Прелюбодеяние – комната без окон

В комнате без окон, свет тусклый и гнилой,

Встречались души грешников за опасной игрой.

Кольцо на пальце — знак чужой любви,

Он прятал в сердце тёмные огни.

Запах прелюбодеяния, сладкий и сырой,

Предательство и похоть, как тупик немой.

Сообщники в паденье, грешники во тьме,

Разложение тел, души, как в страшном сне.

Кольцо в кожу врастало, кровь лилась рекой,

Запах стал преследовать, мучая покой.

В зеркале явилось отражение, страх сковал,

Любовница мертва, он без вести пропал.

* * *

      Они встречались в комнате без окон. Желтоватый, немного мутный свет падал с облупленого потолка и освещал их грешные тела.       Сырой запах гнили стоял там всегда то ли от старого ковра, пропитанного влагой, то ли от стен, покрытых пятнами плесени. Никто из них не замечал этого, потому что оба приходили сюда не ради комфорта.       Её обручальное кольцо оставляло красный след на пальце: она всегда снимала его у порога почти с наслаждением, будто сбрасывала чужую кожу. Его телефон лежал выключенным, экраны — как черные зеркала, отражающие только их искажённые лица и разгоряченые тела.       Их близость не была похожа на любовь — в ней не было ничего живого. Это напоминало скорее телесный обмен жидкостями, липкий, с отчаянием, как будто они оба утоляли жажду тухлой водой. Каждый поцелуй отдавал горечью, каждый вздох признанием в том, что они предают всё, что у них есть. Животная страсть, блуд без намеков на нечто возвышенное — на любовь. Жажда, животная, дерзкая, лишь бы скорее закончилось, все происходило на автомате. Притворные вздохи и стоны женщины, противное оханье мужчины и гортанные звуки, которые были похожими на рык зверя.       После — тишина. Затяжка дыма по очереди, чтобы расправить лёгкие. Они не говорили, потому что знали: любое слово сделает связь ещё отвратительнее. После перекура он заглаживал влажными ладонями редеющие волосы и припечатывал к потной голове. Она натягивала платье с рваными швами и пахнущее чужим потом. Он молча наблюдал, как она надевает кольцо обратно на палец с той же лёгкостью, с какой надевают маску покойнику. Без лишней мимики, без эмоций. Сначала выходила она, за ней тут же выходил он. Они расходились по разные стороны улицы, не оглядываясь.       Всё это продолжалось месяцами. Чем дольше, тем грязнее казалось прикосновение. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что ему приятно не само женское тело, а чувство падения, ощущение гнили, которая разъедает его изнутри. Мысли извращенца, не так ли?       Они были не любовниками — они были сообщниками в преступлении против самих себя. Грешники. И чем сильнее тянуло друг к другу, тем больше оба понимали: это не страсть, не желание — это разложение.       Когда они расходились, в комнате оставался запах — сладковато-мерзкий, такой, что казалось, будто стены тоже знали об их прелюбодеянии и медленно гнили вместе с ними.       Однажды он заметил, что запах остался с ним. Неважно, где он был: в метро, на лестничной площадке, даже дома рядом с женой в ноздрях стояла та сладковато-гнилостнвя вонь, которой всегда была пропитана их комната. Сначала он списывал на воображение, но потом и жена начала морщиться:       — От тебя пахнет… странно.       Она не знала, что именно это за запах, но он чувствовал. Стены их тайного логова впитались в его кожу.       Ей же, напротив, стало сниться, что кольцо не снимается. Она тянула его с пальца, а оно врезалось в плоть, врастало, оставляло кровавые борозды. Утром на подушке она находила багровые следы, хотя палец был цел. Она прятала это от мужа, но чем дольше тянулось их тайное сожительство, тем сильнее металл жёг её кожу.       И всё равно они продолжали встречаться.       Продолжали предавать.       Продолжали разлагаться.       А потом случилось то, что не имело объяснений.       Он проснулся ночью рядом с женой и увидел в зеркале напротив кровати не своё лицо, а её — любовницы. Она смотрела из отражения прямо в глаза, и улыбка у неё была липкая, будто запачканная грязью. Он вскрикнул, но отражение не исчезло.       На следующий день её нашли мёртвой. Кольцо вросло в палец так глубоко, что его не смогли снять даже в морге, пришлось распиливать. Муж поклялся, что не видел ничего подозрительного.       А он сам в ту же ночь вернулся в комнату без окон. И стены встретили его знакомым запахом. Только теперь они дышали — тяжело, влажно, будто эта комната наконец признала его своим.       Он понял: расплата ещё не закончилась. Она только началась.       Дверь захлопнулась. Влажный воздух ударил в лицо, и он понял: запах стал сильнее, густой, почти осязаемый. Он словно шагнул внутрь чьих-то лёгких.       Пол лип к ботинкам. Ковер, раньше просто старый и потертый, теперь казался измазанным грязью. Из-под тряпья сочилась тёмная жидкость. Он хотел отпрянуть, но ноги увязли, будто в смоле.       Стены шевелились. Он кричал. Просил прощения. Плесень расползалась узорами, напоминающими лица — и все они были её лицом. Его любовницы. Она улыбалась с каждой трещины, с каждого потёка, с чёрных углов.       — Ты ведь знал, что это грех, — прошептали голоса, и звук был в его голове, в ушах, под кожей.       Он закричал, но голос сорвался. Попытался вырвать ноги, но пол уже впитал его по щиколотку. Потом по колени. Потом выше. Руки цеплялись за все, что попадалось. Но липкая, тягучая масса оказалась намного сильнее. Чем сильнее он рвался, тем крепче его держало.       В последний миг он успел взглянуть в зеркало, висевшее на облупленной стене. Там он увидел не себя. Его отражением была она, мёртвая, с вросшим в плоть кольцом, с пустыми глазами. Она смотрела прямо на него, и её губы шевельнулись:       — Теперь мы одно.       Пол закрыл его рот, грудь, глаза. Комната вдохнула глубоко, сыро и жадно. И после этого запах стал тише.