне просто повезло с семьёй, Малфой. Я ведь их тоже не выбирал. А тебе пришлось разрываться между своими и всем остальным. Конь на цэ шесть. Конь молча послушался. Все фигуры притихли и развесили уши. Нечасто им доводится подслушать такие интересные разборки. — От этого не легче, если что. Но я это понимаю. Драко смотрела на доску и не видела ни одной фигуры. — Твой ход, — напомнил ей Рон. Партия пошла дальше. Это было единственное, на что они сейчас были способны. Каждый из них пытался во что бы то ни стало не ступить на скользкую территорию неудобной, постыдной, болезненной правды. Не ровен час, сорвёшься. Впрочем, Драко была уже на грани того, чтобы добровольно броситься в бездну. — Я не смогу привести тебя в Нору, — сказал он через несколько ходов. — Ни в этом году, ни, наверное, в следующем. Не знаю когда. Может, никогда. — Я и не просилась. — Я к тому, что если ты решила, будто я всё для себя разложил по полочкам, — он мотнул головой, — то нет. Да и как я мог? В доме всё ещё живёт призрак Фреда — фигурально, конечно, — добавил он с невесёлым смешком. — Он бы ни за что не стал привидением… В общем, я вообще ещё ничего не решил, кроме как прийти сюда. — И зачем? — Поиграть в шахматы. Драко поняла, что это единственный ответ, который у него есть, но, по крайней мере, он был честным. Ходов десять они молчали, но молчание стало каким-то другим. Более осязаемым, важным, что ли. В камине потрескивало, и Драко с некоторым запозданием заметила, что ей тепло. Одна мысль всё никак не соглашалась заткнуться. Ей было необходимо её озвучить, даже если всё в ней кричало против этого. — Насчёт поцелуя, — сказала Драко, мысленно скривившись от того, что у неё слегка дрогнул голос. Рон напрягся, резко расправив плечи. — Что? — Можешь считать, что его не было. Я серьёзно, — тараторила она, не давая себе возможности запнуться. — Я всё понимаю: весь мир горел. У тебя через пять минут… В общем, всякое бывает. Я не собираюсь это обсуждать, я никому не сказала и не скажу. Рон резко, решительно мотнул головой: — Нет. — Что «нет»? — Я не жалею. — Он потёр лицо ладонью, тяжело вздохнул, и его плечи сникли. У него покраснели уши, а Драко была этому до нелепости рада. — Конь на бэ четыре, — сказал он немного погодя. — Я всё лето думал, что мог успеть. Что, если бы я оказался там раньше? Может, я мог бы спасти Фреда? Считал каждую минуту. Где я был, куда бежал, сколько потерял на лестнице. Раз пятьсот пересчитал. По спине Драко пробежал холодок. Сердце болезненно сжалось. Но обо всём этом знала только она — внешне она сидела с прямой спиной и бесстрастным лицом, чтобы себя не выдать. — А потом до меня дошло: я же там был. — В смысле? — Я уже там стоял, когда всё случилось, в трёх шагах. Стена бы в любом случае взорвалась. Никто тогда не знал, что она взорвётся, никто ничего не мог сделать, и я в том числе, потому что я, чёрт возьми, там был! — Он повёл плечом, словно стряхивая это воспоминание. — Эта минута ничего бы не изменила, ни в какую сторону. Она смотрела на него и не могла ничего сказать. — Я бы ни за что не променял ту минуту, — опустив глаза, добавил Уизли. — Твой ход. — Ладья на эф один, — тут же приказала Драко, чувствуя, как краснеют её щёки. Рон нахмурился: — Слушай, чего у тебя руки трясутся? На языке уже крутился колкий ответ. Раньше она бы огрызнулась. Но вместо этого Драко положила ладони на стол, потому что прятать их было уже поздно и, если быть честной, незачем. — Долгий Круциатус. Мелкая моторика ни к чёрту, целитель говорит, может пройти, а может нет. Ну, мне повезло больше, чем родителям Лонгботтома, — с притворным равнодушием пожала плечами Драко. — От… — Да, от него самого. Это было моё наказание за то, что вы сбежали. Лицо Рона стало жёстче, а между бровями залегла глубокая складка. Он приказал своей пешке подвинуться, и в этот раз она молча послушалась его команды. — У тебя дома пытали Гермиону, а я сидел в подвале, в двух футах под ней и ничего не мог сделать. Я бы так же орал, если бы там была Джинни. Или Гарри. Это не… — Он дёрнул плечом. — Я думал, тебя у себя дома не тронут. К счастью, он не сказал «прости» и не полез её жалеть. Этого бы Драко точно не вынесла. Он задумчиво смотрел на её руки, и лицо у него было такое, что она отвела глаза первой. Тишина становилась невыносимой. — Тебя за это сожрут, — тихо сказала она то, что не давало ей покоя с секунды, как она вышла из