Гордыня – идол из плоти

      С детства Бэт была особенной. По крайней мере, так ей внушали. Мать гладила её роскошные длинные волосы и говорила: «Ты у меня красавица, ты рождена сиять». Учителя подмечали её ум и усердие, соседки шептались: «Из этой девочки вырастет нечто большее, чем из наших». Подруги мамы с восхищением смотрели на нее и приговаривали: «Будущая королева».       Сначала это было приятно — быть не такой как все, быть лучше, чем другие. Потом стало привычкой.       Бэт видела, как другие девочки старались подружиться с ней, делились игрушками и дарили конфеты, а она принимала это как должное, не утруждая себя лишними раздумьями. Девочка видела, как учителя хвалили её рисунки и рассказы, она и не думала что может быть по-другому, ведь она — лучше всех. Бэт перестала слышать голоса тех, кого не замечали.       Чем старше она становилась, тем сильнее понимала: мир склоняется к её ногам. Ей это нравилось. Подростковые взгляды мальчишек, ссоры подруг из-за её дерзких выходок, вздохи взрослых женщин, которые замечали её красоту — всё это укрепляло в ней мысль, что она стоит выше на голову.       Но где-то глубоко внутри оставалась щель. Она знала, что её «особенность» — не её заслуга. Красота дана, ум подарен, обожание навязано. Но признаться в этом самой себе было невозможно. Проще было одеться в ледяную броню превосходства и шагать сквозь мир так, будто он создан лишь для её взгляда. Она привыкла, что все падали к ее ногам, как к королеве.       Сначала это была игра. Она улыбалась холодно, взгляд свысока, проверяла, как люди будут реагировать, она ведь была уверена, что несчастные людишки не стоили ее мизинца.       Но игра быстро превратилась в правило.       Она училась наслаждаться их завистью, их робостью, их унижением. В каждом дрожащем взгляде видела доказательство своей власти. В каждом молчании — признание своего трона.       А внутри росла пустота. Чем выше она забиралась на трон, тем больнее было падать. Но юная леди этого не хотела понимать.       Она не любила и не умела быть любимой. Дружбы для неё не существовало — только поклонение. Подружки — верные служанки. Даже мать стала для нее просто ненужной старухой. Любовь казалась слабостью, ведь любовь ставит двоих рядом. А рядом с ней никого быть не могло.       Так Бэт и стала не человеком, а фигурой, идолом. Каждое слово восхищения ложилось на неё, как новый слой камня. И вот уже в глубине больше не было ни девочки, ни девушки — только тень, распухшая от гордыни.       Она шла, и каждый шаг оставлял след в воздухе — не пыль, не запах, а отпечаток холодного презрения.       Бэт была молода и красива. Красота её была как остро наточенный нож: блеск завораживал, но стоило приблизиться, и резало до крови. Она знала это. Жила этим.       Гордыня шла впереди неё. Она словно обволакивала комнату раньше, чем Бэт успевала войти: взгляды людей сразу гасли, улыбки съеживались, голоса тонули в вязком молчании. Никто не смел спорить, никто не смел даже смотреть слишком долго.       Она привыкла считать себя выше. Выше всех — подруг, учителей, прохожих, мужчин, смотревших с жадностью, собственной матери. Их жадность только разжигала её ледяное удовлетворение. В ней не было тепла, только холод, сладкий и тягучий, как мед, оставленный на солнце.       С каждым днём гордыня становилась плотнее, липла к коже, проникала внутрь. Она уже не шла впереди — она была самой Бэт. Люди видели её лицо, но ощущали только туманное, давящее превосходство. Она больше не девушка — она идол, обитый плотью.       Но идолам поклоняются лишь до поры. Потом их свергают.       И однажды она заметила: в зеркале отражение смотрит не с восхищением, а с ненавистью. В собственных глазах она увидела то, что заставляла чувствовать других — унижение. Отражение будто шептало: «Ты не королева, ты жалкое существо. Ты пустая оболочка, раздутая собственной гордыней».       Липкая тьма, всегда ходившая впереди, шагнула прямо в неё, и стало ясно — гордыня никогда не была её силой. Она была её проклятием.       С этого дня люди перестали её замечать. Их взгляды проходили сквозь неё, словно через прозрачное стекло. Слова рассыпались серым пеплом. Мир больше не признавал её существования. Она не проронила и слезинки, когда стояла у гроба матери. Даже там, даже в этот ужасный момент она ждала восхищённых взглядов, открытых в недоумении ртов мужчин и женщин. Все должны были поклоняться ей, любоваться и молчать. Но этого не случилось. Её никто не замечал, Бэт это понимала и горела изнутри, варилась в собственном соку. Её время ушло. Красота вместе с ним.       Прошло пять лет. Она жила уединенно в доме, который остался от матери. Ни живой души не было рядом. Все цветы завяли, ощущая тот яд, который она выпускала незаметно.       Осталось только зеркало.       Сначала оно отражало её как прежде, но взгляд там был чужим — холодным, прицельным, как нож в руках хирурга. Затем отражение стало медлить, отставать, шевелить губами без звука. Оно жило отдельно, словно ждало момента.       И он настал.       Стекло дрогнуло, потекло, будто было жидким. Из глубины вышли руки, гладкие, мраморные, с чернотой в распухших венах. Они схватили её за лицо, и кожа на щеке онемела, словно прикасалась к льду. Она хотела оттолкнуть их, но собственные руки приросли к телу, стали неподвижными, как восковые.       Отражение потянуло её к себе. Губы зеркальной Бэт шевелились, но в них не было слов, только беззвучный смех. Она почувствовала, как плоть соскальзывает с неё, как платье, и втягивается внутрь стекла. Лицо, глаза, кожа — всё растворялось в отражении, пока снаружи оставалась лишь пустая оболочка: застывшая, холодная, с распахнутыми глазами, в которых уже не было ни души, ни жизни.       По ту сторону зеркала она осталась живой, но не собой. Там, в вязком искаженном мире, отражение смотрело на неё сверху вниз, и в этом взгляде было всё то же презрение, которым она когда-то жгла других. Теперь ей оставалось одно — вечно гнить в стеклянной темнице, самой стать отражением.       Дом превратился в пустующую клетку, двери всегда были открытыми, а люди, проходя мимо дома, заглядывали и видели пыльное зеркало в пустом, мертвом доме, иногда вздрагивали, ловя краем глаза, как за их спиной мелькает женская фигура. Слишком гордая, чтобы умереть. Слишком проклятая, чтобы жить.

* * *

Говорят, её зеркало до сих пор стоит в заброшенном доме, покрытое пылью и паутиной. Но иногда стекло блестит так, будто его только что протёрли.

И если задержаться перед ним сл

ишком долго — отражение моргнёт. Но не стоит долго смотреть…