камина. — Тебя только взяли в аврорат, ты герой войны. А я бывшая подсудимая с Меткой, которую оправдали восемью голосами против семи. И то не от всего сердца. Тебе не дадут аттестацию, Уизли. Если завтра в «Пророке» выйдет колдография этого стола, тебе конец. — Понимаю. — Ничего ты не понимаешь. — Малфой. — Он поднял голову и встретился с ней взглядом. В его глазах читалась такая решимость, что Драко не могла бы оторваться, даже если хотела. Но она лишь потакала своей слабости. — Я уже давно всё просчитал и сижу тут не случайно. И тогда до неё дошло. Она почувствовала себя такой же заторможенной, как эти старые фигуры и чужая палочка. Он мог написать куда угодно, позвать в любой пустой чулан в любом конце страны, где их не увидела бы ни одна живая душа. Но Рон выбрал общественное место в разгар субботы и сел лицом к двери. Он не прятал её и не прятался. — Уизли, — начала Драко и не нашла, чем продолжить. Он вдруг отчаянно смутился и заговорил в доску: — Ты там написала… ну. В том письме. Что я, типа… — Забей, я его написала только потому, что думала, что оно не дойдёт, как и другие… — Были другие? О чём? — Неважно. — Очень даже важно! О чём? — Ещё большие пустяки, чем в том, что дошло. — Значит… — тяжело сглотнул Рон. — Значит, ты не имела в виду то, что написала? Драко опустила взгляд на фигуры. Белая королева стояла на дэ три, скрестив руки на груди, и смотрела на неё снизу вверх с выражением, которое ей совершенно не нравилось. — Нет, письмо было искренним. Но… Забей, это ничего не значит. Я сама сто раз пожалела, что отправила его. — И не сказала бы тех слов? Драко не нашлась, что ответить. Они молчали так долго, что она успела пожалеть вообще обо всём на свете. Рон достал из кармана сложенное, потрёпанное, измазанное грязью письмо. Сгибы местами порвались, а уголки загнулись. Он развернул его и быстро пробежал глазами по строчкам. — Знаешь, мне такого никто никогда не говорил, — сказал Рон наконец. — Когда оно пришло, я был на таком дне… Оно меня вытащило. Ты меня вытащила. И опустил ладонь на её руку, лежавшую на краю доски. Она была тяжёлая, горячая и вся в мелких белых рубцах, какие-то закручивались в спирали, другие скорее напоминали насечки. Драко перестала дышать. Он не сжал её пальцы, не переплёл их и вообще, кажется, никак это не обозначил — просто накрыл сверху. — Не привыкай, — выдавила Драко. — Как скажешь. Ну. Живой вроде, — усмехнувшись, отозвался Уизли и, не убирая руки, объявил: — Конь берёт на дэ три. Чёрный конь снялся с места, и белая королева лишь успела повернуться к Драко и злобно воскликнуть: — Я предупреждала! — а затем всадник снёс ей голову под восторженный вой чёрных пешек. — Шах, кстати, — по-настоящему широко улыбнулся Рон. В последний раз это было так давно. Она и забыла, каким он бывает милым, когда улыбается. Но всё же это не помешало ей возмутиться: — Ты!.. — Я предупреждал, что поддаваться не буду. Драко с трудом оторвала взгляд от его смеющихся глаз, от веснушчатой руки на своей и перевела его на доску. Ей нужно было найти какой-то выход. Она не собиралась так просто сдаваться! Ну же… И нашла. — Слон берёт на дэ три. Ощутив приближающийся проигрыш и почуяв надежду, шахматы не стали с ней пререкаться. Слон побежал на указанное место, сбил коня — и уставился вдоль диагонали прямо на чёрную пешку эф пять, ту самую, которую Уизли двинул первым же ходом. За ней открывалось укрытие его рокированного короля. Ферзя ей это, конечно, не вернуло и проигранной позиции не спасло. Но теперь между её слоном и чужим королём стояла одна пешка, и впервые за много ходов Драко было чем заняться. — Хм, — переводил Рон взгляд с диагонали на Драко и обратно. Партия тянулась ещё долго, гораздо дольше, чем следовало. Трижды ей предлагался размен, и трижды Драко уводила фигуру в сторону, оставляя себе позицию похуже, зато могла потянуть время. Разумеется, он заметил. А когда через несколько ходов подвернулся ещё один размен, Рон впервые не предложил его сам. У всего есть конец, и в этой партии её поджидал мат. — В следующий раз я тебя разнесу, — сказала Драко, взмахом палочки собирая обратно шахматные фигурки. Он широко улыбнулся: — Значит, будет следующий раз? — И имей в виду, — скрывая смущение, добавила она. — Поддаваться не буду. — Разумеется, — сказал Рон. Руку он так и не убрал. Ни он, ни она не сказали об этом ни слова. Под его ладонью её рука почти не дрожала.